Помоги проекту - поделись книгой:
Каково?
- Выходит, мужчины-калмыки уже в то время пили взахлеб, - резюмировал сосед Эрдня. – Сейчас поговаривают, что русские специально их спаивали.
- Калмыки жалуются, что их спаивали русские, русские считают, что их спаивали и спаивают евреи, но ни те, ни другие не хотят заглянуть себе внутрь. Очень удобно найти любые причины, а не винить самих себя! – ответил Манджа. – Но сейчас я не об этом. Когда я в городе иду на ночное дежурство, я иногда встречаю стайки молодых девчонок-калмычек. Ты бы их видел! Матерятся трехэтажно, держат в одной руке сигарету, в другой – бутылку пива. Сердце мое обливается кровью при их виде! Какие жены и матери из них получатся? И как отличается их развязный вид от того образа женщины-калмычки, который я тебе процитировал, Эрдня. Быстро же мы шагнули от закрепощенности до полной свободы, будь она неладна! Высокая мораль складывается веками, а рушится в момент!
Эрдня только крякнул досадливо после длинного монолога Манджи.
А Манджа продолжал говорить о наболевшем:
- Когда это было, чтобы калмыки сдавали своих престарелых родителей в богадельню, а женщина оставляла своего ребенка в детдоме?! Раньше, даже когда родители погибали, то детишек брали на воспитание родичи, близкие или дальние, неважно.
И другой уклон наблюдаю. Когда многим мужикам «сломали хребты», то женщинам досталась сила, но сила дурная, нездоровая. Ты посмотри, сколько в городе появилось начальниц-женщин! А как они семьей будут заниматься, если думают только о служебной карьере или о том, как удержать раскормленный «хошнг»* в руководящем кресле? И характеры у этих начальниц изменились, стали жесткими, почти мужскими. Поэтому выросло число мужей-подкаблучников, я это по некоторым знакомым Баты Борисовича замечаю. Один, тоже профессор, так зашуган женой, что звонит Бате только после того, как жена ложится спать. Другой, узнав, что супруга собирается заехать к нему на работу, в спешном порядке заменяет секретаршу в приемной, молодую и симпатичную, на древнюю бабку из другого отдела. Как до такого можно дойти, ума не приложу. Конечно, нельзя общаться с женой посредством кнута и тумаков, ее надо уважать, беречь, но бояться как огня – ненормально и стыдно!
- Послушаешь тебя, Манджа, так жить на свете не хочется, - сокрушенно проговорил сосед. – А какой-нибудь выход ты видишь?
- Я тебе не Ванга, чтобы предсказаниями заниматься! Твердо знаю, что родной язык и народный дух, менталитет, как ты говоришь, связаны между собой. Их утрата – это гибель народа! Конечно, сами люди никуда не денутся, но это будет совсем другой народ.
А сколько великих народов и их государств сгинули с лица земли, будто их и не было? Где они, гордые древние римляне, а ведь полмира в узде держали? Эти хоть развалины местами оставили да латынь – основу многих европейских языков. А империи ацтеков, майя, инков? Одни пирамиды. Но нам от этого не легче. Реку жизни невозможно повернуть вспять. Было бы смешно вернуться к истокам.
«Бытие определяет сознание», - писал основоположник самого правильного учения Карл Маркс, а раз бытие изменило наше сознание, то с этим ничего не поделаешь. Главное: что хорошее, необходимое из прошлого мы, как народ, смогли сохранить? А от чего избавились с легкостью, сами того не понимая, что лишились основного?
Недавно прочитал несколько книг одного русского ученого, Гумилев его фамилия. Так он предполагает, что любой народ, как и человек, имеет свой срок жизни. И так же есть у него рождение, становление-взросление, расцвет, старение и угасание или умирание. Только продолжительность этой жизни другая. Над этим надо думать.
Современные евреи, это не иудеи дохристианской эпохи. Но у них сохранились их бог, их язык, их дух. Нынешние мексиканцы и египтяне – это уже не те народы, которые проживали на данных территориях две-три тысячи лет назад. И менталитет-шменталитет у них совершенно другой. Так и мы, калмыки, наверное, через какое-то время станем иными. А по закону кармы, что заработали в этой жизни, то и получим!
-----------------------------------------
Культура, интеллигенция и «овцонок»
В один из вечеров профессор Бата Борисович и его супруга Деля ужинали вдвоем в просторной кухне. Им теперь приходилось ужинать на пару почти постоянно: оба взрослых сына учились в других городах, один «добивал» университет, а старший был уже аспирантом. Традиционный прием гостей, вносивший оживление в монотонное течение долгих вечеров, происходил не чаще двух-трех раз в месяц.
Во время неспешного разговора за столом Деляш Басанговна коснулась приятелей мужа, постоянных участников дружеских собраний:
- Знаешь, Бата! Мне твой старый друг Манджа показался сначала каким-то неотесанным, не вписывающимся в общую компанию. Но чуть позже я поняла, что ошиблась.
- Я рад, дорогая, что ты поняла его суть, дорогая! Он человек необыкновенный. На нем, конечно, нет академического лоска, внешне он выглядит мужиком от сохи. Но сколько в нем потаенных качеств, многие из которых я не прочь у себя и своих мальчиков. Ты заметила, что Манджа естественен, даже не пытается казаться кем-то другим, ученее, чем он есть на самом деле. Он умен, но природным, а не книжным умом, хотя в последнее время читает много, сколько книг из моей библиотеки за полгода перебрал. Мало ли мы знаем «интеллектуалов», сыплющих цитатами направо и налево, но ничего не понимающих в жизни? Недаром существует определение – «начитанный дурак». А Манджа обо всем имеет свое собственное суждение, основанное на жизненном опыте и здравом смысле, и это суждение, как правило, очень верное, не навязанное лживыми газетами, телевидением и книгами.
Деляш Басанговна добавила:
- И за словом в карман он не лезет. Помнишь, как-то наше общество очень разволновалось слухами, что Калмыкию вот-вот упразднят и присоединят к Астраханской или Волгоградской области. Манджа по этому поводу тогда заметил: «А нужны мы астраханцам или волгоградцам со своими громадными долгами и разоренным народным хозяйством?» Конечно, «народное хозяйство» - из старого лексикона, более уместно существительное «экономика», но, по сути дела, сказано правильно.
- Ты права, Деляш, - отозвался Бата Борисович. – Чтобы я еще хотел отметить? Кроме порядочности, верности, чувства собственного достоинства, у него имеется то, что именуется внутренней культурой. Манджа не умеет обращаться с множеством столовых приборов, но ты обратила внимание на то, что он никогда не перебьет собеседника, не употребляет бранных слов в отличие от многих наших знакомых, любящих щегольнуть нецензурщиной. У Манджи есть четкое понимание того, что хорошо, пристойно, а что неприлично, постыдно. Он не станет перемалывать кости человеку на основании слухов и сплетен, но прямо в лицо, а не за глаза скажет подлецу, что он о нем думает.
Профессор встал из-за стола и начал прохаживаться по кухне.
- Я расскажу тебе о незначительном эпизоде, который красноречиво характеризует Манджу. Не так давно мы шли с ним по территории студенческого городка. По пути встретили разговаривающих друг с другом кандидатов наук. Они бывают у нас, кстати, Манджа с ними знаком. В ходе разговора один из научных сотрудников, как ни в чем не бывало, смачно высморкался в два пальца, затем резким взмахом руки виртуозно убил соплю об асфальт, после чего спокойно вытер пальцы о собственные брюки и продолжил дискуссию. Ты бы видела, какое изумление было написано на лице Манджи! По его представлению культурный человек так себя вести.
Деляш Борисовна, накрывая на стол для чая, завершающего ужин, сказала:
- Я сразу заметила его деликатность и умение быть ненавязчивым. А уж собственный кодекс чести Манджа старается блюсти, как в старые добрые времена девушка сохраняла до замужества девственность.
- Поделюсь с тобой одной тайной, которую Манджа доверил только мне, дорогая, - заговорщицки сообщил профессор, - надеюсь, она останется между нами. Оказывается, наш друг сочиняет песни в духе старинных «ут дун»*, но стесняется исполнять их на людях. Даже члены его семьи не знают об этом. Лишь выехав в степь и прихватив с собой домбру, Манджа позволяет себе петь свои песни под шум ветра. Я едва уговорил его исполнить для меня две или три. Ты знаешь, они такие свежие, оригинальные, талантливые. Любой другой сразу потащил бы их на телевидение, в министерство культуры, но Манджа считает это баловством, несерьезной забавой и наотрез отказался, чтобы этот факт стал известен окружающим.
Удивленная Деляш Басанговна тут же взяла с мужа слово, что он постарается убедить своего друга не зарывать талант в землю и показать сочиненные им песни специалистам.
Спустя примерно неделю после этого семейного разговора Манджа зашел к своему другу. Как обычно, он принес стопку книг, взятых около месяца назад, и сейчас блуждал взглядом по книжным полкам, вынимая из тесных рядов ту или иную книгу и по одному ему известному критерию откладывая для себя.
Бата спросил, наблюдая за его отбором:
- Неужели прочитал все за такой короткий срок?
- Да, - ответил Манджа, - две из них показались мне любопытными, я из них даже кое-какие выписки сделал.
Бата Борисович задал давно интересовавший его вопрос:
- Скажи, Манджа, а для чего тебе все это нужно? Я имею в виду – так много читать, когда ты далеко уже не молод?
- Интересно знать, что думают или думали по разным вопросам другие люди: писатели, философы, ученые. Совпадают ли наши точки зрения.
Когда очередная порция духовной пищи была отобрана, и друзья стали пить чай, Манджа спросил:
- Хотел выяснить у тебя, Бата, одну вещь. Мне иногда попадаются некоторые слова, значение которых я не всегда понимаю. К примеру, слово – «интеллигенция». Сколько не смотрел словарей, везде разные формулировки. В словаре Даля «интеллигенции» вообще нет. Вроде бы ясно, что работники умственного труда. Но тогда и чиновники – тоже интеллигенция, ведь они землю лопатой не кидают.
- Слово «интеллигенция» только с конца восемнадцатого века стало входить в обиход, и широко применяется оно только в России. На Западе предпочитают пользоваться термином «интеллектуалы». А, вообще-то, сейчас интеллигенцией принято считать людей творческих профессий, добавляют сюда врачей, учителей, деятелей науки, - ответил Бата Борисович.
- Оно бы ничего, - раздумчиво проговорил Манджа, - но смотрю я телевизор, читаю кое-что, и сдается мне, что «интеллигенция» самочинно мнит себя совестью нации, присвоила себе право думать о народе и говорить от его лица. Однако глупый народ это почему-то не всегда понимает, от своей первобытной дремучести, полагаю… - Он с улыбкой посмотрел на друга. – Какая же это совесть? Вот у нас в районе редактор газеты – интеллигент по определению? Но ведь два слова без мата не свяжет, водку жрет непотребно, «сухим» ни дня не бывает, жену несчастную постоянно колотит, в своей газетке пишет только то, что велит ему «ахлачи»*! – тут Манджа запнулся и внимательно посмотрел на друга-профессора.
- Продолжай, - одобрительно кивнул Бата.
- Я говорю: «совесть» - то не станет угодничать перед властью, находиться у нее в обслуге?! Любая власть, даже самая хорошая, - есть насилие. А «соль народа» - это пахари и скотоводы, которые людей кормят, да и ту же власть. Это строители, которые жилье строят, хорошие врачи, что людей лечат, учителя, которые детей полезному обучают. Но уж никак не комедианты, что «ваньку» на сцене ломают, не те поэты, что пишут для каждого режима новый гимн на старую музыку, да и ученые не все. Недавно попалась мне в руки ученая книженция. «Земледелие в условиях аридных почв» называется. Слово непонятное, полез я в энциклопедию. Оказывается, «аридные» - это засушливые, полупустынные земли. Так почему бы человеческим языком и не озаглавить книжку? Нет, надо по-птичьи, чтобы тумана было больше, научности… Да, думается мне, что не все в порядке с мозгами у некоторых наших интеллигентов!
- Подожди, с лукавым видом прервал Манджу профессор Бата Борисович, - я хочу показать тебе рукопись, поэму, которую недавно принес мне на рецензию один наш поэт. Мне приносят иногда авторы свои рукописи для рецензирования или для того, чтобы я предисловие написал. Я хочу, чтобы ты ее прочитал и оценил то, что он там «изваял».
И стал искать что-то на своем письменном столе. Вскоре он протянул Мандже несколько листков бумаги, исписанных каллиграфическим почерком, соединенных простой канцелярской скрепкой.
- Да я ничего не понимаю в поэмах.
- Ничего, она короткая. К тому же тебе, сельскому жителю, она должна быть близка, поскольку поэт в аллегорической форме перенес человеческие отношения в мир животных.
Манджа углубился в чтение рукописи. Через некоторое время он поднял удивленный взгляд на Бату:
- Я не понял! Что такое «овцонок»?
- Как что? – с ехидством отозвался профессор. – Детеныша кошки называют котенок, тигрицы – тигренок, утки – утенок. Вот, по аналогии, детеныш овцы – овцонок.
Манджа расхохотался:
- Эту поэму написал настоящий интеллигент! Он за свою жизнь гвоздя в стену не забил, прочитал двух-трех книжек, хотя сам сочиняет поэмы, а овцу с ягненком видел только на картинках!
---------------------------------
Некоторые особенности местного следствия
и правосудия
Третий год сугубо сельский человек Манджа по воле обстоятельств жил-был в городе, помогал внуку Нарану учиться в университете. Поддерживал только материально, потому что с учебой внук справлялся сам вполне успешно.
Не все в городской жизни нравилось Мандже, а, правильнее сказать, очень многое совсем не нравилось. Особенно поражала его праздность некоторых горожан (еще раз подчеркнем – «некоторых», чтобы не навлечь праведный гнев подавляющего большинства трудолюбивых, почти трудоголиков, жителей столицы). На селе даже не имеющий официальной работы мужик всегда найдет дело на личном подворье: со скотиной управиться, забор, там, покосившийся починить, хлев почистить. Да, мало ли забот?
А тут сутками сидят сиднем на лавочках микрорайонов или барражируют кучками по «Арбату», аллее Героев и по рынку в вечных поисках мелочи на приобретение вина. Манджу с души воротило от одного вида этой публики.
А на третьем году пребывания в городе нашего героя настигло испытание. Время было зимнее, смеркалось рано, и Манджа шествовал по темной уже, совершенно безлюдной улице, держа в одной руке пакет с едой и книгами, а другой, придерживая на голове срывающийся от резкого ветра капюшон куртки.
Неспешный ход до остановки «маршрутки» был нарушен странными звуками. Манджа посмотрел в ту сторону: в глубине проулка, метрах в двадцати, при тусклом свете чудом сохранившегося фонаря трое молодых людей в темной одежде избивали ногами лежащего на заснеженной земле человека. Били со знанием дела, будто выполняли привычную работу, с «хэканьем» на выдохе, не придерживая ног в кованых ботинках и не выбирая места: голова – так голова, живот – так живот, грудь – так грудь! Каждый удар сопровождался тупым звуком и стоном распластанного на земле человека.
Не стерпел Манджа такого паскудства: «Толпой на одного! Да еще ногами! Ведь до смерти забить могут!»
Словно щенков, разбросал бывший десантник и отличник боевой и политической подготовки озверевших переростков-акселератов, двое из них бросились наутек вниз по улице. Третий, самый дерзкий, остался на месте и вытащил что-то из кармана. В колеблющемся свете уличного фонаря Манджа увидел, что в правой руке противника бесстрастным холодом смерти блеснул на мгновенье клинок ножа. Заученным на всю жизнь движением Манджа перехватил руку «оппонента» и провел болевой прием, на излом. Что-то противно хрустнуло, хулиган сначала заорал благим матом, а потом, спотыкаясь и скуля, заковылял в сторону, придерживая травмированную руку.
Манджа склонился над распростертым телом избитого:
- Эй, парень! Ты живой?
Лежащий на земле человек не подавал никаких признаков жизни. Лицо его было залито кровью, струящейся из разбитой головы. Манджа стал щупать пульс на шее и облегченно вздохнул, почувствовав под пальцами слабые толчки в кровеносных сосудах. Сразу же вытащил старенький, давно вышедший из моды, дешевый мобильник и позвонил на «скорую помощь» и в полицию, а также на работу – предупредить, азу же вытащил старенький, давно вышедший из моды, дешевый мобильник п что может задержаться из-за непредвиденных обстоятельств.
«Скорая» и полиция прибыли почти одновременно, избитого тут же забрали и повезли в больницу, а Манджа отправился с полицейскими в отделение давать показания. Это может показаться невероятным, но преступников изловили по свежим следам, и уже за полночь Манджа опознал всех троих, причем, один из них, травмированный, посматривал опасливо на крутого, непредсказуемого дядьку, с виду пожилого и ничем не примечательно, внешне так не похожего на легендарного Брюса Ли.
А, может, и не стоит удивляться оперативности полицейских. Прежняя милиция – рудимент социализма – работала, это всем доподлинно известно, из рук вон плохо, а обновленная демократическая полиция – это уже совершенно иной подход к делу, дающий положительный результат! Вот что значат вовремя и грамотно проведенные, так необходимые народу реформы!
Несколько дней спустя Манджа навел справки и, выяснив, что его «подопечного» перевели из реанимации в общее отделение, пошел навестить пострадавшего. Заглянув в палату, Манджа сразу определил, к кому из лежащих пациентов надо обращаться. Голова и лицо «его» потерпевшего были туго перебинтованы и напоминали кокон тутового шелкопряда.
- Мендут, парень! Как себя чувствуешь? – посетитель присел на краешек прикроватного стула.
Кокон медленно, с трудом повернулся в сторону Манджи, сквозь прорехи в бинтах были видны лишь заплывшие багровыми кровоподтеками щелки глаз, нос и запекшиеся губы.
- Это вы меня спасли? Как вас зовут? – мучительно прошепелявил голос из отверстия для рта.
- Манджа Иванович. А тебя?
- Батр. Студент я. Спасибо вам, Манджа Иванович! Если бы не вы, убили бы они меня!
- Да ладно, Батр! Живой остался – и, слава Богу! Теперь тебе поправляться надо, кушать, как следует, - и Манджа стал доставать из принесенного пакета мандарины, бананы, пакеты сока.
- Я не могу есть ничего: мне все зубы выбили и челюсть сломали.
- Эк, тебя отделали! – огорченно крякнул Манджа. – Ничего, ты молодой, Батр, выкарабкаешься. А зубы золотые вставишь, от невест отбоя не будет, - пошутил не слишком удачно.
Неожиданно Батр спросил:
- Манджа Иванович! А к вам еще не приходили?
- А кто ко мне должен прийти, - искренне удивился Манджа.
- Родственники тех парней. У меня вчера они уже были. Большие люди, со связями.
- И что же они тебе сказали? – спросил Манджа.
- Сказали, что оплатят лечение. Но только, если дам показания, что не знаю этих ребят и не опознаю их. В противном случае, предупредили, меня ждут большие неприятности. Мне страшно, Манджа Иванович!
- Сволочи! Тебя, парень, не только телесно покалечили, но и дух твой сломили! – с горечью молвил наш герой. – Однако в таких делах я тебе не советчик. Сам решай. А я к тебе еще загляну. Ладно, выздоравливай!
Манджа хотел пожать на прощанье руку лежавшего на кровати молодого человека, но она оказалась в гипсе, поэтому посетитель лишь слегка коснулся его плеча, не желая ненароком причинить дополнительную боль, и поправляя наброшенный внапашку халат, шаркая синтетическими бахилами, вышел из палаты. Скверно было у него на душе.
А через день получил Манджа повестку из полиции с вызовом на допрос в качестве свидетеля («пока еще» - так отметил он про себя, предчувствуя недоброе).
Действительно, тональность допроса резко отличалась от первого, в ночь преступления. Следователь, молодой крепыш с погонами лейтенанта юстиции, явно не желал встречаться взглядом со свидетелем и заполнял протокол, низко опустив голову. Когда анкетная часть протокола была заполнена, следователь спросил:
- Вы подтверждаете данные вашего опознания подозреваемых подростков?
- Да, подтверждаю.
- А первоначальные свои показания тоже подтверждаете?
- Конечно.
- А вот они утверждают обратное.
- И что же они утверждают?
- Они говорят, что шли по переулку и увидели лежащего на земле парня. Решили поинтересоваться, что с ним случилось, остановились. А тут неожиданно появились вы и совершенно беспричинно их избили.
Манджа сначала чуть не потерял дар речи от такого поворота событий. Потом покрутил головой и добавил с ехидством:
Поделиться книгой: