Южный Урал, № 1

— Ух, хватит! — вскочила со скамьи Варварка, когда невмоготу стало это дивное томление. Она вдруг взвизгнула, топнула козловыми башмаками и поплыла по горнице, пошевеливая плечами. Дед вскочил из-за застолицы и лихо завертелся перед молодайкой. Откуда что и бралось? Старик вертелся перед нею, приседал, повёртывался молодо, хлопал в такт ладошками. И особенно лихо выходило у него, когда он, подбрасывая колено, ударял под ним в ладошки. Пол ходуном ходил под крепкими чоботами. Варварка, отступая перед бравым стариком, манила его к себе и, смеясь беззвучным смехом, трепетала мелкой дрожью всего тела…

В избе потемнело, предметы приняли смутные очертания, дед стукнул последний раз каблуками и устало отвалился на скамью.

— Ну, сборола!

В оконце заглянул золотой серпик месяца: он выплыл из-за осокорей и клонился к Атач-горе, которая тёмным силуэтом виднелась в оконце. В горенке стало тихо, так тихо, что слышно было дыхание. И вдруг среди этой благостной тишины раздался тихий плач. Плакала Варварка.

— За нелюбимого выдали замуж. Пляшу, а сердце скорбит. Ух, и скорбит, дедушко! — пожаловалась она: — Грешница я, великая грешница. Всё сильнее и сильнее люблю его. И закон порушила и люди насмехаются. Мне бы родиться в другом месте, где народ добрее. Люблю я всё красивое: цветы во степи, яркие платья и добрые песни!

Она с глубокими вздохами всхлипывала, постепенно стихая.

— Уймись, Варварушка! — сердечно утешала её бабушка. — Уймись, радошная…

В темноте смолкло и раздался грустный мечтательный голос Варварки:

— Мне бы умереть, бабушка, или русалочкой стать!

— Что ты! Что ты! Господь с тобой, к ночи несуразное да нечистое говоришь! — испуганно зашептала старуха, творя крестное знамение. — Угомонись, молодка!

Дед покрутил головой:

— Грех один!

Но Варварка не унялась, она захрустела пальцами и сказала:

— Ну, тогда мне под солнышком, как тучка растаять!..

Бабушка вздула огонёк, засветила маленькую лампочку. Варварка сидела в уголочке красивая и мрачная. В глазах её была безбрежная скорбь. И впрямь сейчас она походила на русалку. Казачка поднялась, поклонилась старикам:

— Ну, прощайте. Благодарствую за угощение! Не обессудьте молодую! — примирённо обронила она.

Казачка подошла ко мне, провела по моей щеке горячей рукой.

— Гляди, голубок, никогда не упускай своего счастья! — вздохнула и тихо вышла из избушки…

— Хороша бабёнка. Бог только доли путёвой не даёт! — после долгого раздумья сказал дед и полез на «кошачью горку». Было и без того душно, но он с наслаждением растянулся на горячей печке и притих.

4. СВЕРСТНИКИ

Утром бабушка переодела меня в поношенные плисовые штанишки, дала замашную рубашку, а мои добрые козловые сапожки и шапку упрятала в окованный сундук.

На улице меня давно поджидали ребята. Усевшись на земле в кружок, они с жаром слушали рассказы Митяшки. Белобрысый вихрастый казачок с лукавыми глазёнками горячился, размахивал руками. Завидя меня, он крикнул:

— Иванушко, иди, иди, присаживайся на лыцарскую раду!

Я мигом уселся вместе со сверстниками, которые глазами дали понять: «Помалкивай, Митяшка растабары пускает»…

Подняв вдохновенное плутовское лицо, Митяшка с жаром рассказывал:

— Проснулся я ноне утречком и взглянул в оконце, как на небушке? И что же, братцы, вижу: по станице сапоги вышагивают, а позади дед Котилко бегит и вдогонку бунчит:

— Вертайся! Вертайся! Куда поперли окаянные?

Насилу догнал, до чего прыткие! Тут середь улицы Котилко присел и напялил их на ноги!..

Все с недоверием смотрели на приятеля. Кругленький смугляш с серыми глазами на выкате робко усомнился:

— Не может того быть, чтобы сапоги сами по себе ходили!

Митяшка крутнул головой и положил истовый кержацкий крест.

— Вот лопни мои глаза, коли вру!

— Ну, тогда сапоги-то колдовские были! Дед Котилко непременно колдовством занимается! — серьёзно сказал смугляш.

— Угу! Без этого никак не прожить старющим людям! — авторитетно заявил Митяшка.

— Оттого кругом творится такая чудасия, не приведи бог! Скажу вам, был намеднись такой случай на степу с ним: идёт Котилко и видит во чистом поле гуляет курочка. Это не бывает так, за здорово живёшь. Примечай, ребята, коли такое поблазнит, непременно на том месте клад. Дедко-то смекнул в чём дело и хвать курочку за хвост, а сам кричит: «Дайся мне золотая казна не на корысть, не в напасть, на радость. Аминь. Чур! Чур! Чур!..» Только зачурался, а курочка и рассыпись лобанчиками. Котилко хвать-похвать золото в шапку, а сам думает: — «Вот какая чертовка, а не курочка. Только хрена я дарить кому стану, все у Дубонова пропью!» И только, братцы, сказал это дедко, да глядь в шапку, а там не золотые лобанчики гремят, а черепушки от битого горшка… Ну, будет ноне с вас, на Яик пора! Побегли, родимые!

Все мигом повскакали со своих мест.

— На Яик! На Яик! — закричали ребята, только смугляш подошёл ко мне и положил на плечо руки.

— Митряш! — обратился он к белоголовому казачонку. — Так Иванушко ещё не лыцарь, как же ему с нами идтить?

— Годи, живо обратаем его в лыцари! — властно крикнул Митяшка и подошёл ко мне.

Казачата обступили нас. На сердце у меня стало тоскливо, я с опаской оглянулся по сторонам, куда-бы бежать, но смугляш дружески пояснил мне:

— Ты, казак, не бойся! Люб нам стал, по душе пришёлся, потому в кумпанство своё принимаем. Только свычай на станице таков: хочешь дружбу вести, в лыцарстве нам клянись.

— А ну, становись лицом ко мне, да смотри прямо мне в очи, да отвечай без утайки! — строго сказал Митяшка.

Ребята вытолкали меня на середину круга, поставили перед ватажным. Митяшка важно надулся.

— Отвечай, казак, сколь тебе годов? — спросил он, не сводя с меня серьёзных глаз.

— Двенадцать!

— Наушничал на товариство? Изменщиком не был? — продолжал допытываться казачонок.

— На товариство не наушничал. Изменщиком николи не был и не буду, — не теряясь, ответил я.

— Ничего, добрый казак! — похвалил Митяшка. — Ну, а теперь при всём товаристве клянись!

Тут наступило самое трудное: я не знал, какую клятву давать, их было много, а вот подходящей не находилось. В «лыцарство» в Троицке не принимали и там не было такой игры. Я замялся.

— Повторяй за мной! — выручил меня Митяшка и провозгласил: — Обещаюсь кумпанство вести честно, ни себя, ни друга в обиду не давать, перед кулаком супротивника не бегать, старого, малого не забижать, супротив кумпанства не спорить и всё по-братски делить, чванство оставить на своём базу, а коли сердцу, душе и телу больно — терпеть, не жаловаться. На том клянусь и кладу крестное знамение. Аминь!

Я честно и чётко повторил слова клятвы и положил на плечи истовое кержацкое крестное знамение.

— Годи, не всё! — остановил меня Митяшка: — Ещё подкрепление казацкому слову!

Он наклонился, сгрёб горсть земли и протянул мне.

— Ешь матку сыру-землю! — приказал он властно.

Я мужественно проглотил чёрный комок.

— Добрый казак! — похвалил Митяшка. — Ну, а теперь на все четыре стороны белого света поклонись!

Я чинно и низко поклонился молодому казацкому кумпанству.

— Ну, брат, ты теперь лыцарь! — обрадованно сказал Митяшка. — Теперь ты нашего поля ягодка, куда мы, туда и ты, водой не разольёшь!

Ребята жались ко мне, каждый старался сказать ласковое слово. Смугляш потрогал меня за плечо и шепнул:

— Ну, брат, радуюсь за тебя. Не со всеми Митяшка так легко поступает!

— Как тебя звать? — спросил я, кладя на плечо новому приятелю руку. На меня смотрели синие честные глаза.

— Казанком кличут! — сказал он.

— На Яик! На Яик! — снова закричали ребята, и мы всей ватагой, поднимая пыль по станичной улице, бросились к реке.

Сердце, как пленённая птица, учащённо билось в моей груди и от быстрого, спирающего дыхание, бега, и от счастья, что «кумпанство» посвятило в «лыцари».

Вот и Яик блеснул; старые вязы полощут в нём свои мягкие зелёные бороды. Митяшка первым на ходу скинул штанишки и рубаху. За ним торопливо раздевались товарищи. С криком голые казачата подбежали к высокому песчаному яру. Митяшка птицей вскинул руки и закричал:

— Купа-вода! Жара взяла!

Он ласточкой нырнул вниз головой и, сверкнув брызгами, исчез в тёмной глубине. За ним один за другим с криком бросались ребята.

— Купа-вода! Жара взяла! — далеко по степи разносились звонкие возгласы.

Я вскинул руки, свёл их лодочкой и ринулся с яра.

Сразу охватила прохлада и зелёная полутьма. Захватив в лёгкие побольше воздуха, я долго плыл под водой. «Пусть думают ребята, что и я не из последних!»

Когда я вынырнул, по реке разносился смех, сверкали брызги. Кто-то с гоготом закричал:

— Гляди, гляди, сейчас сом плеснёт!

По спине пробежал неприятный холодок. «Это что же, а я только-что нырял! Гляди, этак и на сома мог напороться! Ну-ну!»

Я жмурился на солнышко и от души был рад, что избежал страшной опасности. Думы мои были прерваны самым неожиданным образом. За моей спиной вдруг закипела вода, что-то большое и скользкое всплеснуло и ударило меня по голове. Я вскрикнул и бросился на берег.

— Сом, сом плеском потешается! — закричали ребята, но никто из них не выбрался из воды. Они купались, кувыркались, как ни в чём не бывало. Только Казанок, выбежал на песок и присев на корточки рядом со мной, сочувственно вздохнул:

— Гляди, да ты и впрямь напугался! Плюнь, то совсем пустяк. Не сом это, ребята подшутили!

— Как! — не верил я своим ушам.

— А гляди, как это будет! — сказал он и с размаху бросился в Яик. Он исчез в глубине, но минуту спустя, я с высокого яра увидел, как под водой блеснуло его тело, которое скользнуло в гущу купальщиков. И вдруг позади Митяшки из воды мелькнула нога и хлопнула его по плечу.

— Сом плеском шутит! — закричали ребята.

Но Митяшка, не будь трусом, схватил ногу и выволок из воды Казанка.

— Экий, сомище! — весело крикнул он, и оба со смехом стали барахтаться в воде.

Солнце давно перевалило за полдень. Многие из нас посинели, кожа на моём теле стала гусиной, выбежав из воды, даже на солнце я дрожал, как бездомный пёс. Голод гнал ко двору.

— Ну, ребятки, полдневать пора! — деловито сказал Митяшка. — Поскакали!

Шумной ватагой мы ворвались в станицу и разбежались по куреням.

— Где ж ты путался, чурилка? Митяшка коноводит, поди, всеми! Ох, непутёвый, садись, да похлебай кислого молока.

Бабушка поставила предо мной мисочку, с прохладной простоквашей и накрошила в неё хлеба. Не успела она и глазом моргнуть, как посудинка опустела.

— Скажи, как проворно! — поразилась старуха. — Что, небось, вкусна простоквашка?

— До ужасти вкусна! — сознался я.

— На возьми, небось опять оголодаешь, — сунула она горбушку хлеба. Время не ждало, ребята нетерпеливо кричали на улице. Мелькнув простоволосой головой, я, как стриж, вылетел из калитки. На станичной улице ребята пристраивались играть в бабки. «Ох, и что за чудесная эта игра!» — подумал я и бросился в избу.

— Бабушка милая, что же мне делать? — со слезами взмолился я. — Они в казанки играют, а я где возьму?

Старуха укоризненно покачала головой.

— Гляди, чего надумал! Да мы николи студню не готовим, отколь у меня косточки-казанки будут. Бедно, бедно, голубок, живём! — по лицу её прошла тень. Она подошла к печке, порылась в закутке, вынула тряпицу, что-то шепча извлекла оттуда и, протягивая мне двухкопеечную медную монету, сказала сочувственно:

— На, семишник! Пойди, купишь у Митяшки!

Сразу отлегло от сердца. Под солнцем, на раскалённой дороге поперёк были выстроены в ряд белые казанки. Митяшка и тут верховодил всем. Шла «скидка», — игроки закидывали за кон битки, устанавливая черёд. Кто забрасывал биток дальше, тот первым становился на линию и бил по кону…

Я передал Митяшке монету, и он отсчитал мне десять пар казанков.

— Только вот битка нет! — с сокрушением признался я.

— Не велика беда! Бери мою налитку[7] и вступай в игру!

Я быстро приставил к концу свою пару казанков и вступил в состязание. Беда! Как ни старательно я нацеливался, мой биток проносился мимо кона.

— Ты, брат, что-то косоват! — разглядывая мою позу, сказал Казанок. — Гляди, как надо! — учил он меня и, став на линию, размахнувшись до отказа правой рукой, легко и свободно запустил свою налитку так, что она загудела в полёте. Врезавшись в ряды казанков, она произвела непоправимое опустошение. Бабки разлетелись в стороны и на кону остались редкие казанки для очередных игроков. Да, это был настоящий игрок! Его побаивался даже сам Митяшка…

Что мог я сказать бабушке, если через полчаса после вступления в игру, у меня не осталось больше казанков, и я угрюмо стоял в сторонке и давал другим советы, как не надо запускать налитку? Горе-учитель! Однако, ребята снисходительно, с тактом выслушивали меня. А на сердце скребли кошки.