Южный Урал, № 12

Но стоило только Наде улыбнуться, как от всей ее строгости не оставалось и следа.

Надя сначала очень стеснялась всегда сосредоточенного, чем-то занятого, хмуроватого инженера, заказывавшего с ее помощью из городской библиотеки серьезные, с мудреными названиями книги. Чтобы скрыть свое смущение, она напускала на себя еще больше строгости и официальности в обращении с Лаптевым.

А он чаще засиживался в библиотеке и, положив перед собой какую-нибудь книгу, подолгу останавливал серые глаза на Наде, этим еще больше смущая и даже раздражая ее, и в то же время вызывая в ней смутное девичье волнение и любопытство.

Так, заинтересованные и в то же время настороженные, они не заметили, как вскоре стали ближе друг к другу.

Потом, когда прошла некоторая натянутость первых встреч, и Лаптев И Надя с удивлением увидели, что никакие они оба не строгие и не замкнутые, и даже не серьезные; наоборот, оказывается, Лаптев балагур и выдумщик, а Надя болтушка и насмешница, и такая лукавая плутовка, что даже видавшего виды Лаптева не раз смущала она и ставила в тупик своими причудами и неожиданными капризами.

Оказалось, что оба они любят музыку, литературу, что каждого из них влечет ко всему, что касается искусства, но только влечет по-разному: Лаптева — как в любимый, давно знакомый мир, уже доставивший ему много радостных и-волнующих ощущений; для Нади же искусство, особенно музыка, были миром прекрасным, волнующим, но еще незнакомым ей.

Вскоре они вместе стали ходить в театр, на концерты приезжих артистов, симфонического оркестра, и там, на концерте, Лаптев увлеченно шептал Наде о том, как надо слушать музыку, внушал ей, что всем и ей, конечно, тоже доступен этот прекрасный мир волнующих звуков. Только надо уметь, надо хотеть научиться понимать и чувствовать их.

И часто после концертов, взволнованная и растроганная новыми для нее ощущениями, Надя доверчиво приникала к его руке, и только слегка отворачивалась, но уже не сердилась и не убегала домой, если Лаптев пытался ее поцеловать возле дома.

Так начиналась эта, не совсем обычная дружба двух во многом разных людей: молодой, только что вступившей в жизнь девушки со зрелым, уже немало пережившим мужчиной.

Подружки частенько и не без ехидства посмеивались над Надей; хозяйка квартиры, у которой она снимала комнату, бранила ее. Но Надя от подружек отшучивалась, в квартире отмалчивалась и упорно продолжала встречаться с Лаптевым.

Лаптев отдался этому внезапно вспыхнувшему чувству с горячностью первой юношеской любви. Личная жизнь его до этого сложилась неудачно, как, впрочем, и у некоторых других его сверстников, на чью долю в лучшие годы молодости выпала жестокая, кровопролитная война. До войны он учился и, с трудом совмещая учебу с работой, не успел обзавестись семьей.

Немалую роль в этом сыграла еще и не особенно привлекательная внешность Лаптева. Это наложило отпечаток некоторой робости и застенчивости, а потом и замкнутости на его характер. Когда он закончил институт, началась война — тоже не такое время, чтобы любить и строить семью.

Потом фронт, годы в окопах, в огне, тяжелая контузия и госпиталь, совсем оборвавшие у него помыслы о личном счастье.

Когда же он снова вернулся к нормальной жизни, стал работать на заводе, ему стало казаться, что он безнадежно опоздал и уже состарился для того, чтобы начинать то, что его сверстники уже давно прошли, имея свои прочные семьи, детей.

…Проходя мимо больших часов на фасаде управления, Лаптев с удивлением отметил, что их массивные черные стрелки показывали уже двадцать минут девятого, а Нади все еще нет.

В это время Надя расставляла по полкам последние книги. Оставалось, только погасить свет и закрыть библиотеку, но она медлила. Зная Лаптева, Надя была уверена, что он ждет ее у двери библиотеки и понимала, что сегодня она должна будет ему, наконец, сказать…

Что она должна сказать, Надя и сама не знала. Она понимала, что большой, сильный человек, нетерпеливо ожидающий ее под окнами библиотеки, любит ее, любит по-настоящему, сильно, горячо.

И все же Надя не знала, что ему сказать. Не знала потому, что, веря в чувства Лаптева, она совсем не была уверена в своем чувстве к нему.

Будучи человеком честным, Надя не допускала даже мысли о возможности жизненной связи с мужчиной, к которому не испытываешь глубокого и серьезного чувства.

Правда, Надя не знала до сих пор, какая бывает она, настоящая любовь, но почему-то она думала, что настоящая-то не похожа на то чувство, которое испытывала она, Надя, к Лаптеву. Он тоже был ей дорог и близок, как человек, как друг, ей всегда было приятно быть с ним вместе, она никогда не скучала, когда они были вдвоем. Многие ребята ее возраста, пытавшиеся за ней ухаживать, почему-то казались ей в сравнении с ним глупыми и неуклюжими.

И все же слишком многое мешало зародившемуся в душе девушки чувству развиться в настоящую любовь.

Все-таки он на двенадцать лет старше ее, и как ни прост и добр с ней, Надя почти на каждом шагу ощущала его превосходство в развитии, в жизненном опыте.

Вместе с тем, Надя была совсем невысокого мнения о своих достоинствах. Она со страхом думала о том, как, окончательно сблизившись с ней, он быстро начнет скучать, охладеет…

Все это вместе наполняло нерешительностью сердце Нади, попросту, без раздумий тянувшееся к Лаптеву, и в то же время и с опасением сжимавшееся каждый раз, как только она пыталась представить свою жизнь с ним.

Вот поэтому Надя медлила выходить из библиотеки. Когда же она вышла, так и не приготовив никакого ответа, на лице ее вместо обычной, немного застенчивой и лукавой улыбки было выражение сдержанности и нерешительности.

Выйдя на крыльцо, Надя сразу заметила Лаптева, деловито и неспешно вышагивавшего от крыльца в противоположную от ее пути сторону. Она подумала, что он сейчас вот обязательно дойдет до угла и только тогда повернет назад, пройдет мимо крыльца до другого угла, опять повернет и так будет шагать хоть до полуночи, пока не дождется ее.

И при виде знакомой и, что скрывать, дорогой ей неуклюжей, медвежеватой фигуры она забыла все свои страхи и сомнения, всем существом ее снова овладел веселый, шаловливый задор и, обеими ногами спрыгнув с крыльца, она пошла навстречу Лаптеву.

Увидев Надю, Лаптев растерянно улыбнулся и так, с растерянном улыбкой, нерешительно шагнул к ней, не спуская глаз с ее лица.

Потом он крепко подхватил Надю под руку и пошел рядом с ней и в сторону города.

— Ты на меня не сердишься?

— За что?

— Я не позвонил…

— Надо было посердиться. Но теперь — я опоздала.

— Прости меня, — говорит Лаптев, — я так сегодня был занят установкой, что даже не сумел позвонить.

— Установкой? — спрашивает Надя, радуясь, что этот разговор оттягивает их объяснение.

— Ты понимаешь, — говорит Лаптев, — мне очень важно пустить эту установку. Я справлюсь с этим, вот увидишь, справлюсь!

— Я знаю! — смеется Надя. — Вы у нас дома уже себя однажды зарекомендовали. Патефон разобрали, а пружинку не могли вставить.

Они прошли шумную, освещенную вечерними огнями улицу и свернули в темный, безлюдный, окаймленный кустами акации и сирени переулок. Надя, боясь, что Лаптев перейдет на серьезный разговор, стала еще больше дурачиться, громко смеяться.

Лаптева удивила неестественная веселость Нади.

Он тихо спросил ее:

— Ты не хочешь сегодня со мной поговорить серьезно?

На минуту смутившись, но сделав над собой усилие, Надя снова рассмеялась:

— Я вообще не очень-то серьезная.

— Может быть, тебе нечего мне ответить, — дрогнул голос Лаптева. — Зачем же это притворное веселье, дурачество? Ты лучше прямо скажи, что не хочешь, я и не буду настаивать, тебе надоедать.

Надя шла рядом отчужденная, замкнутая в себе, не позволяя взять себя под руку.

В душе ее снова всплыли все сомнения и страхи, так недавно еще, перед выходом из библиотеки, ею владевшие.

В душе росла досада на него, обида за то, что вот он, такой умный, такой проницательный, идет рядом, рассуждает о любви, о жизни и в то же время не может, не хочет понять ее и успокоить, развеять ее досаду и обиду. Она, еле сдерживая слезы и в то же время сознавая, что наносит тяжелую, незаслуженную обиду своему другу, начала говорить ему необычные для нее, злые, обидные слова:

— Неужели вы не понимаете, что мы с вами разные люди?

— Как разные? — не понял Лаптев.

— А так, — сердито сказала Надя, — вы сами понимаете и незачем нам с вами серьезные разговоры заводить.

— Постой, постой, Надя! — побледнел Лаптев. — Ты что, обиделась?

— Не на что мне обижаться! — почти сквозь слезы воскликнула Надя. — Я сама прекрасно знаю, что я глупая, пустая девчонка и давно пора вам перестать со мной попусту время тратить.

— На-адя! — в изумлении воскликнул Лаптев, пытаясь взять ее под руку, остановить.

— И нечего нам серьезные разговоры заводить! — твердила Надя, все убыстряя шаги. — Вы серьезный, умный человек, — вон какую-то там установку придумали, вам и подругу себе надо выбирать умную, образованную, не такую пустышку, как я.

И, отвернувшись от Лаптева, она быстро пошла прочь от него к видневшейся невдалеке калитке своего домика.

— Надя! Ну, Надя же! — воскликнул Лаптев, идя вслед за нею. — Ну подожди, поговорим! Как же это так?!

Не оборачиваясь, Надя со стуком захлопнула калитку.

…Медленно и вяло шагая по ярко освещенной улице, Лаптев увидел свое отражение в большой зеркальной витрине и зло усмехнулся:

— Тоже — жених!

Свое отражение показалось ему особенно неуклюжим и нелепым. Длинный, нескладный мужчина со страдальчески-растерянным лицом, запинаясь шел по улице и, разговаривая сам с собой, размахивал руками.

И снова в душе поднималась досада и обида на Надю, которую он так любит и которая ни во что не ставит его.

Одна за другой вспоминались все неудачи сегодняшнего дня: неверие Елены, несерьезность Нади, ее какая-то деланная, неестественная веселость, и то обидное, унизительное и горькое, что скрывалось за этой веселостью — ее равнодушие к нему, отказ. Отказ!..

— Ну, что ж!.. Хорошо! — бормотал он сквозь зубы, поднимаясь на свой этаж. — Хорошо, мы еще посмотрим, кто пожалеет! Вы еще услышите обо мне!.. Да поздно будет!.. Да, поздно!.. — восклицал он, открывая двери своей комнаты.

Но здесь, дома, ему показались какими-то лишними, неуместными его высокопарные восклицания.

Декламировать и восклицать не перед кем. Ноющая пустота, оставленная в сердце уходом Нади, разом поглотила и мысли, и чувства, и все существо Лаптева. Она была нестерпима, эта пустота в сердце, как свежая, саднящая рана, и не было сил ее терпеть.

Чтобы хоть как-нибудь отвлечься, заполнить чем-то пустоту одиночества и потерянности, Лаптев сел к столу, взял какой-то листочек и, поднеся его к глазам, сделал над собой мучительное усилие, чтобы отогнать тягостную горечь, им владевшую, и сосредоточиться над тем, что написано на листочке.

Это была схема цеховой установки для светлой закалки.

Все еще как бы убегая мыслями от тягостных воспоминаний, Лаптев торопливо стал вникать в каждую деталь схемы и почти бессознательно, незаметно для себя, но зло и решительно черкал на ней карандашом, исправлял, делал пометки.

Схема преобразовалась и выходила такой же, как была нарисована в цехе на листке железа с небольшими, казалось бы, но существенными изменениями. Заметив их, Лаптев преувеличенно порадовался, своему маленькому успеху.

Так проработав довольно долго, он почувствовал, что изрядно устал и захотел спать.

Когда он разделся и лег в свою узкую и жесткую постель, укрывшись лохматым одеялом, грустные мысли овладели им, но уже не с такой силой, как прежде.

Глава III

1

Утром, задолго до работы, Лаптев явился в термическое бюро. Вид его был решителен, брови хмуро сдвинуты, лицо бесстрастно. Видно было, что он приготовился бороться с сильным и умным противником за дело, в правоту которого он твердо верил.

Но в бюро, кроме Елены Осиповны, никого не было.

Лаптев горячо принялся ей снова, с самого начала, объяснять свою мысль.

— Ты понимаешь, мы ускорим процесс разложения керосина. Увеличим мощность нагревателей, повысим температуру и процесс пойдет быстрее, установка будет втрое мощнее, защитный газ будет богаче окисью углерода и совсем без кислорода. Ведь просто же! Просто, да?

— Ну просто, просто, — улыбнулась Елена, начиная проникаться доверием не столько к не очень понятной ей переделке установки, сколько к этому упрямому, беспокойному чудаку. — Я согласна, что просто, только как…

— А за счет этой простой переделки, — возбужденно ерошил волосы Лаптев, — мы будем калить конички совершенно без всякой окалины. Ты понимаешь, Елена, — детали из печи будут выходить совершенно светлыми, как из-под резца! Окалину счищать с них не надо будет, брак совершенно исчезнет, и, главное, механики смогут обрабатывать детали на окончательный размер. И это еще не все, — хватает он за руку Елену, пытающуюся что-то возразить. — Установка сможет выработать защитный газ не на одну, а на три печи. Еще одна-две таких установки, и весь цех можно перевести на светлую закалку! Ты представляешь, Елена: в цехе — чистота, ни пылинки, ни дыминки, ни окалины, калильщики в белых халатах и перчатках. Пескоструйщикам, барабанщикам, правильщикам, которые снимают окалину, — делать нечего. А экономия, экономия металла какая! Ого! Сколько тонн за год вывозят из цеха одной этой окалины! А по заводу! А ведь это все сталь, да еще высококачественная!

Так, разгорячившись, Лаптев это же, почти слово в слово, выложил и Волооковой, явившейся на работу вместе с другими сотрудниками.

Но Капитолина Кондратьевна выслушала его без особого энтузиазма.

— Вы, что же, Тихон Петрович, новую установку хотите сделать?

— Зачем же новую, эту можно пустить.

— Странно, — пожала плечами та, — я полгода билась над этой батареей и ничего от нее добиться не могла. Вы, значит, хотите доказать, что болеете за завод, а мы — нет!

— Я не знаю, почему вы переводите этот вопрос в плоскость личных отношений, — старается сдержать себя Лаптев, чувствуя, что тоже начинает закипать. — Я просто предлагаю реконструировать имеющуюся в цехе установку — вот и все.

— Но это невозможно! Вы что же не доверяете нашему авторитету?

— Позвольте, Капитолина Кондратьевна, давайте говорить как два инженера…

— Ну, давайте, — иронически усмехается Волоокова. — Давайте как два одинаковых, — нажала она на слово, — инженера разговаривать.

— Хорошо! — делая вид, что не замечает иронии, говорит Лаптев. — Вы, испытывая установку, исходили из того, что она сделана опытным авторитетным инженером, что она совершенна, и что вы должны только пустить ее, сохраняя неизменной ее конструкцию, ее принцип, ее мощность. А я, учитывая вашу неудачу, предлагаю реконструировать ее коренным образом, основываясь на принципах работы современных установок такого же типа. Вот схема реконструкции этой установки, — положил Лаптев перед Волооковой лист. — Я прошу вас рассмотреть ее и дать заключение.

Волоокова взяла схему, бросила на нее пренебрежительный взгляд, другой, третий, потом с уже посерьезневшим лицом, пораженная какой-то неожиданной мыслью, впилась взглядом в ту часть схемы, где обозначены были изменения в первом баллоне. Потом она беспокойно взглянула на Лаптева, хотела что-то сказать, но снова перевела взгляд на схему и промолчала. Ей неудобно было признаться, что предложенные Лаптевым изменения когда-то самой ей, хоть и неясно, но настойчиво приходили в голову, только она не осмелилась тогда даже и попытаться внести их в установку. А этот… она с неприязнью и уважением взглянула на Лаптева, твердо встретившего ее взгляд.

«Впрочем, неизвестно еще, что из этого получится», — заставила себя подумать Волоокова и, со вздохом отодвинув в сторону схему, проговорила:

— Я подумаю над вашим предложением. Только боюсь ничего из этого не выйдет.

— Ну так я найду способ продвинуть предложение без вас! — не выдержал Лаптев и, хлопнув дверью, вышел из бюро в высокий темноватый коридор.

Только тут он дал волю своей обиде. Его лицо исказилось гримасой досады и растерянности.

Быстро прошел он вдоль коридора, раз, другой и, круто остановившись у одной из дверей, решительно дернул ручку к себе.

Коля Минута, согнувшись над огромным столом, проверял какую-то сложнейшую электрическую схему и, увлекшись, не слышал, как вошел Лаптев, не видел того, как он несколько минут стоял около, наблюдая за его работой.

Вид занятого работой человека подействовал на Лаптева успокаивающе.

Волнение и досада вновь уступили место упрямой сосредоточенности. Он не стал отвлекать Колю от дела и, взяв на маленьком столике чистый бланк, обстоятельно заполнил его, нарисовал эскиз и схему переделки установки. С каким-то мстительным удовольствием Лаптев представил себе высоко поднятые брови Волооковой, подписался и также молча подал бланк Коле Минуте.

Тот вздрогнул от неожиданности, но сейчас же просиял, разобрав, что перед ним заполненный бланк рационализаторского предложения.

— Слушайте, это замечательно! — движением пальца поправляя на переносице очки, оживленно заговорил Коля. — Здесь есть мысль. Нет, вы знаете, здесь есть мысль! Одну минуточку!.. — И, оставив Лаптева, Коля побежал наверх в кабинет главного металлурга.