Помоги проекту - поделись книгой:
По многим причинам я не ожидал, что королева окажется силой, управляющей колонией, но я нигде не мог обнаружить какое–либо создание, какого–нибудь супертермита, который наблюдает и координирует действия остальных. Это не удивило бы ученых Третьей, поскольку они уверены, что термитами руководит исключительно инстинкт. Но мои приборы способны зафиксировать нервный стимул, который является составляющей автоматических рефлекторных действий, и тем не менее ничего не обнаружили. Тогда я усилил мощность до предела и нацепил пару примитивных, но очень удобных наушников.
Так я просидел много часов. Иногда слышались те слабые характерные скрипы, происхождения которых мы никогда не могли объяснить, но большую часть времени единственным звуком оставался шум, напоминающий рокот волн, разбивающихся о некий отдаленный берег, — источником этого шума служила общая масса планетарного интеллекта, влияющая на мои приборы.
Я уже начал приходить в отчаяние, когда произошел один из столь частых в науке инцидентов. Я разбирал аппарат после очередного бесплодного эксперимента и случайно толкнул принимающий контур так, что он указал на землю. К моему удивлению, стрелки начали бещено колебаться. Передвигая контур обычным способом, я обнаружил, что источник возбуждения находится практически прямо подо мной, хотя определить расстояние не представлялось возможным. В наушниках слышалось постоянное гудение, прерываемое редкими всплесками. Это звучало для всего мира как работа некой электрической машины, и никогда ранее не было отмечено, чтобы какой–либо интеллект функционировал с частотой сто тысяч мегамегагерц. К моему немалому раздражению, как вы можете догадаться, я должен был срочно вернуться в Англию, а следовательно, не имел возможности продолжить исследование.
Я смог вернуться на остров Термитов спустя две недели, предварительно произведя тщательный осмотр моей маленькой космической яхты из–за дефектов электросети. Некогда в ее истории, которая, насколько мне известно, была богата событиями, суденышко оснастили лучевыми экранами. Это были, надо сказать, очень хорошие экраны, слишком хорошие для законопослушного корабля.
У меня есть серьезная причина полагать, что на самом деле им не раз приходилось отражать атаки крейсеров Ассамблеи. Я не получаю большого удовольствия от проверки комплекса автоматических релейных цепей, но наконец это было сделано, и я на предельной скорости устремился к Тихому океану, передвигаясь так быстро, что моя реактивная струя превратилась в один непрекращающийся взрыв. К несчастью, скоро я вновь должен был снизить скорость, поскольку обнаружил, что перестал функционировать настроенный на остров направляющий луч. Я предположил, что перегорел предохранитель, и далее вынужден был производить ориентирование и навигацию обычным путем.
Инцидент привел меня в раздражение, но не встревожил, и наконец я стал снижаться над островом Термитов, не предчувствуя опасности.
Я приземлился внутри рва и подошел к двери лаборатории. Но едва я произнес пароль, металлический замок открылся и из комнаты вырвалась ужасающая струя газов. Я был настолько ошеломлен произошедшим, что только спустя некоторое время настолько овладел собой, чтобы понять, что случилось.
Несколько опомнившись, я узнал запах синильной кислоты, которая немедленно убивает человека, но на нас воздействует только спустя продолжительное время.
Вероятно, что–то произошло в лаборатории, подумал я, но тут же вспомнил, что для появления такого объема газа там было недостаточно химикатов. Да и что могло спровоцировать подобный инцидент?
Когда я заглянул в саму лабораторию, то испытал второе потрясение.
Помещение лежало в руинах, ни один прибор не уцелел, невозможно было даже определить, какому из них принадлежал тот или иной фрагмент. Вскоре удалось определить причину катастрофы: силовая установка, мой маленький атомный реактор, взорвался. Но почему? Атомные реакторы не взрываются без достаточно серьезных причин; если это случилось, то дело плохо. Я внимательно осмотрел комнату и немедленно обнаружил огромное количество маленьких дырочек в полу, подобных тем, что делают термиты, когда передвигаются с места на место. Мои подозрения, какими бы невероятными они ни были, начали подтверждаться. Я мог допустить, что насекомые наполнили мою комнату отравляющим газом, но представить, что они сумели расправиться с атомным реактором, — это уж слишком! Желая окончательно разобраться в происходящем, я принялся за поиски обломков генератора и, к своему изумлению, обнаружил, что синхронизирующие кольца замкнуты. На остатках осмиевого тороида все еще сохранялись прилипшие челюсти термитов, пожертвовавших жизнью в стремлении испортить реактор…
Я долго сидел в корабле, обдумывая этот выходящий за рамки обычного факт. Очевидно, катастрофа спровоцирована интеллектом, который я на мгновение обнаружил во время последнего визита. Если это правитель термитов — а кто еще это мог быть? — то каким образом он овладел знаниями об атомном реакторе и выяснил единственный способ, которым его можно было вывести из строя? По каким–то причинам — возможно, потому, что я слишком глубоко проник в его секрет, — он решил уничтожить меня и мою работу. Первая попытка оказалась неудачной, но он может предпринять еще одну, с лучшими результатами, хотя я не представлял, как он умудрится повредить мне за крепкими стенами моей яхты.
Психометр и излучатель были уничтожены, но я не собирался так легко сдаваться и начал охоту при помощи корабельного излучателя, который, хотя не предназначался для работы подобного рода, мог неплохо с ней справляться. Так как я лишился основного психометра, прошло некоторое время, прежде чем я обнаружил то, что искал. Мне необходимо было при помощи приборов тщательно осмотреть огромные участки земли, пласт за пластом. Внимательно исследуя все подозрительные объекты, на глубине около двух сотен футов я заметил темную, слабо светящуюся массу, сильно смахивавшую на огромный валун. С более близкого расстояния я, к великой радости, понял, что это вовсе не валун, а правильная металлическая сфера, около двадцати футов в диаметре. Мои поиски завершились! Когда я послал луч сквозь металл, возник слабый, затухающий образ, а затем на экране появилось логово супертермита.
Я ожидал, что обнаружу некое фантастическое создание, возможно, огромный голый мозг на рудиментарных ножках, но с первого взгляда понял, что в сфере не было ничего живого. От стены до стены этого огражденного металлом пространства располагалось скопление крохотных и невероятно сложных механизмов, и все они щелкали и гудели почти со скоростью света. По сравнению с этим чудом электронной инженерии наши огромные излучатели должны были показаться изделиями детей или дикарей. Я увидел мириады крохотных электронных цепей, периодически вспыхивавших направляющих клапанов и странных очертаний толкателей клапанов, снующих среди движущегося лабиринта приборов, абсолютно не похожих ни на что когда–либо созданное нами.
Разработчикам этого механизма мой атомный реактор мог показаться детской игрушкой.
Секунды две, наверное, я с изумлением таращился на потрясающее зрелище, а затем на экране внезапно возникла пелена помех и начался безумный танец бесформенных пятен.
Я столкнулся с устройством, до сих пор нами не освоенным, — с экраном, сквозь который не проникает излучение. Возможности загадочных созданий оказались даже большими, чем я мог себе представить, и перед лицом этого последнего открытия я уже не мог чувствовать себя в безопасности даже на борту своего корабля. Откровенно говоря, мне вдруг захотелось оказаться как можно дальше от острова Термитов, за много–много миль. Желание было столь сильным, что минуту спустя я уже летел высоко над Тихим океаном, поднимаясь все выше и выше сквозь стратосферу, чтобы затем по огромному овалу, загибавшемуся вниз, спуститься к Англии.
Вы можете улыбнуться или обвинить меня в трусости, добавив, что мой дед Ворак никогда бы так не поступил, но слушайте, что было дальше.
Примерно в ста милях от острова и на высоте в тридцать миль, когда я передвигался уже со скоростью, превышавшей две тысячи миль в час, в переключателе послышался страшный треск и низкое гудение мотора сменилось страшным утробным ревом, словно при внезапно возникшей перегрузке. Одного взгляда на приборную доску оказалось достаточно, чтобы понять: экраны вспыхнули под воздействием луча высокой индукции. К счастью, мощность его была сравнительно мала, и мои экраны справились без особых проблем, хотя, окажись я ближе, все могло бы закончиться совсем по–другому. Несмотря на это, на мгновение я все же испытал настоящий шок, пока не вспомнил известный военный трюк и не сосредоточил все поле моего геодезического генератора в луче. Я включил излучатель как раз вовремя, чтобы увидеть раскаленные обломки острова Термитов, погружавшиеся в океан…
Итак, я вернулся в Англию с одной решенной проблемой и дюжиной гораздо более серьезных, еще только сформулированных. Каким образом мозг–термит, который, по моим предположениям, являлся механизмом, до сих пор не обнаружил себя перед людьми? Они часто разрушали жилища его народа, но, насколько мне известно, супертермит никогда не мстил. Однако стоило мне появиться, как он бросился в атаку, хотя я никому не причинил вреда! Возможно, каким–то непонятным образом он узнал, что я не человек, а следовательно, весьма серьезный потенциальный противник. Или, может быть, — хотя я не рассматривал всерьез подобное предположение — этот механизм выполнял обязанности стража, охранявшего Третью от таких, как мы, пришельцев.
Во всем происходящем присутствовало какое–то пока еще непонятное мне несоответствие. С одной стороны, мы имеем невероятный интеллект, владеющий большей частью, если не всеми нашими знаниями, в то время как, с другой стороны, слепые, сравнительно беспомощные насекомые ведут бесконечную войну при помощи слабого оружия против врагов, с которыми их правитель может расправиться мгновенно и без труда. Где–то в этой безумной системе должна скрываться цель, но она недоступна моему пониманию. Единственным рациональным объяснением, которое я мог придумать, было то, что большую часть времени мозг термитов позволял им действовать самостоятельно, автоматически, и только очень редко, возможно раз в столетие, активно управлял ими сам. В той мере, в какой это казалось ему безопасным, он довольствовался тем, что позволял человеку поступать как угодно, и мог даже проявлять доброжелательный интерес к нему и к его работе.
К счастью для нас, супертермит отнюдь не неуязвим. Действуя против меня, он ошибся дважды, и вторая ошибка стоила ему существования — не могу сказать жизни. Я уверен, что мы можем справиться с подобным созданием, поскольку оно или ему подобные все еще контролируют оставшиеся биллионы расы. Я как раз вернулся из Африки, где образ жизни термитов пока еще остается неизменным. Во время этого путешествия я не покидал моего корабля и даже не приземлялся. Я уверен, что навлек на себя ненависть целой расы, и не хочу рисковать. До тех пор пока я не получу бронированного крейсера и штата экспертов–биологов, придется оставить термитов в покое. Но даже тогда я не буду чувствовать себя в абсолютной безопасности, поскольку на Третьей может существовать гораздо более могучий интеллект, чем тот, с которым мы уже столкнулись. Мы должны принять во внимание этот риск, поскольку до тех пор, пока мы не найдем способ ему противостоять, Третью планету нельзя считать безопасной для нашего народа».
Президент выключил транслятор и повернулся к собравшимся.
— Вы слышали сообщение Тетона, — сказал он. — Я осознал его важность и сразу же послал тяжеловооруженный крейсер на Третью. Как только он появился, Тетон взошел на борт и отправился в Тихий океан.
Это было два дня назад. С тех пор я ничего не слышал ни о крейсере, ни о Тетоне, но мне известно следующее.
Через час после того, как корабль покинул Англию, мы засекли излучение его экранов и в течение всего нескольких секунд другие помехи — космические, ультракосмические, индукционные, а затем наружу начала проникать ужасающая длинноволновая радиация, подобной которой мы никогда не применяли в бою, причем она постоянно нарастала. Это длилось примерно три минуты, затем неожиданно последовал один титанический выброс энергии, прекратившийся в долю секунды, а после — ничего. Столь яростный выброс энергии мог быть вызван только взрывом мощного атомного генератора и должен был потрясти Третью до самого ядра.
Я созвал это собрание, чтобы представить на ваше обсуждение факты и попросить вас решить вопрос голосованием. Должны ли мы отказаться от наших планов в отношении Третьей, или нам следует послать один из самых мощных супердредноутов на планету? Один корабль может сделать не меньше, чем целая флотилия, и будет в полной безопасности в случае… Откровенно говоря, я не могу представить себе силу, способную одолеть корабль, подобный нашему «Зурантеру». Будьте любезны, зарегистрируйте ваши голоса обычным путем.
Конечно, невозможность колонизации Третьей станет для нас изрядной помехой, но данная планета не единственная в системе, хотя, безусловно, самая подходящая.
Последовало характерное щелканье и слабое гудение моторчиков — члены Совета нажимали на свои цветные кнопки, и на экране возник результат: «за» — 967; «против» — 233.
— Очень хорошо, «Зурантер» немедленно отбудет на Третью. На этот раз мы будем следить за его передвижениями по телевизору, и, таким образом, если что–либо пойдет не так, мы, по крайней мере, получим представление об оружии, которое использует противник.
Часом позже ужасающая масса флагманского корабля марсианского флота обрушилась из открытого космоса в атмосферу Земли и направилась к отдаленным районам Тихого океана. Корабль угодил в центр торнадо, поскольку его капитан не хотел рисковать, а ветры стратосферы могли быть аннигилированы пламенем его лучевых экранов.
Но на крохотном островке далеко за восточным горизонтом термиты приготовились к атаке, которая, они знали, неизбежно последует, — и мириадами слепых и слабых термитов был воздвигнут странный, хрупкий механизм. Огромный марсианский военный корабль находился в двух сотнях миль, когда на экранах излучателей капитан обнаружил остров. Его палец потянулся к кнопке, приводившей в действие лучевой генератор невероятной мощности, но как бы быстро он ни действовал, немедленный приказ от мозга термитов поступил гораздо быстрее. Хотя в любом случае развязка была бы той же.
Враг ударил столь молниеносно, что огромные сферические экраны не успели даже вспыхнуть. Посланная термитами тонкая рапира чистого жара управлялась не более чем одной лошадиной силой, в то время как за броней военного корабля скрывались тысячи миллионов. Но слабый тепловой луч термитов не предназначался для проникновения сквозь эту броню — он пронзил гиперпространство и поразил жизненно важные органы корабля. Марсиане не могли противостоять врагу, который с такой ужасающей легкостью преодолевал их защиту, врагу, для которого сфера являлась не большим барьером, чем полое кольцо.
Правители термитов, эти чуждые пришельцы из космоса, выполняли соглашение, заключенное с прежними властителями Земли, и спасали человека от опасности, которую его предки предвидели много веков назад.
Но собрание, наблюдавшее за происходящим в Тихом океане, знало только, что экраны корабля яростно вспыхнули, моментально извергнув ураган пламени, так что на тысячи миль вокруг обломки раскаленного добела металла посыпались с небес.
Президент медленно повернулся к Совету и тихо, потрясенно прошептал:
— Я полагаю, что нам лучше выбрать Вторую планету…
Размышления
(эссе, перевод К. Плешкова)
«Все идеи в научной фантастике исчерпаны!»
Как часто мы слышали подобный стон от издателей, авторов и их поклонников, любому из которых следовало бы быть осмотрительнее! Даже если это заявление и было бы правдой, каковой ни в коей мере не является, оно бы ничего не значило. Как давно, по–вашему, исчерпались идеи в обычной художественной литературе? Думается – где–то в позднем палеолите. И факт этот никак не сказался на нескончаемом потоке современных шедевров, по четыре за шиллинг на третьем прилавке слева.
Нет. Существующего материала хватит на бесчисленное множество рассказов, каждый из которых по–своему уникален и по–своему достоин прочтения. Слишком много усилий уходит на всякого рода уникальные придумки, на измышление новых миров. Все эти находки чем–то хороши – и ведут в удивительные, неведомые закоулки воображения, — но не менее важны искусство создавать образы и способность трактовать мало примечательную тему в собственном, ни на чей не похожем стиле. Вот почему, что бы там ни говорили критики, я утверждаю: вероятно, кто–то и в состоянии сравниться с Вейнбаумом[1], но нет никого, кто его превзошел.
Если, в дополнение к чисто литературным достоинствам, рассказ содержит новую идею – тем лучше. Вопреки мнению пессимистов, существуют миллионы и миллионы тем, которых научная фантастика никогда не касалась. Даже в наши дни стремительного упадка несколько вещей с действительно оригинальным сюжетом до сих пор рассеивают тьму. Одна из них – «Улыбка сфинкса»[2]; вглядываясь еще дальше, мы находим «Людей термитов»[3] – пожалуй, лучший роман подобного рода до появления «Зловещего барьера»[4].
По мере того как наука движется вперед, по мере того как математика открывает невероятные миры, где дважды два никогда не равно четырем, свежие идеи могут прийти на ум любому, кто позволит своим мыслям свободно бродить у самых границ Возможного. Там нет никаких таможенных правил; все, что увидишь, путешествуя по соседним землям, ты волен забрать с собой. Однако в стране Невозможного много чудес слишком хрупких, чтобы пережить транспортировку.
Ничто в этом мире не является по–настоящему новым и все же так или иначе отличается от всего, что было прежде.
Хотя бы раз в жизни даже самый недалекий из нас с изумлением, а возможно, и с испугом обнаруживал, что ему пришла в голову мысль столь оригинальная и поразительная, будто она порождена неким посторонним, намного более изощренным сознанием. Подобные мысли проносятся в мозгу так быстро, что исчезают еще до того, как удается их ухватить, но порой, подобно кометам, наконец попавшим в поле притяжения гигантского солнца, они уже не могут убежать, и из их неподатливого материала разум создает шедевр литературы, философии, музыки. Из таких мимолетных, отрывочных тем созданы симфонии Сибелиуса – возможно, наравне с теорией относительности и покорением космоса, величайшее достижение до самого конца этого столетия.
Даже в пределах, установленных логикой, творец вовсе не должен страдать от недостатка сырья. Можно сколько угодно смеяться над Ферном[5], но нельзя не восхищаться его удивительной, пусть и непослушной, фантазией. В менее эфемерной области Стэплдон[6] создал достаточно тем, чтобы занять целое поколение писателей–фантастов. Ничто не мешает сделать то же самое кому–нибудь другому; лишь немногие поистине фундаментальные идеи в фантастике были разработаны как следует. Кто и когда осмелился показать подлинную сущность бессмертия, приводящего к остановке прогресса и эволюции, а прежде всего – к неизбежному исчезновению молодости? Лишь Келлер[7], да и то в нем больше говорит гуманист, чем литературный талант. А у кого хватило смелости отметить, что при соответствующем уровне науки человечеству доступно переселение душ? Какой бы сюжет из этого вышел!
Во всем окружающем мире, в самых обычных наших поступках таятся безграничные возможности. Столь многое могло бы произойти и никогда не происходит. Но что, если однажды все же произойдет? Как было бы странно, если бы кто–то, с кем вы говорите по телефону, вдруг вошел в комнату и начал беседовать с другим человеком! Или, предположим, вы выключаете перед сном свет – и обнаруживаете, что он и не был включен. А каким потрясением стало бы для вас, если бы, проснувшись, вы обнаружили, что крепко спите? Все равно что встретить самого себя на улице! Я также часто думал о том, что случится, если кто–то дойдет до крайней степени солипсизма и решит, что вне его разума ничего не существует. Попытка перенести подобную теорию в реальность, думается, принесла бы крайне интересный результат. Никакими подвластными нам способами нельзя было бы как–то повлиять на стойкого приверженца такой философии.
В любой момент он сумеет перестать о нас думать – и от нас останется пустое место.
По довольно щедрой оценке, всего было около десятка писателей–фантастов с оригинальной концепцией. Сегодня я мог бы назвать лишь двоих, хотя на страницах Неизвестного их может появиться намного больше. Проблема с нынешней научной фантастикой, как и со многим другим, в том, что в стремлении к экзотике она упускает очевидное. Ей не нужно больше воображения или меньше воображения. Ей просто нужно воображение.
Пробуждение
(перевод П. Ехилевской)
Хозяин гадал, будут ли ему сниться сны. Это было единственное, чего он боялся, поскольку ночной кошмар, продолжающийся на протяжении всего одной ночи, способен свести человека с ума, а ему предстояло проспать сотню лет.
Он помнил день, всего несколько месяцев назад, когда испуганный доктор произнес:
— Сэр, ваше сердце изношено. Жить вам осталось не более года.
Он не боялся смерти, но мысль о том, что она настигнет его в расцвете интеллектуальных способностей, когда его работа завершена лишь наполовину, наполняла его бессильной яростью.
— И вы ничего не можете сделать? — спросил он.
— Нет, сэр, вот уже на протяжении сотни лет мы работаем над созданием искусственного сердца. В следующем веке, возможно, нам наконец удастся достичь цели.
— Очень хорошо, — холодно ответил он, — Я подожду следующего века. Вы построите для меня какое–нибудь сооружение, в котором мое тело не подвергнется разрушению, а затем погрузите меня в сон, заморозите или еще что–нибудь в этом роде. Я полагаю, что как минимум это вы в состоянии сделать.
Он наблюдал за строительством мавзолея, в укромном месте выше линии снегов Эвереста. Только немногим избранным позволено будет знать, где именно скроется Хозяин, поскольку многие миллионы в мире попытались бы найти его, чтобы уничтожить. Секрет должен храниться в поколениях до того дня, когда наука разработает эффективные способы борьбы с заболеваниями сердца. Тогда Хозяин пробудится ото сна.
Он еще осознавал, как его опустили на ложе в центральном помещении, хотя лекарства уже затуманили сознание. Он слышал, как закрылась стальная дверь, прижавшись к резиновым прокладкам, ему даже казалось, что он слышит шипение насосов, высасывавших воздух вокруг него и заменявших его стерильным азотом. Наконец он заснул, и спустя короткое время мир забыл о Хозяине.
Хозяин спал сотни лет, хотя открытие, которого он ожидал, уже давно сделали. Но некому было разбудить его, поскольку с момента его ухода мир изменился и не осталось никого, кто желал его возвращения. Его последователи умерли, и тайна его местопребывания ушла вместе с ними. Некоторое время существовала легенда о мавзолее Хозяина, но в конце концов и она была забыта. Итак, он спал.
По прошествии времени, которое, по некоторым стандартам, могло показаться коротким, земная кора решила, что она не желает больше терпеть вес Гималаев. Горы начали медленно опускаться, поднимая южный край Индии к небу. И вскоре плато Цейлона стало высочайшей точкой на поверхности Земли, а глубина океана, плескавшегося над Эверестом, достигла десяти километров. Хозяина уже не могли потревожить ни друзья, ни враги.
Почва постепенно опускалась сквозь все увеличивавшуюся массу океанской воды, оседая на обломках Гималаев. Покров, который однажды станет мелом, начал утолщаться со скоростью не более нескольких сантиметров в столетие. Если бы кто–то имел возможность вернуться некоторое время спустя, он мог обнаружить, что дно океана находится теперь на глубине не более девяти километров… или даже семи… или пяти…
Наконец земля поднялась опять — там, где некогда находились просторы Тибета, теперь возник могучий хребет известняковых гор. Но Хозяин ничего об этом не знал — его сон оставался все таким же глубоким и тогда, когда это случилось вновь… и вновь… и вновь…
Теперь реки и дожди вымывали мел и несли его в новые океаны, а погребенный мавзолей вновь приблизился к поверхности. Медленно вымывались километры скал, и вот наконец металлическая сфера, служившая пристанищем телу Хозяина, вернулась к свету дня, хотя день этот стал намного длиннее и намного туманнее того, в который он закрыл глаза. И вскоре на скалистом пьедестале, возвышавшемся над размытой почвой, его нашли ученые. Поскольку секрет мавзолея был утрачен, им, при всей их мудрости, понадобилось тридцать лет для того, чтобы проникнуть в помещение, где спал Хозяин.
Сознание пробудилось раньше тела. Пока он лежал, обессиленный, не имея возможности поднять налитые свинцом веки, в голове потоком проносились воспоминания о прошлом. Сотня лет благополучно осталась позади — его отчаянная затея увенчалась успехом! Он чувствовал небывалое возбуждение и стремился поскорее увидеть новый мир, который должен был возникнуть за то время, что он провел внутри мавзолея.
Одно за другим возвращались чувства. Он смог ощутить твердую поверхность, на которой лежал, мягкие потоки воз–духа обвевали его лицо. Постепенно он вновь начат слышать звуки — слабое поскрипывание и щелканье вокруг. На мгновение он растерялся, но вскоре решил, что, должно быть, хирурги убирают свои инструменты. Не в силах открыть глаза, он лежал и ждал.
Неужели люди сильно изменились? Осталось ли в памяти потомков его имя? Возможно, лучше бы его не помнили, хотя Хозяин не боялся ненависти ни людей, ни наций, ибо никогда не знал их любви. На мгновение мелькнула мысль: а что, если за ним последовал кто–либо из друзей? Однако он знал, что надеяться на это не приходится. Когда он откроет глаза, все лица вокруг него будут чужими. Однако он жаждал увидеть эти лица, прочитать то выражение, которое появится на них при его пробуждении.
Силы вернулись. Хозяин открыл глаза. Мягкий свет не ослеплял, однако все вокруг выглядело туманным и расплывчатым. Он видел стоявшие вокруг фигуры — они казались странными, но пока он не мог ясно разглядеть их.
Наконец взгляд Хозяина сфокусировался, и, как только зрительные нервы донесли сообщение до мозга, несчастный слабо вскрикнул и умер. Ибо в последний момент своей жизни, увидев тех, кто стоял вокруг него, Хозяин понял, что долгая война между Человеком и Насекомым завершилась — и Человек не вышел из нее победителем.
Бред
(перевод К. Плешкова)
Раздалась телефонная трель. Он снял трубку и, мгновение поколебавшись, спросил:
— Алло. Это я?
Последовал ответ, которого он боялся:
— Да, ты. А кто это?
Он вздохнул. Спорить было бесполезно — кроме того, он знал, что не прав.
— Ладно, — устало сказал он — Ты победил.
От неожиданного приступа зубной боли у него на мгновение перехватило дыхание.
— Не забудь. — добавил он измученно, — что тебе сегодня надо поставить пломбу.
— Ох! Если бы я мог об этом забыть, — послышалось раздраженное ворчание.
Некоторое время никто не говорил.
— Ну так что ты теперь от меня хочешь? — наконец спросил он. Oт ответа, хотя отчасти и ожидаемого, его охватил озноб.
— От тебя? Не имеет значения. Тебя просто нет!
— Интереснейшее Дело Гибкой Взбивалки Для Яиц, — сказал Великий Детектив, — несомненно, осталось бы нераскрытым и поныне, если бы, не приведи господь, оно когда–либо имело место. Тот факт, что этого не произошло, я считаю одной из самых больших своих удач.
Те из нас, у кого были головы, согласно кивнули.
Он сделал паузу, сливая отстой из кальяна, за тем продолжил:
— Но даже это меркнет по сравнению с ужасной трагедией, случившейся в Доме. Где Сошел С Ума Азиатский Ландыш. Слава богу, я в то время еще не родился, иначе наверняка бы стал одной из жертв.
Мы все содрогнулись. Некоторые из нас там были. Некоторые из нас были там до сих пор.
— Вы не имели отношения к загадочному Делу Копченой Селедки В Камфарном Масле?
Он недовольно кашлянул.
— Весьма близкое. Это я был Копченой Селедкой В Камфарном Масле.
Но туг пришли двое и понесли меня обратно в мастерскую таксидермиста, так что больше я ничего рассказать не могу.
— Уф! — сказал человек в розовой шелковой пижаме. — Прошлой ночью мне приснился ужасный сон!
— Вот как? — без особого интереса спросил другой.
— Да. Мне казалось, будто моя жена отравила меня ради страховки. Сон был настолько яркий, что я очень обрадовался, когда проснулся.
— В самом деле? — вежливо заметил его собеседник. — И где же, по–вашему, вы сейчас?
Лазейка
(перевод П. Ехилевской)
Поделиться книгой: