Помоги проекту - поделись книгой:
— Георгий Николаевич, помощь нужна? — спросил он, прикрывая лицо марлевой маской.
— Ничего, справимся, — мрачно буркнул Попов, не поднимая головы. — Нина проассистирует. Иди в перевязочную, работай, еще четверо тяжеленных ждут — не знаю, дотянут ли. Один живот, два торакальных. Вы бы лучше своего Кондрата в порядок привели. Сколько его прикрывать можно?
— Так точно! — Ларсенис козырнул и отправился в свое отделение. Про Кондратовича он промолчал — понятно, что в таком состоянии тот оперировать не сможет. Что с ним делать, не по морде же бить, старшего-то по званию? Виктор врезал бы, и Кондрат простил бы, да только не мог лейтенант ударить капитана-медика, замороченного войной до полного отупения. Если Вик начал доходить до осатанения через пять месяцев службы в Афгане, то что ждать от Кондратовича, живущего в этом аду третий год, с сотней боевых выездов, с двумя ранениями, сочтенными начальством несерьезными и не заслуживающими ни награды, ни повышения в звании, ни отправки в Союз? Виктор сам вытаскивал осколок из голени Кондрата и знал, чем отзовется такая рана, с виду пустяковая, но задевшая надкостницу, для военного хирурга, стоящего на ногах часов по десять-двенадцать в сутки. Болями в суставе на всю жизнь как минимум. Не хотел Вик трогать капитана. Пусть Ткачев с ним разбирается, это его подчиненный, в конце концов.
Виктор с Михеем, с медсестрой Насимой и двумя солдатиками-санитарами проработали до восьми утра, а потом на «корове» прилетел ненаглядный Пал Семеныч Ткачев с тонной драгоценных медикаментов. Посмотрел на Вика, зеленого от усталости, хмыкнул и отправил лейтенанта спать. Сказал, что сам разберется с ранеными и организует их эвакуацию в Кабул — всю «корову» набьет, сколько влезет, лишь бы отправить отсюда. По кабульским слухам, бригаду начнут сворачивать уже через два-три месяца. С Северным альянсом вроде договорились, лишь бы талибов не пускать. И скоро мы уйдем, а они придут, шайтан их задери. Про Кондрата Ткачев даже не спросил, все и так понимает. Золотой дядька...
Виктор, дойдя до дома, стянул с себя сопревшую, пропотевшую одежду, кинул ее на тумбочку, рухнул на койку и заснул как убитый.
И приснилась ему девушка Сауле.
Эпизод 4
Виктор встретил Сауле в Клайпеде.
После призыва Вику дали два дня перед отправкой в Ташкент. Он, конечно, поехал домой, повидать родителей и брата-двойняшку Миколаса. Ему настоятельно не рекомендовали говорить о том, что его посылают в Афган, но Вик выдал государственный секрет без малейших сомнений. Знал, что шила в мешке не утаить — мать выловит тайный смысл в его глазах, а отец — в словах. Конечно, мама тихо заплакала. Конечно, отец одобрил. Брат не сказал ни слова, лишь побледнел, бросил злой взгляд и стукнул кулаком по колену. Мама работала в школе, была мягкой, спокойной женщиной, идеальной домохозяйкой. Папаша являлся полной ее противоположностью — эксцентричный, энергичный и немного не от мира советского; огромный, лысый, усатый и патлатый, как предводитель ВИА «Песняры» Мулявин. Мама учила детей английскому, а папа служил на флоте. Правда, Вик слукавил, когда сказал в военкомате, что папаня его — простой моряк. Ларсенис-старший был помощником капитана на большом рыболовецком сейнере, обошедшем вдоль и поперек Балтику, Атлантику и многие северные моря. Лапищи у Юргиса были в полтора раза больше, чем у Виктора, плечи — широки, как у борца-тяжеловеса, живот — как пивная бочка. Папа Юргис считал себя истинным потомком викингов, настоящим норвежцем, воином Одина, по недоразумению судьбы родившимся не в той стране и не в то время. Впрочем, ему повезло. Живи он с такими убеждениями в центре России, непременно был бы объявлен отпетым антисоветчиком. А здесь, в Литве, таких выходцев из Скандинавии было хоть отбавляй. Никто не обращал на их причуды внимания, не запрещал Ларсенису-старшему работать старпомом и регулярно посещать капстраны, в том числе и Норвегию.
Именно папаша Юргис лелеял в семье культ всего норманнского, заставлял Виктора и брата его Миколаса учить норвежский язык и говорить на нем дома. Что выглядело со стороны довольно нелепо. Сам Юргис говорил по-норвежски бойко, хотя и с сильным литовским акцентом. А Виктор и Миколас видели папу редко, набегами, когда тот возвращался из очередного плавания, переворачивал весь дом и ставил всех на уши, болтая на смеси из всех языков, что повстречались ему на жизненном пути. Впрочем, и Виктор, и Миколас унаследовали от родителей не только внушительные габариты, но и способности к языкам. Их разговорный норвежский был скуден и неразвит, но любую книгу на норвежском, что папа Юргис привозил во множестве, они могли прочесть без труда. Собственно, братья прочли все эти книги, и не по разу, потому что книжки были в основном детскими — большими, красивыми, цветастыми, с забавными картинками на каждой странице.
Обитая в грохочущей реальности Афгана 1986 года, Вик с трудом верил, что все это было: милый литовский дом — желтокирпичный, с островерхой мансардой, окруженный палисадником, засаженным цветами; веселый громогласный отец, всегда чуток подшофе, курящий кривую пеньковую трубку; тихая и добрая мама, встающая в шесть утра, чтобы испечь на завтрак для детей теплые плюшки с корицей. Сейчас грязный и потный Виктор валялся на солдатской койке в полном изнеможении и даже во сне понимал, что его могут выдернуть из забытья в любую секунду, что он жив лишь благодаря тем, кто положил на чужбине жизнь вместо него. Прежняя, советская его жизнь была раем по сравнению с пыльными афганскими кишлаками, глинобитными дувалами, из-за которых в любую секунду может ударить автоматная очередь, полуголыми детьми-побирушками на улицах и длиннобородыми беззубыми старейшинами в чалмах, с которыми приходилось раз за разом общаться на встречах.
Да, теперь Виктор говорил не только на русском, литовском, английском, но и на дари, фарси и даже узбекском. Перед отправкой в Афганистан он прошел двухмесячную переподготовку на военного врача в ташкентском госпитале. Там же, после собеседования с важным товарищем без погон, ему предложили пройти ускоренные курсы переводчика. Ларсенис не стал отказываться. Он всегда питал интерес к иностранным языкам, а его уникальные, как выяснилось, способности к «продуктивному мультилингвизму» сделали его лучшим курсантом в группе.
Виктор увидел Сауле в Клайпеде не случайно — она пришла, чтобы встретиться с ним. Откуда она явилась, из какой страны? Виктор не знал. Она говорила об этом так мало, что можно было счесть это отговоркой и даже ложью. Однако Вик поверил.
Тогда, в почти уже бесснежном литовском феврале, Вик вышел прогуляться из дома на ночь. Миколас намекал, что нужно прихватить его с собой, поговорить о жизни, но Виктор упрямо мотнул головой. Мика напрягал его — он фанатично лез в политику, говорил о каком-то союзе борьбы за независимость и о русских, нагло оккупировавших Литву. Это казалось Вику бредом. Он, полукровка, всегда комфортно существовал меж нациями и не воспринимал русских как нечто особое. Кроме того, большая часть друзей Виктора были русскими. Отец Виктора был литовским норвежцем, мама — полулитовкой-полурусской. Двойняшек, как водится, назвали в честь дедов: Вика — в память русского деда, Виктора Фомина, погибшего на войне, Миколаса — в честь Микаэля Ларсена, деда норвежского. Папа Юргис радовался, что у него родилась двойня, говорил, что у детей его особое предназначение. Что скандинавские боги Фрей и Фрейя — двойняшки. Но Виктор считал папины восторги чушью и не находил в них никакой логики. Во-первых, скандинавские боги были разного пола, а Вик и Мика оба были парнями. Во-вторых, Виктор не верил в богов — ни в древнегерманских, ни в коммунистических, ни в каких других. Он был откровенным атеистом и надеялся только на собственные силы. В-третьих, двойняшки Ларсенисы были настолько разными, что со стороны их было трудно принять за братьев. Они унаследовали свойства родителей крест-накрест. Виктор внешне был в отца — высокий, бледноглазый, беловолосый, с огромными руками и сорок пятым размером ноги. Мика пошел в маму — темно-русый, широкий и приземистый, с ярко-зелеными глазами. Но вот по характеру вышло наоборот: Вик был раздумчив, флегматичен и устойчив, как древний валун. А Миколас, чуть что, вспыхивал огнем, подобно отцу, подхватывал любую приятную сердцу идею — и выкидывал ее, не обглодав кость даже до середины. Не закончив исторический факультет, бросил его и подался в политику. Он считал себя истинным литовцем, хотя литовская кровь наполняла его сосуды лишь на четверть. Был уверен, что стоит Литве обрести независимость — и сразу наступит благоденствие, благополучие и счастье — отдельное для прибалтов. Вику, добровольно написавшему заявление на службу в ограниченный советский контингент в Афганистане, не о чем было говорить с братом. Разве что подраться, причем Виктор не был уверен, что Мика, мастер спорта по боксу, не уложит его с трех ударов. Даже спорт у них был разным. Вик стремился к разнообразию и развитию тела и духа, а Мика — к победе любой ценой.
Впрочем, в тот момент Виктора это не слишком волновало. Он брел по Клайпеде, обмотавшись длинным белым шарфом и надвинув на уши вязаную шапку. Он прощался с городом, родившим и вырастившим его. Кто-то из друзей узрел в ночном тумане его долговязую призрачную фигуру, окликнул, но Ларсенис не обратил на это внимания. Он полностью погрузился в себя. Он ощущал каждый камень под ногами, на древней мостовой, по которой прошел в детстве и отрочестве тысячи раз. Ветер с реки Дане... Древние здания из красного кирпича...
Он вышел к парку скульптур «Мажвидо», в котором гулял с первой своей девушкой, Сауле Жемайте. Шестнадцатилетний Вик был без ума влюблен в Сауле, и они целовались как сумасшедшие, спрятавшись в тени статуи «Маски». Это было так давно... всего лишь восемь лет назад. Они встречались три недели, а потом Сауле пропала, исчезла из города, и Вик не смог найти ее. Это была очень странная история. Виктор никогда не был у Сауле дома, но отлично знал ее адрес, провожал ее вечерами десятки раз и видел, как она заходила в подъезд, а потом загоралось окно на втором этаже. Когда она перестала появляться, Виктор переборол робость и пришел к ней домой. Дверь открыл аристократичный сухопарый старичок в длинном плюшевом халате. Он выслушал задыхающегося от волнения Вика и надменно объяснил, что никаких Сауле Жемайте в его квартире никогда не проживало и проживать не будет. Что молодого человека, вероятно, обманули. Виктор переживал почти месяц, а потом забыл. А дальше в его жизни было еще много девушек, много поцелуев и всего прочего. Виктор никогда не страдал от недостатка женского внимания.
...Виктору вдруг показалось, что к нему идет Сауле. Он протер глаза, но видение не исчезло. По тропинке, уверенно шагая по заледеневшему асфальту, к нему шагала тонкая девичья фигурка в зеленом комбинезоне — таком же, что всегда был на Сауле. Ультрамодный для конца семидесятых годов комбез, высокие шнурованные ботинки на толстой ребристой платформе... На Сауле в те времена оглядывались все на улице, и Вик до сих пор не мог понять, почему такая потрясная девчонка выбрала именно его, долговязого нескладного охламона. Девушка приближалась, и шаг за шагом Вик убеждался, что это именно она, Сауле, изменившаяся за восемь лет — и все же выглядящая не на двадцать четыре года, сколько ей сейчас было, а лет на девятнадцать. Тонкая талия, короткая стрижка, открывающая слегка оттопыренные уши, красные от холода, рыжеватая челка, косо падающая на лоб, короткий нос и огромные голубые глаза. Глаза цвета летнего неба.
— Привет, Вигго, — сказала она. — Как дела?
Никто, кроме нее, не называл его этим скандинавским именем. Она сама стала называть его так, хотя он не говорил ей, что его отец родом из Норвегии.
— Сауле... — потрясенно пробормотал Вик. — Солнышко , что ты здесь делаешь?
— Пришла повидать тебя, — заявила она. — Соскучилась.
— Откуда ты знаешь, что я приехал домой?
— Глупый вопрос. — Сауле усмехнулась. — Я всегда знаю то, что мне должно знать. Я думала, ты спросишь, куда я пропала.
— Да, кстати, куда ты пропала? — эхом отозвался Виктор. — Я чуть с ума тогда не сошел...
— Уехала в далекую страну, — сказала она. — Извини, что не попрощалась.
— Куда ты уехала?
— Предположим, в Аргентину. Или в Монголию. Или в Австралию... В общем, не важно.
— Не важно... — Виктор покачал головой. — Конечно, это не важно! Что вообще для тебя важно, Сауле? Ты всегда была не от мира сего. Ты инопланетянка?
— Нет, я человек. — Сауле улыбнулась, блеснув идеально ровными зубами. — Такой же, как ты. Правда, с несколько иным жизненным опытом. Я много путешествую. Ты мне веришь?
— Верю. Почему бы нет? — Виктор пожал плечами. — Стало быть, теперь ты иностранка?
— Не иностранка. Лучше зови меня космополиткой.
— И что, тебе так легко дают право на выезд? Австралия... это ж надо, чего придумала!
— Какой ты дремучий... — Девушка вздохнула.
— И тупой.
— Извини, — пробормотала Сауле, — Ты не тупой. Ты умничка, Вигго. Именно поэтому мы подружились с тобой тогда, много лет назад. И поэтому я появилась снова. Я хочу сказать тебе кое-что.
— Я весь внимание.
— Не сейчас, подожди немного. — Сауле взяла его за руку и потащила в глубь парка. — Помнишь, как мы целовались там? — Она показала на скульптуру — высокий черный четырехгранник с бледными масками на вершине.
Конечно, Виктор помнил.
Помнил до мелочей. Как с трудом отрывался от губ, чтобы быстрыми, нежными поцелуями дотронуться до ее закрытых глаз, до бровей и лба. Помнил аромат ее волос и кожи. Солнечный лучик, танцующий в ее рыжих волосах...
— Подожди... Дай сначала мне сказать.
Сауле лукаво улыбнулась.
— По твоему виду могу предположить — что-нибудь весьма романтическое, да?
Виктор покачал головой:
— Скорее наоборот.
— Не томи и не пугай меня. Говори!
Голос Сауле прозвучал чуть жестче, чем ожидал Виктор. «Действительно, иной жизненный опыт», — подумал он, вспомнив ее слова о путешествиях.
— В общем, — сказал он с напускной безразличностью, — я тоже решил путешествовать.
— Вот как? — Несмотря на вопрос, тон Сауле не был удивленным. — И куда?
— В Афганистан. Военным врачом.
Сауле выпустила из своей руки руку Виктора и странно взглянула на него.
— Зачем? Ты у нас искатель приключений, обожаешь танцевать танго со смертью? Или совесть призывает почетно погибнуть и стать Героем Советского Союза?
— Я все объясню. Подожди.
— Не буду я ждать! — Сауле подняла руку. — Так или иначе, ты едешь в Афган. И там тебя могут убить.
— Если богом начертано мне сгинуть, пусть так и произойдет.
— Ты же не веришь в бога!
— Верю, — заявил Виктор. — Ну, может, я не хожу в костел, как мой братец...
— Атеист ты, атеист! — уверенно произнесла Сауле. — Но я расшибу твой нигилизм, заставлю тебя уверовать хоть во что-то. Потому что человек без веры — лишь тень на рисовой бумаге.
— Сауле, ты говоришь странно.
— Потому что ты многого не знаешь. — Сауле устало качнула головой. — Ты сам творишь свою судьбу, не вполне представляя, что из этого произойдет, как ты себя поведешь и каков будет конечный результат. Но все предначертано заранее. Тебя используют, как шахматную фигурку.
— Я тоже хочу тебя использовать, — прямолинейно заявил Вик, перебивая непонятные ему речи.
— Хочешь меня поцеловать? Закрыть мне рот?
— И это ты знаешь! — возмутился Виктор. — Уже не хочу. Давай разбежимся!
— Перестань, Вигго! — Сауле схватила его за руку.
Она провела холодными пальцами по его щеке.
— Какой ты стал большой, сильный, красивый...
— Стал, — шепнул Вик. — Давай без лишних глупых слов, Сауле...
Он всегда слыл ловеласом. Девушки давались ему без малейших трудов, за времена студенчества и последующей Карелии их было столько, что он не мог вспомнить всех, бывших с ним, при всем желании. Но Сауле всегда стояла отдельно — самая первая, самая необычная. Самая любимая, что там скрывать. Такая, что он не смог полюбить после нее никого. Если он, в очередной раз пресыщенный постельными баталиями, не мог завершить дело, то вспоминал Сауле, и сразу все получалось.
— Я хочу тебя поцеловать, — шепнула она в ухо. — Хочу.
— Только поцеловать?
— Не только. Но давай начнем хоть с чего-нибудь...
Она повлекла его в тень «Масок» — туда, где они тискались и умирали от возбуждения восемь лет назад. Когда Сауле дотронулась губами до его губ, статуя оплыла как свеча, поплыл весь мир и Виктор едва не упал, уцепившись за Сауле, повиснув на ней немалым своим весом. Она действовала на него как наркотик. Сауле удержала его без особого труда и ответила так горячо и призывно, что сознание Вика выстрелило пробкой из темечка и улетело в небо...
Вик очнулся в чужой постели, в незнакомой комнате, в ледяном одиночестве. Толстое пуховое одеяло лежало на полу, а Виктор скукожился на краю огромной старинной кровати, голый и синий, покрытый пупырышками, как курица в гастрономе, — температура вокруг вряд ли была выше пятнадцати градусов. Он спешно огляделся — вторая подушка рядом была примята и еще хранила тепло, простыни скомканы. Похоже, он провел бурную ночь. Одежка Вика была разбросана по полу.
— Солнышко, ты где? — крикнул он, натягивая на себя одежду и стуча зубами от холода.
Никто не отозвался.
В попытке согреться он надел все, включая шапку, и вышел из комнаты. Квартира была ободрана и запущена. На кухне не было даже раковины, лишь полуобвалившийся кафель на стенах. В туалете, к счастью, сохранился расколотый унитаз. Комната — мрачная, промозглая. Ничего, кроме кровати и прикроватной тумбочки, здесь не было. Вик отдернул тяжелую штору, выглянул в окно. Второй этаж, знакомая улица Штивурю. Квартира, где якобы жила Сауле. А где надменный старичок? Умер? Виктор сел на кровать. На тумбочке лежала записка на русском. Вик взял листок желтой бумаги.
«Милый Вигго, — было написано на нем идеально ровными печатными буквами. — Прости, что я снова ушла. Тебе предстоят нелегкие месяцы в Афганистане, но ты должен выжить. Я в тебя верю. Надейся только на себя — ты даже не знаешь, какие силы в тебе заложены природой. И еще хороший совет: учи разные языки, как только представится возможность. Это очень тебе пригодится.
Бумажку эту сожги. Удачи тебе! Мы с тобой еще обязательно увидимся, хотя и не знаю когда.
Твоя Сауле.
Ег дэг элски, манге такк!»
Виктор долго соображал, что означает последняя фраза. Потом до него дошло, что это «Я тебя люблю, большое спасибо!» по-норвежски, написанное русскими буквами.
Вик тяжело вздохнул. За что спасибо? За постельный марафон, которого он не помнит?
Вик еще раз прочитал записку, запечатлел ее в памяти навсегда, чиркнул спичкой, сжег, а пепел разбросал по комнате и растер ботинком.
Теперь он никому ничего не должен.
Виктор вышел из квартиры и закрыл дверь. Замок захлопнулся за ним. На двери висел листок с надписью на литовском и на русском: «Квартира продается, телефон 34-49». Почерк был точно таким же, как и на сожженной записке.
Вик хмыкнул, дернул плечом и не спеша пошел по лестнице вниз.
Эпизод 5
По воинской учетной специальности Виктор сразу должен был попасть на хирургическую должность, но в Ташкентском штабе округа его окрутили быстро и бессовестно. Майор Жучихин, «распределяющий» медотдела, объяснил, что Ларсенис попал в ограниченный контингент неизвестно как и зачем, что он — сплошное недоразумение, не имеющее военного стажа, что опыт его как хирурга ничтожен и такими, как Ларсенис, «хирургами» в Демократической Республике Афганистан дорогу мостят. И поэтому Ларсенис пока не может претендовать на хирургическую должность, но должен, согласно интернациональному долгу, стать батальонным врачом. Вик понятия не имел, что такое врач батальона, что это самая низшая разновидность врачей в Афгане, что ему придется лечить все и вся и не вылезать из боевых рейдов. Он согласился легко. И в общем-то, оказался прав, несмотря на то что Жучихина, вымогавшего в тот момент очередную взятку, посадили через полгода и заменили новым, еще не насосавшимся живоглотом. Благодаря Жучихину, мелькнувшему в жизни Вигго меньше, чем на час, Ларсенис был свергнут с земли в бездну, набрался боевого опыта, научился выживать в любом аду и столкнулся с Мохтат-шахом.
Уже потом, спустя годы, Виктор долго размышлял над цепочкой обстоятельств, но так и не смог решить, было это его собственной злосчастной судьбой или последовательностью, подстроенной кем-то.
Так или иначе, Ларсенис получил назначение в батальон отдельной мотострелковой бригады N и провоевал в бригаде в разных должностях до февраля 1987 года. Оказалось, что врач батальона — такой же офицер, как и все остальные, только чуть менее стреляющий и чуть более медицинский. Ему не полагалось операционной, только перевязочная в палатке, и то не всегда успевали ее развернуть. Он быстро сдружился с остальными офицерами, от лейтенанта до комбата. Мало кто воспринимал его как литовца — для них он был обычным советским парнем, Виктором Юрьевичем, а чаще Витей, по прозвищу Ларсик. Еще чаще его звали Шурави-табибом. А когда выявились способности Вика, его физическая подготовка, приложенная к двухметровому росту, снайперская точность и, главное, умение говорить на афганских языках, то оказалось, что цены ему нет. Виктора старались брать на боевые как можно чаще в качестве талисмана удачи. Вик нисколько не возражал.
Именно будучи еще не хирургом медроты, а мелочью, батальонным врачом, мастером на все руки, на все ноги и голову, Ларсенис и столкнулся с Мохтат-шахом.
Мохтот-шо, как его величали по-местному, казался неуязвимым. Его охрана состояла из полутора сотен бородатых оборвышей, и само по себе это не было причиной для тревоги. Проблема была в том, что его оборванцев не брали автоматные очереди. Они падали, отброшенные очередью АК, и восставали вновь, и перли вперед, как ни в чем не бывало, простреленные наискось, вдоль и поперек. Оживали и отбивались при этом весьма метко, выкашивая наших бойцов одного за другим. После первого боя с Мохтатом Ларсенис вскрыл пару убитых «духов» — наскоро, без протокола, прямо на земле, на том месте, где они упокоились. Он не обнаружил в их разверстых животах ничего, кроме шерстяных афганских тряпок, прогнивших насквозь. Уже это было поводом, чтобы отправить рапорт начальству и поставить всех на уши. Виктор знал отлично, что, если он отправит доклад, записи его будут наглухо засекречены, уйдут в гору папок КГБ, и лишь через пару месяцев в Кабул приедет спец из госбезопасности, и еще неделю спустя он доберется до Джелалабада, допросит лейтенанта нудно и тошно и сочтет его психом, непригодным службе военврача. Все кончится пшиком.
Поделиться книгой: