Застава

— Сюдовольствием! — похоже, Эйжел даже обрадовалась. — Я льюблю новьеньких!

Паровоз коротко, но явно недовольно гуднул. Эйжел махнула рукой и что-то приказала кому-то, мне невидимому.

Бронированный лист со скрипом сдвинулся вбок, открывая проход на платформу. Эйжел пинком откинула вниз железную лесенку, к которой Старик подтолкнул меня, а потом уже забрался следом сам. Поезд рывком тронулся прежде, чем он поднялся на платформу.

Эйжел протянула мне руку, помогая подняться на платформу, потом мягко, но убедительно оттолкнула в сторону и принялась помогать подняться Старику. Паровоз загудел еще раз, продолжая набирать ход.

Я взялся за толстую рукоять, приваренную изнутри к бронещиту, и огляделся.

Это и впрямь была обычная железнодорожная платформа с невысокими, в полметра, бортами. Изнутри на ней стояли двухметровой высоты стальные щиты, выкрашенные облупившейся от времени серой краской и закрепленные в каких-то специальных пазах и с упорами изнутри платформы. Упоры заканчивались роликами, так что щиты достаточно легко сдвигались друг относительно друга. Получалось мобильное и в то же время довольно надежное заграждение. Часть щитов была глухая, в большинстве имелись амбразуры, закрытые изнутри вращающимися на петле пластинами. В некоторые амбразуры были вставлены пулеметы — действительно напоминающие максим, только без привычных по старым фильмам колесных тележек. Но в большинстве, к моему удивлению, торчали какие-то заглушки — снаружи заканчивающиеся дулом, но оружием никак не являющиеся.

— Бьютофория! — радостно объяснила Эйжел, поймав мой взгляд. И, повернувшись к Старику, сообщила: — Он хорьёшенький!

— Но-но, не приставай к парню, — погрозил ей пальцем Старик. — А ты поосторожнее, Ударник, Эйжел — известная нимфоманка, у нее хобби — коллекционировать любовников из иных миров.

Эйжел весело засмеялась, ничуть не шокированная такой характеристикой.

— Тьолько по обьщьему интерьесу, Старик!

И игриво ткнула его рукой в грудь. Все интереснее и интереснее...

Из охранников, сидевших и стоящих на платформе, Эйжел была единственной женщиной. Всего их было человек десять, все молодые, не старше меня, — причем трое мужиков носили юбки до колен, вроде шотландских килтов, только рисунок был не клетчатый, а из разноцветных полос, идущих сверху вниз. Остальные, включая и Эйжел, были в просторных штанах, но тоже с затейливыми полосами, почти у всех повторялся один узор — серая полоса, черная и красная. На поясах у всех были полуоткрытые кобуры, из которых торчали рукояти каких-то очень серьезных пистолетов, здоровенных, будто старинный маузер, причем рукояти тоже покрывал полосатый рисунок.

— Это какой-то клановый узор? — спросил я Старика.

— О, да! — оживилась Эйжел. — Ты умный! Нашь клань — Тай-Клёус. Мы рабьотаем... — она пощелкала пальцами, подбирая слово. — Рабьотаем найёмниками. Это отьхожьий промисел!

— Отхожий промысел, — повторил Старик. — Горные кланы. Местность у них суровая, молодежи часто нечем заняться. Наниматься на постоянную работу им не велят обычаи, они предпочитают работать наемной охраной — у железнодорожников, в городах, даже на отдаленных фермах и рудниках.

— На мьесте сидьеть скучно, — поморщилась Эйжел. — У жье... жьёздо... дорожников... — она торжествующе улыбнулась, справившись с трудным словом, — вьесело!

Все остальные наемники на нас внимания не обращали. То ли этого требовали их суровые горские обычаи, то ли место было не таким уж и спокойным — но они бдительно следили за окрестностями. Паровоз за нами пыхтел, набирая ход. Мы делали уже километров пятьдесят в час.

— Ты сьовсем первый раз в Центруме? — спросила Эйжел. И, не дожидаясь ответа, со вздохом добавила: — Сьчастьливьчик...

— Да, очень... необычно, — сказал я. — Иной мир...

Эйжел пренебрежительно махнула рукой.

— Миры... Это не так интьересно... Интьересно многое знать. Ты прошьол врата — и стал умный. Ненадьолго! — она погрозила мне пальцем. — Не просьри!

— Чего? — растерялся я.

— Не просьри! — повторила Эйжел. — Или, как еще говьорят... только это грюбо... Не про...

— Я понял, — быстро сказал я.

Эйжел усмехнулась. Сказала:

— Учи язык. Учи стрелять. Учи все. Пока мозьги кипьят — учи, учи, учи!

— Научи, — сорвалось у меня с языка.

— Чьему? — Эйжел просьбе не удивилась. — Язьику?

— Нам же недолго ехать? — спросил я, девушка кивнула в ответ. — Тогда вряд ли успеем. Поучи меня стрелять.

— Стрельять? — удивилась она. — Это просто... Я поучью тьебя другому. Я поучью тьебя биться.

Она взяла меня за руку и мягко потащила в центр платформы. Поезд шел уже ровно, но все равно на рельсах потряхивало. Я вопросительно посмотрел на Старика.

Тот махнул рукой. И попросил Эйжел:

— Только не сломай ему ничего, ладно? Кости после портала быстрее не срастаются.

— Я бьюду очень осторожна! — радостно сказала Эйжел.

И, с полуразворота, ударила меня кулаком в живот.

Выпрямившись — на это ушло несколько секунд, но удивительно, что я вообще удержался на ногах, — я прохрипел:

— Ты что! Мы же еще не начали!

— Кто тьебе сказал, что враг будьет ждать начала? — удивилась Эйжел.

На этот раз я успел уклониться от удара, рука Эйжел лишь скользнула мне по уху. Было больно, но уже не так обидно.

— Мольодец! — ободрила меня Эйжел и ринулась в атаку.

Кому как — а мне нравится собираться в дорогу. Особенно если дорога дальняя, но быстрая, а пункт конечного пребывания тебе приятен и дорог.

Одежда, в которой я был в Центруме, уже постиралась, но, естественно, до конца не высохла. Поэтому я достал запасной комплект — не военную или «а-ля военную» форму, которую любила молодежь, не доигравшая в детстве в «войнушку», а нормальный комплект туристической одежды от хорошей, хотя и очень дорогой английской фирмы. Главное ее достоинство (увы, оно же стало причиной высокой цены) состояло в том, что одежда была сшита без всякой синтетики — даже нитки нормальные, хлопковые. Кроссовки я тоже сменил (кстати, а вы знаете, сколько стоят «экологически чистые кроссовки», сшитые без синтетики и на подошве из натурального каучука? Лучше даже и не знать, спать будете спокойнее). Открыв стоящий в прихожей гардероб, вытащил самый обычный с виду ящик, затем засунул руку вглубь и надавил на неприметный рычажок. Задняя стенка гардероба раскрылась, открывая оружейный шкаф.

Ну да, смешно. И напоминает всякие шпионские фильмы, где в квартире скромного клерка прячется целый арсенал.

А что делать?

Оружие оставлять в Центруме я не мог, неизвестно, где в следующий раз откроется проход. Обходиться охотничьим оружием, на которое у меня было разрешение, «Сайгой» и «Тигром», не хотел. Не то чтобы мне приходилось всерьез воевать... но, видимо, тяга к оружию в мужчинах неистребима.

Так что у меня был совершенно киношный тайник, где я гордо хранил АК-47, пистолет и патроны. «Тигр», который у меня все-таки был и который я почти никогда не брал в Центрум, хранился в обычном сейфе на видном месте, и как положено, раз в год, его приходил проверить участковый милиционер — вполне симпатичный дядька, который мгновенно понял, что охотник я еще тот. Видимо, он считал меня одним из тех чудиков, что ждут мировой катастрофы и готовятся с оружием в руках сражаться за банку консервов на руинах цивилизации.

Я еще раз проверил квартиру — все ли выключено, засыпан ли корм для рыбок в кормушку. Потом поставил посреди комнаты здоровый рюкзак с припасами, рядом — большой пластиковый пакет с одеждой и обувью.

Первые разы я ходил в Центрум из душа, моясь долго и тщательно, как в первый раз. Потом понял, что это не обязательно. Так что я просто вслушался в свой организм, решил, что вполне готов к открытию портала. Пошел в душ, постоял несколько секунд под теплой водичкой. Вышел, повесил на шею автомат (я давно уже убедился, что это не мешает). Постоял секунду, настраиваясь. Быстро обтерся полотенцем и сделал все остальное, что требовалось.

Портал открывается почти беззвучно, но я даже не стал вслушиваться — знал, что он возник. Подхватил рюкзак, пакет и шагнул спиной назад.

Шаг.

Второй.

Мягкий толчок в плечо — я задел край портала. Уж не знаю, из чего состоит эта дырка в пространстве, но тактильно — как холодная резина...

Еще шаг — и портал растаял перед моими глазами. Сам миг перехода я, как обычно, не почувствовал.

Зато ощутил колючую траву под ногами, десятки запахов — хотя воздух был чистым и свежим, — дуновение ветерка. Солнце садилось за горизонт, вдали плыл сквозь степной океан паровоз с десятком вагонов.

Место я опознал сразу — на наших картах оно было отмечено как четырнадцатая вероятностная точка выхода в нашей зоне ответственности. Не самое частое место, куда открывался портал, но и не двадцать седьмая, куда лишь однажды вынесло Старика, и не теоретически известная двадцать восьмая, где то ли вышел, то ли нет в первый раз Скрипач — увы, он растерялся, долго бродил в поисках людей и потерял ориентировку.

В общем, ничего необычного.

А вот то, что через мгновение у меня на глазах открылся еще один портал, причем всего метрах в двадцати, — это была неслыханная редкость!

Но тот, кто выходил из портала, меня потряс еще больше. Человек был одет в похожий на мой походный костюм, за спиной у него был рюкзак, а на груди болталась на ремне хорошая бельгийская штурмовая винтовка «FN FAL» со складным прикладом. И был этот человек нашим Иваном Иванычем, политкорректно не получившим прозвища «Немой», а теперь, вероятно, обреченным откликаться на звучную фамилию Хмель.

Дело было, конечно, не в том, что я увидел выходящего соратника.

Редко, но бывает.

И не в том, что он вооружился до зубов, — он и раньше порой таскал «Фал» в Центрум, вызывая иронию Старика и жгучую зависть Деда.

С чем только пограничники ни ходят.

Дело было в том, что Хмель пел!

Громко и вполне мелодично!

Рельсы упрямо

Режут тайгу,

Дерзко и прямо,

В зной и пургу! —

горланил Хмель, совершенно увлеченный переходом в Центрум.

Я сам онемел от удивления.

Веселей, ребята!

Выпало нам

Строить путь железный,

А короче — БАМ!

Скалы и чащи —

Все он пройдет,

Наш работящий,

Смелый народ!

Уж не знаю, собирался ли Хмель спеть всю песню до конца, хотя свою функцию она уже явно выполнила. Но тут он что-то почувствовал, повернул голову налево, увидел меня — и замолчал.

— Иван Иваныч! — укоризненно сказал я.

Хмель с открытым ртом смотрел на меня. Потом захлопнул челюсть.

— Я все слышал! — подтвердил я. — Ты поешь!

Хмель развел руками — и побрел ко мне. Я достал из пакета белье, торопливо натянул трусы, потом влез в брюки, затянул ремень. Хмель подошел и встал передо мной, смущенный и растерянный.

— Хмель, зачем? — спросил я. — Ну зачем, скажи, ради Бога! К чему были все эти притворства? Зачем ты ходил с блокнотом и карандашом, зачем учил нас понимать жесты?

Лицо Хмеля мучительно исказилось. Он открыл рот — и заговорил:

— Я... з...з...за... заик... ик...

Он замолчал и развел руками.

— Но ты же пел! — сказал я обличающе.

Хмель кивнул. И неожиданно пропел, очень чисто и мелодично:

Нам песня строить и жить помогает,

Она как друг и зовет, и ведет!

И тот, кто с песней по жизни шагает —

Тот никогда и нигде не пропадет!

— Понятно, — сказал я. — Когда говоришь — заикаешься. Когда поешь — все нормально.

Хмель горестно кивнул.

— А не пробовал петь слова? — поинтересовался я, застегивая рубашку. — Просто обычные слова в разговоре...

Хмель улыбнулся.

— Ну да, — согласился я. — Нелепо как-то будет выглядеть... Широка страна, но неродная, мало в ней лесов, полей и рек... Ну-ка стой, товарищ нарушитель, и не смей замысливать побег!

Хмель захохотал в голос.

— Поешь ты здорово, — признал я. — Шикарный голос. У нас, в группе «Угол падения», солист хуже пел. А он был еще из лучших...