Она и обе девушки встали, чтобы должным образом поклониться, когда король и его сопровождающие приблизились. Росана не поднимала темных глаз от молитвослова. Именно так и было положено девушке, решившей посвятить себя служению Богу, в присутствии трех молодых людей, как раз вступающих в период мужской силы. Джаннивер позволила себе бросить на них беглый взгляд, потом очаровательно покраснела и, смущаясь, отошла, когда Джэтем приблизился к своему господину — и к ней — и попыталась не улыбнуться, правда безуспешно.

— Тетушка Мерауд, как я рад видеть вас, — произнес Келсон, ощутив напряжение, возникшее между девушкой и его оруженосцем, и стараясь быть учтивым, несмотря на терзавшую его головную боль. — Прошу вас, садитесь, дамы. Я вижу, весеннее солнышко заставило распуститься прекрасные цветы.

Его открыто оценивающий взгляд, направленный на троих дам, не оставлял сомнений, что он говорит совсем не о цветах, растущих в садах дворца.

— Вот прекраснейшая рэндальская роза, — продолжал он с низким поклоном в сторону Мерауд, — а вот и колокольчик Богоматери, — он отвесил более сдержанный поклон Росане в голубой рясе — как и приличествовало монахине или послушнице. — И наконец золотистый нарцисс, принцесса, если я не забыл свои уроки ботаники. Дугал, доводилось ли тебе когда-нибудь видеть более красивые бутоны? Или тебе, Джэтем?

Когда покрасневшая Джаннивер опустила голову и стала что-то искать в корзинке с клубками, Джэтем наклонился, чтобы поднять вышивание, упавшее с ее колен.

— Никогда, сир, — выдохнул он. — Это самый красивый букет, который мне когда-либо приходилось видеть.

— Господа, вы сведете нас с ума такой лестью, — побранила их Мерауд, хотя она и не могла скрыть хитринку, появившуюся в ее глазах. — Более того, для большинства цветов еще рано.

— Но не слишком рано, — сказала Росана, смело поднимая глаза и встречаясь взглядом с Келсоном, — чтобы спросить его величество о зелени для базилики на завтра. Можно ли мне переговорить с вами с глазу на глаз, сир? — продолжала она, дотронувшись до его рукава и направляясь мимо, чтобы увести его от остальных. — Пожалуйста, пройдите со мной к следующему окну, выходящему в сад, где я могу показать вам кое-что подходящее. Конечно, в это время мало что можно сделать. И все же не подобает молодым людям, посвящаемым в рыцари, стоять перед неукрашенным алтарем.

Она сказала все тихим голосом, так, что ее могли слышать только король и их компания; но к тому времени, когда они скрылись в следующей нише, Келсон был уверен: все глаза наблюдали за их уходом. Они также не были в безопасности от любопытных и в самой нише.

— Подойдите сюда, мой господин, и притворитесь, что смотрите в сад, — прошептала Росана, приставляя палец к окну и наблюдая за Келсоном уголком глаза. — Я должна вас кое о чем спросить, и это нельзя произнести перед остальными. Хотя раз у вас до сих пор болит голова после мераши, возможно, нам следует отложить разговор до более благоприятного времени.

Нервно сглотнув, Келсон подошел поближе, хотя и проявлял осторожность, чтобы не дотронуться до Росаны, покорно притворяясь, будто поддерживает разговор о цветах, о которых она и не собиралась говорить.

— Тебе Мерауд сказала о мераше или это так очевидно? — уточнил он.

— И то, и другое, мой господин. Странно, если бы я не смогла заметить последствия в представителе нашего племени.

— Понятно.

Он сделал глубокий вдох, пытаясь справиться с последствиями употребления мераши и эффектом, который на него производила девушка.

— Если вам в самом деле так плохо, мой господин, то мы можем отложить разговор, — тихо сказала она. — Мне не хотелось бы стать причиной ухудшения вашего самочувствия.

— Если ты знаешь, через что я прошел вчера вечером, то ты знаешь и то, чего мне стоит держаться сегодня. Но нет, нет необходимости откладывать, — он снова сделал глубокий вдох. — О чем ты хотела меня спросить?

— Это касается вашего оруженосца, мой господин. Что вы можете мне о нем сказать?

— О Джэтеме?

Келсон сразу же понял, что она интересуется из-за Джаннивер, поскольку видел реакцию коннаитской принцессы, когда рядом появился его оруженосец.

Но несмотря на это, он все равно почувствовал, как приступ беспокойства сжал его горло, когда он испугался, всего на мгновение, что Росана интересуется для себя. Что-то из этого страха, должно быть, просочилось сквозь его пока еще не крепкую ментальную защиту, потому что внезапно девушка вздрогнула, с трудом скрывая отчаяние, мелькнувшее на лице.

Правда, ей почти удалось скрыть свою реакцию, и она предусмотрительно уставилась в окно.

— Нет, не смотрите в направлении Джэтема, мой господин. Мы пришли сюда, чтобы осмотреть сад. И, прошу, не повышайте голос. Но вы видели, как они с Джаннивер глядели друг на друга. Могу сказать вам, что ей он очень понравился — и, кажется, с его стороны есть определенная доля влечения, хотя, как я подозреваю, он считает себя гораздо ниже ее, чтобы продолжать ухаживание. Какого он происхождения, могу ли я спросить?

Вопрос вызвал у Келсона раздражение, возможно, потому что его слишком часто задавали относительно потенциальных невест королевской крови.

— О, не молчите же, государь! Он ведь не может быть плебеем, иначе никогда не стал бы королевским оруженосцем, — продолжала Росана, в ее мягком голосе добавилось нетерпения. — Поэтому он должен быть благородного, а то и достаточно высокого происхождения. Он станет сэром Джэтемом в ближайший вторник, не так ли? Да и посвящение в рыцари, насколько я слышала, им заслужено.

Келсон хмыкнул.

— Если ты все слышала, не понимаю, зачем тебе спрашивать об этом у меня.

— Но все, что я знаю — это просто дворцовые сплетни, сир! Я надеялась, вы побольше расскажете мне о нем, просто по-человечески. Мне хотелось бы, чтобы принцесса достойно вышла замуж… — Ее лицо изменило выражение. — О, неужели Джэтем — один из тех мужчин, которые считают унижением взять в жену порченую девушку?

— Порченую? — недоуменно переспросил Келсон. — Ты не слишком ли резка, в особенности, если она — твоя подруга?

Росана снова посмотрела в сад, ее темные глаза были прикрыты.

— Не забывайте, мой господин, потише… здесь неподалеку другие люди. Мир иногда бывает очень жестоким. И горькая правда такова, что большинство мужчин предпочитают, чтобы их невесты были незапятнаны. Короли и принцы настаивают на этом.

— Только не я.

— Правда? — переспросила она. — Значит, вы готовы на ней жениться, мой господин? Не думаю. И ваши советники этого не допустят, даже если бы этого пожелали вы сами. Неужели вы в самом деле позволили бы ей разделить с вами священное королевское ложе, зная, что Ител Меарский получил удовольствие от…

— Удовольствие? — Келсон вовремя вспомнил, что должен говорить тихо и попытался не закричать. — В том акте было мало удовольствия для них обоих! И тебе это отлично известно!

Росана отступила на шаг, очевидно сама вспомнив интимность момента, когда она передавала ему ощущения Джаннивер, изнасилованной в руинах аббатства святой Бригитты, — и все то, что произошло между ними.

— Простите меня, сир, мне не следовало напоминать вам об этом, — прошептала она. — Иногда я бываю слишком своевольной для монахини. Это была неосознанная дерзость с моей стороны.

Тяжело дыша, Келсон натянуто кивнул.

— Да, — согласился он, частично успокоившись. — Но, вероятно, это — ценный урок для короля. И ты права: я не женюсь на Джаннивер — хотя и не из-за того, что случилось с ней в аббатстве святой Бригитты. Я до сих пор позволяю себе надеяться, что в выборе моей следующей жены определенную роль сыграет любовь.

— Надеюсь, так и случится, мой господин, — прошептала Росана.

— Я тоже. Тем не менее, я не позволю тебе так говорить о Джаннивер. В конце концов, несчастная девушка не просила, чтобы ее изнасиловали — хотя можно было бы так подумать, если судить по письмам, которые я последние полгода получал от ее отца и несостоявшегося мужа. — Он вздохнул. — Боюсь, эти два правителя как раз относятся к тому типу мужчин, о которых ты говорила.

— К сожалению, должна согласиться, сир, — тихо ответила Росана. — Но я надеюсь, что Джэтем не таков.

— Нет.

— В таком случае, как вы думаете, возьмет он ее в жены?

Келсон хмуро улыбнулся.

— Думаю, что может, если его немного подбодрить.

— По-королевски, сир? — спросила она, искоса поглядывая на него.

— Ну, я не могу приказывать мужчине влюбиться.

— Никто ничего не говорил о приказах, сир. Вам даже не нужно его убеждать, как только могут сделать люди нашего племени.

Она вновь перевела взгляд на забытый сад.

— Просто скажите, что вы предпримите все усилия, чтобы подбодрить его, — тихо продолжала она. — В таком случае мы можем перейти к скучному делу выбора зелени.

— Зелени?

— Ну, мы же за этим пришли сюда, не так ли?

— О, сестра Росана, так тебе и впрямь нравится этим заниматься? — неожиданно для себя самого выпалил изумленный Келсон. — Может ли так случиться, что маленькая монашка, на самом деле, в душе — сваха?

Келсон пожалел о сказанном, как только слова вылетели у него из уст, поскольку разговор очень близко подошел к его собственным устремлениям в этом вопросе. Король ужаснулся, поняв, что краснеет, но, к счастью, она продолжала смотреть в сад, притворившись, что не услышала.

— А теперь нам на самом деле пора возвращаться к остальным, — выдохнула Росана, дав ему время прийти в себя. — Мы выбирали зелень. Плющ. Я думаю, что для посвящения в рыцари короля и его дру…

— Келсон, разве тебе не следует побыть в одиночестве, готовясь к предстоящей церемонии? — спросил холодный женский голос, неожиданно близко за их спинами, когда они уже собрались уходить. — И, сестра, не думаю, что твоя настоятельница одобрит разговор с глазу на глаз с молодым мужчиной.

Это говорила Джехана, мать Келсона. Король не представлял, откуда она появилась, потому что ее не было в зале, когда он вошел. Он хотел бы, чтобы ее и сейчас тут не было, поскольку у него не осталось сил разбираться с ней, в особенности теперь, после разговора с Росаной.

Джехана вернулась ко двору предыдущей весной, сразу же заявив, что намерена участвовать в выборе следующей жены Келсона. Как она считала, правильно выбранная женщина может заставить короля отказаться от его силы, как благодаря ей самой сделал отец Келсона, таким образом уменьшив зло крови Дерини. Она привезла с собой капеллана и сестру по имени Сесиль и носила крахмальные белые одежды послушницы аббатства святого Жиля, но еще не смогла успокоить свою кровь Дерини. Да и отказ от собственных способностей не был таким успешным, как хотелось бы Джехане. Не единожды после своего возвращения она была вынуждена пользоваться ими, причем всегда испытывала страшные угрызения совести от этого.

Джехана постоянно объявляла, что не намерена их снова применять и истово негодовала, если кто-то из Дерини пользовался силами, которые, как она считала, дал Сатана. Настоятельница и остальные сестры из монастыря Росаны продолжали жить на территории замка, ожидая теплой летней погоды, чтобы вернуться назад в аббатство святой Бригитты, и Джехана взяла за правило посещать их мессы и другие мероприятия, хотя обычно она не обращала внимания на Росану. Она считала святотатством, что девушка из Дерини посмела пойти в монахини — то, о чем она сама мечтала, но не посмела сделать.

— Сестра, я обращаюсь к тебе, — упрямо продолжала Джехана. Двое молодых людей повернулись и уставились на нее. — Разве тебе нечем заняться? А теперь я поговорю со своим сыном. Пожалуйста, будь так любезна, оставь нас.

Росана опустила глаза и должным образом поклонилась королеве, готовая подчиниться, но Келсон остановил ее, вытянув руку и не позволяя ей уйти.

— Сестра Росана и я еще не закончили разговор, матушка, — сказал он резким тоном. — А для твоего сведения, я как раз и готовился к посвящению в рыцари. Мы обсуждали, как украсить алтарь на завтрашний вечер. Значит, это будет плющ, сестра?

Он увидел промелькнувшую на губах девушки улыбку, которую Росана не посмела показать открыто, когда слегка поклонилась ему. Она засунула руки в широкие рукава, а глаза ее так и смотрели в пол.

— Думаю, да, мой господин. И остролист, если он еще остался. Хотя для него уже поздновато. Это даст хоть какой-то цвет. Я также предложила бы омелу белую — она очень подходит для рыцарей-девственников, но архиепископ, возможно, запретит это, как элемент языческой традиции. Сир, я займусь этим, если вы разрешите. — Она снова поклонилась ему, а заодно и Джехане. В ее поклоне была крохотная доля вызова. — До свидания, ваше величество.

Джехана не произнесла ни слова, пока Росана не покинула зал.

— Какая наглость! Какая дерзость! — воскликнула она. — Я поговорю с настоятельницей.

— Ты не сделаешь ничего подобного, — ответил Келсон, схватив ее за руку и уводя вглубь ниши. — Ты вела себя очень резко. Это не приличествует любой женщине и непростительно для королевы.

— Как ты смеешь так со мной разговаривать?

— Если ты хочешь, чтобы тебе продолжали оказывать гостеприимство при этом дворе, то придержишь язык! — Он не повышал голоса, но ошибиться было невозможно: король гневался. — Ты была с ней груба, потому что она — Дерини. А я этого не потерплю.

— Но она — монашка, Келсон. Поскольку она — Дерини, ее душе и без того грозит опасность, но чтобы принести обеты…

— А я считаю, матушка, что о душе этой дамы пусть позаботится она сама и ее духовник.

— Который сам — Дерини, хоть и епископ! — гневно воскликнула Джехана. — Или ты не знаешь, что она стала ходить к твоему бесценному епископу Дункану?

— Поберегись, мама. Он и мой духовник тоже.

— И будет вовеки проклят, потому что бросил вызов Церкви, приняв сан, хотя знал, кто он есть на самом деле!

Келсон обернулся в зал и заметил, как несколько человек наблюдают за ними — хотя они тут же притворились, что смотрят куда-то в сторону.

— Бессмысленно продолжать этот спор, — сказал он. — Ты устраиваешь сцену. И ты абсолютно права: я должен уединиться, готовясь к посвящению в рыцари. Если не возражаешь, я именно так и сделаю. Дугал, Джэтем, подойдите ко мне пожалуйста.

Он повысил голос, чтобы вызвать их из соседней ниши, и они появились практически сразу же. Оба были явно смущены, поскольку не могли не слышать большую часть перепалки.

— Господа, как матушка правильно напомнила мне, нам следует готовиться к завтрашнему дню, — сказал он, обходя Джехану, чтобы к ним присоединиться. — Следующей ночью нам предстоит бодрствовать, поэтому сегодня следует лечь пораньше. Джэтем, это относится и к тебе. Таким образом, ты освобождаешься ото всех обязанностей оруженосца. Сегодня вечером поработает Долфин, а ты поужинаешь вместе со мной и Дугалом у меня в покоях. Я хочу кое-что обсудить с тобой, — добавил он, глядя на дверь, куда ушла Росана. — Мама, мои друзья и я желаем тебе спокойной ночи.

Он быстро поклонился и направился к двери, двое его друзей поклонились Джехане более уважительно, а затем последовали за ним из зала. К счастью никто больше не остановил их по пути в покои. Келсон с Дугалом смогли даже вздремнуть перед тем, как Долфин принес им сытный ужин, и трапеза прошла в куда более веселом расположении духа, когда Келсон стал прощупывать почву в отношении принцессы Джаннивер, После ужина к ним ненадолго заглянул Дункан, чтобы проверить их самочувствие.

Всем троим следовало крепко выспаться перед празднествами следующих дней.

Они встали в полдень, трезвые и отдохнувшие, чтобы провести часы, остающиеся до заката, в тихих размышлениях, как и пристало молодым воинам, которым в ближайшее время предстояло быть посвященными в рыцари.

Официальные празднества начались с вечерней молитвы в понедельник, когда в базилике святой Хилари собрались все кандидаты и их рыцари-наставники. Принц Нигель стоял с Келсоном и Коналом, Морган — с Дугалом. Собралось более двадцати кандидатов, каждого сопровождал наставник. Из аббатства святого Георгия прибыли монахи для пения гимнов, и их чистые голоса плыли среди колонн, поддерживавших крышу древней церкви.

Вечером архиепископ Кардиель прочитал проповедь, наставляя всех присутствующих об обязанностях, которые им предстоит на себя возложить. Все рыцари-наставники хором повторили рыцарские обета и поклялись всегда помогать своим подопечным. Затем с помощью епископов Арилана и Мак-Лайна архиепископ вручил каждому новому рыцарю традиционные одежды: длинную свободную белую тунику, символизирующую чистоту; более короткую верхнюю черную тунику с капюшоном и сапоги того же цвета, напоминающие о смерти и земле, в которую все должны в конце концов вернуться; а также красную мантию, символизирующую благородное происхождение, и кровь, которую истинный рыцарь должен быть готов пролить в защиту своего короля и выполняя данные клятвы.

Все это кандидаты надели на себя после ритуального омовения. Каждому помогал его наставник. В базилику они вернулись в полночь, торжественной процессией с зажженными свечами, чтобы принести обеты перед алтарем. За ними наблюдали наставники и епископы. После молитв и благословений кандидатов оставили одних.

Келсон преклонил колени на нижней ступени алтаря, его руки лежали на рукояти меча Халдейнов, иногда, склоняя голову в молитве, он касался лбом головки эфеса. Конал находился чуть позади справа, Дугал — слева. Уже практически наступил рассвет, а свечи сгорели до основания, когда внимание Келсона привлек алтарь. Внезапно король понял, что он украшен омелой, переплетающейся с остролистом и плющом.

Глава III

Многие ищут благосклонного лица правителя.[4]

Когда сталь опускалась к его незащищенному плечу, король Келсон Гвиннедский внезапно понял, что не в состоянии пошевелиться или даже моргнуть. Глаза, такие же серые, как и его собственные, такие же острые, как и глаза всех Халдейнов, и такие же немигающие, держали его в оцепенении, пока меч неминуемо приближался. У Келсона возникло ощущение, что он не смог бы сейчас пошевелиться, даже если бы от этого зависела его жизнь. Слава Богу, это было не так. Но все равно от этого неприятного ощущения по спине пробежал холодок.

Рука дяди Нигеля лежала на рукояти королевского меча, которым посвящали в рыцари самого Нигеля и практически всех воинов, собравшихся в тронном зале Ремутского замка. В качестве свидетелей, присутствующих на акколаде, с двух сторон Нигеля торжественно стояли герцоги Аларик и Эван Клейборнский. И Келсон не мог пошевелиться не от страха, а благоговения от самого акта посвящения в ряды рыцарей, таких, как эти трое. Меч плашмя ненадолго коснулся его правого плеча, левого плеча, затем макушки головы, не украшенной короной.

— Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа будь благородным и честным рыцарем, — сказал Нигель, поднимая меч, чтобы поцеловать священную реликвию на рукоятке перед тем, как вручить его Моргану, который ловко вставил его в ножны. — Поднимайся, сэр Келсон Синхил Райс Энтони Халдейн, и получи другие символы твоего нового статуса рыцаря.

Наконец сбросив оцепенение, Келсон улыбнулся и подчинился, позволяя Нигелю и старому Эвану помочь ему подняться. Золотые шпоры рыцаря уже были на его каблуках, прикрепленные Морганом и Эваном перед тем, как король преклонил колена, чтобы пройти акколаду. Шпоры, как и меч, принадлежали его отцу.

И два других предмета, являвшихся частью сегодняшнего наряда, принадлежали отцу, хотя они скорее относились к занимаемому Келсоном трону, а не посвящению в рыцари, которое он только что прошел. Одним был большой рубин в правом ухе. Его носил каждый монарх из рода Халдейнов, начиная с великого Синхила. Второй была брошь из красной эмали, величиной с кулак, которой скреплялась мантия. На ней был изображен золотой лев дома Халдейнов, стоящий на задних лапах.

Однако все остальные предметы, прикрепленные к одежде короля в то утро, символизировали только благородство, но не королевскую власть. Под королевской пурпурной мантией на нем все равно была лишь традиционная одежда новообращенного рыцаря, которую ему выдал прошлой ночью архиепископ. Келсон слегка развел руки, когда мать, королева Джехана, закрепила у него на талии белый рыцарский пояс, как и нижняя белая туника, символизирующий чистоту, добродетель и преданность выбранному пути.

Никаких особых символов не было и на теперь привычной одежде Джеханы: белой рясе послушницы. Хотя, как считал Келсон, сегодня она могла бы одеться и более подобающе для королевы. Одно дело, когда простые монахини из аббатства святой Бригитты пришли на важное мероприятие при дворе в своем обычном одеянии; но смущало, что его мать, которая еще даже не приняла постриг, оставалась в строгом монашеском одеянии, выбрав его в качестве протеста против образа жизни сына. Единственной уступкой королевы сегодняшним утром была украшенная крестом диадема, которая удерживала на голове покрывало монахини, но эта диадема казалась слишком скромной в сравнении с драгоценностями и пурпурным королевским одеянием Мерауд, единственной женщины, сидевшей на возвышении. Даже мужчины выглядели ярче матери короля — Нигель в геральдической накидке поверх доспехов, богато расшитой шелком и золотыми нитями. С плеч дяди короля ниспадала тяжелая мантия Халдейнов, поверху отделанная черно-бурой лисой. Старый Эван был в подбитых мехом одеждах из клетчатой шерстяной ткани горцев, а Морган…

Конечно, если бы Морган хотел, он мог бы затмить любого другого человека в зале просто своим присутствием. Он мог бы одеться в рубище или посыпать свое тело пеплом, но все равно выглядел бы в большей степени принцем, чем большинство людей, рожденных во дворце, одетых в самые богатые одежды и с самыми изысканными драгоценностями. Сегодня он был в зеленом бархате, расшитом золотом, как и положено герцогу, и держал в руке меч Келсона. Таким образом он чем-то напоминал лесного бога или саму первозданную природу — золотистый солнечный свет на зеленых листьях деревьев и верхушках вечнозеленых сосен. Он источал жизненную силу, но сосредоточился только на своем короле и сеньоре.

Морган подошел к Келсону, склонил златовласую голову и положил убранный в ножны меч на вытянутые руки короля — королевский меч, меч короля Бриона, мощный символ, передаваемый в течение многих поколений от одного Халдейна другому, который иногда, в должным образом освященных руках миропомазанного короля Халдейнов, становился магическим инструментом. Король Брион уже более четырех лет был мертв, но оставленное им наследство — царство и магические силы — оказались, наконец, в безопасности в руках стройного восемнадцатилетнего юноши, только что посвященного в рыцари. Келсон задумался, поднося меч к губам, одобрил бы Брион то, что сделал его сын с королевством, оставленным ему раньше времени; он желал бы, чтобы его отец дожил до этого дня.

По крайней мере до этого дня дожил Морган — Аларик Морган, герцог Корвинский из племени Дерини, который был ближе Бриону Халдейну, чем кто-либо другой. Именно Моргану Келсон был обязан тем, что он получил за четыре года своего правления, даже своим выживанием: потому что Морган, как и небольшая группа присутствующих сегодня в зале других Дерини, относился к меньшинству этого племени, всегда обращавшему свои вызывающие благоговение силы на службу Свету — несмотря на давнее недоверие Церкви к таким силам.

Сегодня Морган тоже служил молодому королю, он помог ему стать рыцарем, и в эти минуты в мозг Келсона ворвался ментальный импульс — быстрый, смелый, такой, какой мог отправить только Дерини.

У короля даже создалось впечатление, что он слышал радостный смех, когда торжественно проходил по возвышению, чтобы склониться перед епископами Кардиелем, Ариланом и Вольфрамом и получить их благословение. Каждый шаг его сопровождался мелодичным позвякиванием золотых шпор. Наконец Келсон занял место на троне Гвиннеда, положив отцовский меч на колени. Как только его мать и Нигель также сели, король взял с подушечки корону. Ее поднес ему кузен Рори, встав на одно колено, — принц Рори Халдейн, второй сын Нигеля.

Когда Келсон надел корону и с благодарностью кивнул Рори, ожидая, чтобы участники посвящения его в рыцари заняли соответствующие места для следующей церемонии, он понял, что предпочел бы посвятить сегодня в рыцари Рори, а не его старшего брата. Рори всегда был веселым ребенком и резко контрастировал с угрюмым и иногда мелочным Коналом, а также очень хорошо владел оружием, хотя еще и не испытал себя в битве. Рори полностью оправдал надежды, возлагаемые на сыновей Нигеля, даже в свои четырнадцать лет.

Но посвящение Рори в рыцари даже не будет обсуждаться следующие четыре года. Процедура редко проводилась до того, как кандидату исполнится восемнадцать лет, и практически никогда исключение не делалось для принцев крови, с которых остальным следовало брать пример. Большинство молодых людей не готовы стать рыцарями до восемнадцати, а многие не могли повзрослеть и до двадцати. Келсон опасался, что именно так будет и с Коналом.