Никому не надо было объяснять, что лежало под этой драпировкой, и тем более Эмрису. Менее чем двадцать четыре часа назад настоятель монастыря святого Неота выстрелил стрелой в сердце того, кто занимал теперь этот стол, это было намеренное и рассчитанное действие со стороны человека, который давал клятву никогда не отнимать человеческую жизнь. Не стоял вопрос о необходимости этого убийства, чрезвычайные обстоятельства оправдывали его, потому что тот, кто стал жертвой Эмриса, уже убил человека, лежащего на втором столе, и мог бы унести и другие жизни, если бы его так быстро не остановили. Но это не освобождало Эмриса от тяжелой моральной ноши. Немного удивляло, что духовник Эмриса Кверон наблюдал за каждым движением и выражением лица настоятеля с тревогой, стоя среди старших послушников, расположившихся на самом верхнем ярусе.
Если Эмрис и чувствовал испытующий взгляд Кверона, он не показывал этого. Держа руки скрещенными в рукавах своего белого одеяния, настоятель сделал два небольших шага по направлению к кафедре, чуть наклонив голову. Руки его были сложены, как для молитвы, — ладонь с ладонью перед грудью, — и собравшиеся в зале также поклонились. Через минуту Эмрис расправил плечи, намеренно глубоко вдохнул и выдохнул. Затем настоятель поднял голову и протянул руки к небесам, безмолвно обращаясь к Господу за благословением; затем его ладони изящным движением описали круг, точно собирая нити внимания аудитории. Тотчас мир и покой опустился на собравшихся, подобно снегопаду. В зале раздался тихий шелест, когда все повторили следом за ним священный магический знак.
Ничто в выражении его лица и физическом состоянии не выдавало, какое внутреннее смятение он, вероятно, переживал по поводу предстоящего вскрытия убитого им человека. Рассеянным жестом Эмрис пригласил всех присутствующих сесть. Еще раз послышался шорох шерстяных одежд и кожаных подметок. Тусклым взглядом оглядел он лица поверх ряс, терпеливо дожидаясь, пока все усядутся и в зале опять установится тишина. И наконец сказал:
— Не ожидайте от меня долгих объяснений по поводу вчерашних драматических событий. Я только скажу вам, что смерть унесла двоих наших братьев, и ныне мы все оплакиваем их. Отпевание было проведено, как требуют наши традиции. Что касается нашего покойного брата Келвига, я хочу заверить вас, что он умер в благодати Господней. Никакого обвинения не может быть выдвинуто против него в связи со вчерашними событиями, как бы ни были они плачевны. Что касается брата Ульрика, — здесь голос Эмриса на минуту упал, и он сделал глубокий вдох, прежде чем продолжил. — В наших горячих молитвах мы поминаем Ульрика как сына во Христе и считаем, что он тоже умер в милости Господней, хотя и потерял временно контроль над своим сознанием. Глубинные причины этого отклонения сейчас рассматриваются, и соответствующие меры будут приняты.
Когда Эмрис подал знак двум хирургам присоединиться к нему, Килиан понял, что дальнейших пояснений о том, что случилось, не будет.
— Таким образом, мы переходим к заключительному исследованию наших усопших братьев, — продолжал Эмрис, и его голосу вернулась обычная живость. — Сегодня вечером, после торжественной заупокойной мессы, их останки будут упокоены в священной земле по нашему обычаю. Сегодня утром отец Торстейн составил список тех, кто был выбран в помощь лорду Дову и брату Джурису. Если ваше имя будет названо, то спуститесь, пожалуйста, сюда для выполнения необходимого задания. Если ваше имя не назовут, оставайтесь там, где находитесь, пока мы не решим, сколько свободных мест осталось в наличии.
К удивлению Килиана, он услышал свое собственное имя среди четырех, назначенных ассистировать лорду Дову, хотя он только должен был держать поднос с инструментами. Старший послушник по имени Томан будет оказывать любую помощь, которая может потребоваться лорду Дову. Однако Килиан совсем не ожидал, что его вызовут. Он был дважды до этого на помосте, но только для того, чтобы следить за огнем, освещающим рабочее поле, — традиционное первое назначение для самых младших послушников, которое позволяло присутствовать при вскрытии. Держать инструменты разрешалось обычно только старшему послушнику, это назначение предписывало стоять у локтя учителя, что позволяло наилучшим образом рассмотреть все происходящее.
Довольный Килиан собрал инструменты и встал рядом с лордом Довом, хотя в желудке у него что-то странно бурчало и сжималось, когда он осознал, что Дов уже повел предназначенных ему помощников к столу, где лежало тело Ульрика, его товарища на протяжении нескольких лет ученичества.
«Я не опозорюсь, — твердил он про себя. — Я буду беспристрастным. Я не опозорю своих учителей».
— Я поставлю только одно условие при вскрытии, — сказал тихим голосом Эмрис, испугав Килиана своим неожиданным появлением у изголовья покрытого белой тканью стола. — Я сам буду ассистировать лорду Дову, и только я дотронусь до головы.
С легким поклоном темноволосый Дов велел ассистирующему Томану помочь ему снять драпировку, покрывающую тело, и раскрыть его до пояса. Другой старший послушник едва сдержал дрожь, когда взглянул в лицо погибшего товарища. Они с Ульриком были близкими друзьями. Второй старший воспитанник сильно побледнел и с шумом сглотнул. Килиан тоже вздрогнул при взгляде на стрелу, которая все еще пронзала неподвижную грудь Ульрика — гораздо более горькое напоминание того, что случилось, чем невредимое тело Келвига, также выставленное напоказ Джурисом и Торстейном на столе перед ними. Потому что Келвиг был поражен магией — не менее роковым оружием, чем стрела, которая унесла жизнь Ульрика, но более коварным, не оставляющим физических следов. Его тело не имело никаких внешних травм, которые можно было исследовать, поэтому Джурис сразу начал вскрывать грудную клетку, делая знак своим младшим ассистентам поднести огонь ближе.
— В начале вскрытия я сказал, что мы остановим свое внимание на ране умершего, — проговорил лорд Дов обычным лекторским тоном, быстро оглядев наблюдающих на галерее. — Я воспользуюсь ею, чтобы продемонстрировать, как иметь дело с подобной раной у живого пациента. Применение в боевых условиях подобной процедуры неминуемо, хотя нет смысла спорить, что подобное ранение оказалось бы смертельным, даже если бы целая команда врачей взялась лечить его, как это ни печально. После вскрытия грудной клетки мы изучим размеры внутренних повреждений и на практике подтвердим то, что вы вчера уже узнали из лекции: стрела пронзила сердце и частично повредила сосуд, называемый аортой, то есть нанесла повреждения, не поддающиеся излечению. Теперь о примененном оружии.
С подноса, который держал Килиан, Дов взял охотничью стрелу и продемонстрировал ее так, чтобы все видели.
— Эта стрела имеет наконечник такой же, как и та, что мы собираемся извлечь. У нее острие с зубцами. То есть это плоский наконечник с зазубринами, как у любой стрелы, которую можно встретить на поле боя. Из-за того, что зубцы направлены назад, она не может быть вынута без дополнительных повреждений. — Он продемонстрировал это, протянув стрелу через свой полузакрытый кулак. — Если бы рана была в мягких тканях руки или ноги, что не угрожало бы жизни, вы могли бы направить стрелу по направлению зубцов, а не против, и протолкнуть ее наружу. К сожалению, по понятным причинам, такой прием не подходит для большинства ран. И поскольку туловище представляет собой гораздо большую мишень, чем рука или нога, вы сами можете догадаться о результатах военной статистики. Это означает, что необходимо вырезать наконечник из раны, желательно с наименьшей дополнительной травмой для пациента. Итак, сегодня я хотел бы продемонстрировать типичную процедуру хирургического удаления подобного предмета. Предположим, что рана не смертельная, и что вы уже усыпили пациента, заблокировали боль и знаете, как избежать шока, который является главной опасностью при таком ранении. Если вы будете действовать быстро и вам повезет, то, может быть, вам удастся залечить эту потенциально смертельную рану, прежде чем ваш пациент истечет кровью. Огня, пожалуйста. — При этой команде старший и младший послушники, назначенные для этого, представили два ярких шара, направляя их свет на рану вокруг стрелы, но не на хирурга. Кивнув с одобрением, Дов выбрал скальпель на подносе и с его помощью увеличил нижний край входа в рану на ширину пальца. Средним пальцем левой руки исследуя ход стрелы, он правой придерживал ее древко.
— Теперь, чтобы у меня было больше простора для работы, обратите внимание, как я сделал небольшой надрез, чтобы слегка расширить рану, — продолжал Дов. Его отсутствующий взгляд говорил о том, что в это время он своим особым чувством, присущим только Дерини, исследовал рану.
— Теперь я буду одним пальцем придерживать древко, пока не локализую зубцы, и тогда у нас будет больше возможности для дальнейших действий.
Снова сверкнул скальпель, когда Дов наполовину увеличил первоначальный надрез.
— Теперь лучше. Есть вопросы?
Один из старших послушников со среднего яруса крикнул:
— Наставник, не опасно ли так увеличивать рану?
— И да, и нет, — ответил Дов, продолжая исследовать пальцем разрез. — Это означает, что вам придется больше сил потратить, чтобы залечить рану. Но еще опаснее не достать наконечник, так как легче исцелить разрез, чем рваную рану. Между прочим, имейте в виду, что все время, пока вы будете пытаться что-то сделать, пациент будет истекать кровью. Поэтому вы не можете положиться на зрение. При вскрытии это не так важно, так как мы заранее убираем кровь. А вот и один конец наконечника. Теперь другой…
— Вынимая стрелу из раны и используя внутреннее зрение, я одновременно постоянно держу под контролем состояние пациента и готовлюсь к заживлению раны. Хороший Целитель уже мог бы начать остановку кровотечения и предварительно стянуть ткани, хотя палец все еще в ране. Затем, медленно вынимая палец, я одновременно продолжаю залечивать рану. Она закроется за мной, как только я уберу палец. Во всяком случае, если наш пациент жив. — Свои слова он пояснил действиями, плавно выводя палец из раны, на месте которой теперь оставалось темное отверстие, так как сила Целителя не могла подействовать на ткани, из которых ушла жизнь.
Неожиданно Килиан поймал себя на мысли, что больше всего ему сейчас интересно, что случается с кровью, вытекающей из мертвых тел. Он никогда раньше даже не задумывался над этим. Ведь только вчера в этом теле было столько крови. Куда она Делась?
Ужас сковал его, когда он увидел, что Дов, положив инструмент на поднос, задумчиво смотрит на него, видимо, уловив вопрос в его сознании. Он еще больше ужаснулся, когда Эмрис прокашлялся и, прикрыв чистой салфеткой лицо Ульрика, заговорил о том же:
— Мне кажется, что некоторые из вас плохо себе представляют, что происходит с кровью, когда тела готовят для вскрытия. — Сотни глаз были прикованы к настоятелю в этот момент, и Килиан понял, что не его одного интересовал этот вопрос.
— Существует мнение, будто нам, Дерини, для магических действий нужна кровь. Нас даже обвиняют в том, что мы якобы похищаем детей и приносим их в жертву в определенных целях. Это, конечно, нелепо, но некоторые люди могут поверить во все, чего они не понимают или боятся. И поскольку мы с вами относимся к Ордену, который обладает некоторыми тайными знаниями, в том числе и связанными с кровью, считается, будто мы что-то скрываем. И это, по мнению людей, неправильно… Добавьте к этому, что многие вне этих стен считают вскрытие святотатством и выражают недовольство по поводу того, что каждый гавриилит делает для Ордена, завещая свое тело для исследования, на котором будут учиться будущие Целители.
— Конечно, мы не считает это святотатством. Если мы испытываем уважение к телу как к храму, где обитает душа при жизни, то тем более мы должны уважать душу и разум, которые когда-то были в этом теле. И если это тело поможет живущим получить новые знания во славу Господа и для исцеления его созданий, что может быть лучше этой памяти, оставляемой душой! Что же касается вопроса, почему мы убираем кровь из тела, — продолжал Эмрис, — это вопрос удобства. Мы делаем это для того, чтобы приостановить разложение и чтобы кровь не препятствовала демонстрации наших действий во время вскрытия. Мы возвращаем кровь земле, как это и произошло бы, если бы она осталась в теле, которое будет погребено. Вы знаете, что мы, в аббатстве святого Неота, хороним наших мертвецов в подземной часовне, в склепе. Там же имеется специальный резервуар, высеченный в скале. Поскольку тело — тоже священный сосуд, мы считаем правильным, что кровь, когда-то наполнявшая его, должна вернуться в землю подобным образом.
Объяснение успокоило и приободрило Килиана, как и многих других присутствующих. Теперь они знали, что стоит за этим обычаем. Затем лорд Дов выбрал короткий острый инструмент на подносе у Килиана и без каких-либо предварительных предупреждений начал вскрывать грудную клетку Ульрика от горла до пояса.
Килиан заставил себя стоять не двигаясь во время этой процедуры, концентрируя свое внимание на подносе, который он держал, а не на хирургическом столе. Он и ранее видел вскрытую грудную клетку, но сейчас перед ним был его ровесник, которого он хорошо знал. Килиану помогло то, что Эмрис накрыл лицо Ульрика салфеткой, а вот старший послушник, освещающий место работы, побледнел и заслужил неодобрительный взгляд Дова, когда сила его концентрации ослабла и свет начал колебаться. Послушник Гомон один оставался хладнокровным в течение всей процедуры, даже когда его попросили осушить кровь, скопившуюся в грудной клетке.
— Сейчас мне хотелось бы привлечь ваше внимание к сердцу, — сказал Дов, демонстрируя этот орган. — Теперь, когда мы закончили эту часть нашего обсуждения, можете подойти поближе и посмотреть.
На столе работа приостановилась, так как Торстейн и Джурис вместе с ассистентами подошли к Дову. Наблюдающие с ярусов также приподнялись со своих мест.
— К сожалению, я значительно увеличил повреждения во время извлечения наконечника стрелы, но вы можете также посмотреть другие органы. — Дов продолжил, слегка приподняв сердце одной рукой так, чтобы зонд мог пройти через вход и выход раны, — Вот путь стрелы через сердце, вы также можете видеть, как повреждена аорта, как и указывалось в предварительных лекциях. Это объясняет большое количество крови, обнаруженное в грудной клетке.
— В этом конкретном ранении есть одна особенность — оно нарушило кровоснабжение мозга и вызвало мгновенное отключение сознания, — сказал Дов. Послышался металлический звук. Это Дов положил зонд на мраморную крышку стола и обвел взглядом аудиторию.
— Такое отключение мозга сделало его обладателя, гонимого безумием, неспособным к дальнейшим действиям, грозящим гибелью окружающим. В результате через несколько секунд последовала смерть. Он не страдал, — добавил он более тихим голосом, пристально глядя на Эмриса, который стоял со склоненной головой, обхватив края стола по обе стороны головы умершего, пальцем прижав к крышке стола сломанные древко и наконечник стрелы.
Ни один гавриилит не отважился бы сказать то, что произнес сейчас Дов, в присутствии человека, который сделал это, а теперь стоял у неподвижного тела мальчика, держа в руках орудие, которым убил его. Несомненно, он чувствовал вину за то, что нарушил клятву не отнимать чужой жизни, даже если таким образом он спас десятки других.
Лорд Дов, хотя и прошел обучение у гавриилитов, не был одним из них, он был светским Целителем и не давал клятву верности и подчинения своему настоятелю, как монастырские братья. Под его пристальным, почти вызывающим взглядом Эмрис медленно поднял глаза. Килиан, все еще стоящий у локтя Дова, чувствовал энергию, напряженно пульсирующую между этими двоими, но не мог заставать себя сделать даже шаг в сторону.
— Я знаю, что он не страдал, — мягко сказал Эмрис, так, будто, кроме них двоих и мертвого Ульрика, в зале никого не было. — Я знал это, когда посылал стрелу. Я также сознавал, что убить его как можно скорее и точнее — даже в нарушение клятвы — было значительно лучше, чем позволить ему погубить еще больше наших бесценных Целителей.
Его плечи слегка вздрогнули, когда он посмотрел на изрезанное сердце в руках Дова, и его взгляд опять ушел куда-то внутрь, где он видел что-то, только ему одному известное.
— Да, я это знал, Дов, — прошептал снова Эмрис. — И знаю сейчас. Но мое сердце оплакивает эту необходимость. О, как оно скорбит! Вы должны дать мне время, чтобы залечить мое сердце, которое не менее изранено, чем то, которое вы сегодня так искусно нам показывали.
Эмрис плотно закрыл глаза, из уст его вырвалось беззвучное рыдание, и он едва удержался на ногах. Дов инстинктивно протянул руку, чтобы поддержать его, и неосторожным движением оставил красновато-коричневое пятно крови на белоснежной одежде Эмриса.
Но прежде чем кто-либо осмелился вмешаться, Эмрис глубоко вздохнул и распрямил плечи, как бы отклоняя помощь. Кивнув своей серебристо-белой головой, он поднял глаза на Дова.
— Спасибо, — пробормотал он. — Мне уже лучше. Думаю, мы можем продолжить исследование. Вы согласны? Пожалуйста, и вы, Торстейн, Джурис тоже.
И с мужеством, которого не встречал еще Килиан, аббат поднял глаза на охваченную благоговейным страхом аудиторию.
— У нас здесь молодые Целители, которые должны учиться у старших, и старшие, которые уже многому научились у более опытных.
Каким-то магическим образом слова Эмриса вернули в анатомический театр его обычную атмосферу спокойного уважительного внимания. После того как Дов извлек легкие и коротко рассказал об их общем строении и функции, сам Эмрис продемонстрировал систему кровообращения и рассказал о ней, с обычной своей скрупулезностью расспросив восхищенных слушателей у стола и на ярусах, а затем к обсуждению органов пищеварения перешел Торстейн.
Пока Торстейн читал лекцию, Дов продолжил вскрытие тела Ульрика.
Временами Килиан думал о лице, накрытом салфеткой, но в основном его внимание было поглощено тем, что делал хирург Дов. Постепенно он обнаружил, что больше не отождествляет тело, лежащее перед ним, со своим товарищем. В конце концов, полость, раскрытая перед ним, перестала вызывать в душе прежние чувства, теперь она представлялась ему чем-то, внушающим благоговение. Каждая структура организма казалась изысканным творением искусства. Вот чему была посвящена работа Целителя, и именно этому и Килиан, и все собравшиеся в аудитории обещали служить всю свою жизнь.
Когда рассечение и вскрытие туловища было закончено, наблюдающим с галерей было позволено спустишься и изучить работу; были вызваны новые группы старших послушников, и они по очереди вскрывали члены.
Под контролем хирургов студенты обнажали основные мышцы, кровеносные сосуды и нервы, что сопровождалось комментариями Эмриса и Джуриса. Хотя, по традиции, вскрытие включало и рассмотрение головы и шеи, лица Келвига и Ульрика оставались закрытыми, и никто не спрашивал разрешения открыть их.
После полудня занятия были посвящены академическому обзору того, что было проделано утром, некоторые старшие наставники учили студентов по двое и по трое делать обзор конечных результатов вскрытия. Затем тела были снова собраны с величайшей осторожностью, кровь смыта, внутренние органы водружены на место, грудные клетки и брюшные полости плотно скреплены чистыми белыми повязками. Также перебинтовали и все члены тела, только головы все еще были выставлены для обозрения.
Когда все это было сделано, останки брата Ульрика одели в полное облечение гавриилита — хотя Ульрик не успел дать последней клятвы — за исключением только значка в виде ладони на зеленом фоне, с восьмиконечной белой звездой, который украшал одежду Келвига.
Ульрик был Целителем, хотя и не посвященным. И поэтому в его гроб положили зеленую мантию Целителя, прежде чем опустить туда бренное тело. Плечи его с любовью окутали шерстяной тканью, на которой был красовался знак Целителя — белая ладонь с зеленой восьмиконечной звездой — обратная сторона эмблемы гавриилитов. Ульрик заслужил это право, потому что был Целителем — Целителем, подававшим большие надежды.
Черная магия
Люди в своем невежестве всегда были склонны считать всю магию Дерини черной, и что их сила исходит из сатанинских источников, а мотивы их поступков — из дьявольских побуждений. Те, кто обладают непосредственными знаниями и опытом в магии, независимо люди они, или Дерини, знают, что дело не в этом, что сила, полученная с помощью магии, так же, как и любая другая сила, не является злом или добром сама по себе; место, которое отводится ей моралью, зависит от цели, с какой она будет использована. Морган так объясняет это Дугалу:
— Магия имеет дело со всепокоряющей силой, которая неприемлема для людей. Что такое сила, попытаюсь объяснить по-другому. Сила существует. Правильно?
— Конечно.
— Я думаю, что ты даже добавишь, что существует много видов силы, что сила может иметь много источников. Да?
Дугал кивнул.
— Хорошо. Возьмем тогда огонь, как пример одной из сил, — продолжал Морган. Он быстрым движением потер ладони и, протягивая их к холодному очагу, оглянулся на Дугала.
— Огонь можно использовать с полезными целями. Он дает нам свет, как эти факелы на стене, — он показал на них движением подбородка, — и он может обогреть жилище.
Движением мысли он послал пламя, и от него ярко запылали лежащие в очаге дрова. Дугал присел и пристально посмотрел на огонь.
— Как ты это сделал?
— Думаю, достаточно пока просто признать, что я сделал это, — ответил Морган, — и что осветить или обогреть комнату — это прекрасно. Но огонь может быть и разрушительным, когда он используется во зло. Он может спалить дом или накалить железо, с помощью которого у человека отнимут зрение… Так что такое огонь — добро или зло?
— Ни то, ни другое, — осторожно ответил Дугал. — Все дело в том, как его использовать. Тем же самым раскаленным железом, которое стоило твоему другу зрения, можно было бы прижечь рану.
Морган кивнул, довольный,
— Да, можно было бы. О чем это говорит?
— Что именно то, как используется сила, делает ее созидающей или разрушающей. — Дугал задумался на минуту. — И вы утверждаете, что то же самое касается и магии?
— Точно.
— Но священники говорят…
— В последние двести лет священники говорят то, что им велено говорить, — быстро возразил Морган. — Дерини не всегда подвергались преследованиям, и до недавних пор не всякая магия была проклятием. Черная магия — сверхъестественная сила, применяемая в разрушительных и корыстных целях, всегда осуждалась праведниками. Но те, кто умел покорять сверхъестественную силу во благо человека — для исцеления и защиты от злоупотребления силой, — традиционно назывались волшебниками и божьими избранниками. Их также называли Дерини.
— Но ведь были и Дерини, причиняющие зло, — возразил Дугал. — И сейчас еще есть. Как насчет Кариссы и Венцита?
— Они были Дерини, которые использовали свой дар во зло. Но сам дар… — Морган вздохнул. — Как ты думаешь, я злой человек?
Лицо Дугала застыло.
— Нет. Но говорят…
— Что говорят, Дугал? — прошептал Морган. — И кто говорит? Думаешь, их и впрямь интересует, что я делаю — или только кто я такой?!
Итак, ясно, что мотивы использования и само использование силы — вот что определяет ее мораль. Все же есть магические силы, в которых даже Дерини не уверены. Мы уже упоминали беспокойство Джорема по поводу перевоплощения, потому что оно влечет за собой обман. Еще более спорный вопрос — о настоящей черной магии (колдовстве).
Плененные души
Когда Дерини говорят о пленении душ, они не имеют в виду классическую продажу души дьяволу в обмен на земные блага. Пленить душу означает не дать ей покинуть мертвое тело, препятствуя переходу во власть астральных сил, которые проведут ее за Врата Смерти в Нижний Мир (преисподнюю), чтобы там она предстала перед Священным Присутствием.
Нам нигде не говорится, как именно это делается, но есть описание случаев, когда Дерини признают, что это было сделано, и принимают меры, чтобы снять колдовские чары. Дункан признает «определенный отпечаток зла», когда осматривает мертвое тело короля Бриона, изменившее свои формы. То, как он снимает чары, подтверждает если и не изначально присущее им зло, то, во всяком случае, дурные намерения того, кто их наложил.
Дункан глубоко вздохнул и медленно положил руки на лоб трупа. Через несколько секунд его глаза закрылись, дыхание стало более поверхностным.
Теперь дыхание Дункана еще более участилось, капли холодного пота покрыли лицо и руки, несмотря на ледяной холод склепа. Мальчик и Морган видели, что тело под руками Дункана начало дрожать, сотрясаться, а затем приняло неясные, расплывчатые очертания. Наконец Дункан глубоко вздохнул и ненадолго застыл, и в ту же минуту черты лица умершего опять превратились в знакомое лицо Бриона. Дункан убрал руки и с бледным измученным лицом отошел от гроба.
— С тобой все в порядке? — спросил Морган, подходя к гробу, чтобы поддержать своего родича.
Дункан слабо кивнул и сделал над собой усилие, чтобы отрегулировать дыхание.
— Это было ужасно, — прошептал священник. — Он не был полностью свободен, и сила, удерживающая его, была немалая. Когда я освободил его, я почувствовал, что он умер. Это было непередаваемо.
Реакция и комментарии Дункана заставляют задуматься, что же это такое — пленение души: просто пассивное пребывание ее в заточении или такой уровень сознания, на котором душа жертвы вынуждена постоянно снова и снова переживать свою смерть, пока удерживающая сила не отпустит ее. Как жестока эта бесконечная петля воспоминаний! Такую судьбу пожелала своему мертвому врагу жаждущая мщения Карисса. Когда-то он убил ее отца и отнял у него трон, который по праву принадлежал бы ему, а потом и ей.
Скорее всего Карисса тщательно спланировала свою месть заранее, и предварительное пленение души началось тогда, когда Брион выпил ее зелье. Это зелье, тонкое и коварное, дало ей возможность приостановить функции организма и на некоторое время удержать в теле искру жизни.
В этом смысле, возможно, Брион не был по-настоящему мертв, когда он, казалось, испустил дух на руках сына. Возможно, в это время он находился между жизнью и смертью, может быть, даже смутно сознавал, что происходит вокруг него. Но сознавая, что близкие готовятся к погребальному обряду, он лежал беспомощный, не в силах дать им знать о своем состоянии.
Дункан мог бы распознать, что случилось, если бы ему позволили увидеть тело. Но Джехана запретила это, потому что связывала Дункана с ненавистным ей Морганом. Она позволила придворным врачам исследовать тело мужа, но они просто подтвердили первоначальный диагноз сердечного приступа, что, как указывает Нигель, является в конечном счете причиной любой смерти. Учитывая спешку, с которой Брион был погребен, можно предположить, что его тело не бальзамировали и не вскрывали. Это, несомненно, утешает, поскольку мы не знаем, насколько чувствительной может быть жертва в таком состоянии.
Итак, Брион оставался в таком положении — неподвижный, в теле, которое уже никогда не будет живым, глухой и слепой, но по-прежнему пребывая в сознании на каком-то более глубоком уровне — возможно, в течение нескольких дней, пока однажды ночью его не посетила сама Карисса. Возможно, в это время его тело все еще лежало перед алтарем собора Ремута, а душа так и не могла найти спасения в смерти. А затем было еще одно посещение Кариссой его гроба. В это время тело уже было помещено в Королевский склеп под собором; возможно, он даже сознавал на некоем глубинном уровне, когда крышка саркофага захлопнулась над ним во мраке. На этот раз Карисса пыталась изменить его физический облик, так, что если бы и нашелся кто-то, кто не побоялся бы исследовать тело и выяснить, что же случилось на самом деле, было бы слишком поздно.
Ужасный план! Но, увы, как это похоже на Кариссу! Это совпадает со словами Ивейн о ее отце, когда он рассказывает, как она и Джорем обсуждали, сможет ли он осуществить неизвестное заклинание для временного прекращения жизненных процессов. Может быть, и сама Карисса была более сведущей в магии, чем мы предполагали. Могла ли она знать, как использовать это колдовское заклинание, чтобы удержать тело Бриона от разложения до тех пор, пока она не сможет извлечь из него душу и окончательно пленить ее? Если знала, то вряд ли ее остановили бы те сомнения, которые были у Камбера, когда он мучился вопросом, может ли он применить это заклинание к умирающему Райсу и имеет ли он, вообще, право принять такое решение, когда дело касается чужой души. Последствия этого заклинания распространяются на разные уровни, и действие его таково, что оно вполне оправдывает свое название запретного.
В любом случае, Ивейн и Джорем хорошо понимают скрытый смысл того, что произойдет, если заклинание сработает, и что произойдет, если Камбер лежит перед ними не мертвый, а лишь с временно заторможенными функциями организма, и в любую минуту может неожиданно выйти из этого состояния.
Так, Джорем говорит:
— Не могу представить, что может быть ужаснее, чем прийти в сознание в могиле, понимая, что тебя похоронили заживо.
— А я представляю, — пробормотала Ивейн, не глядя на него. — Куда хуже оказаться привязанным к телу, которое на самом деле мертво — и разлагается.
Не всегда причина пленения души такая, как в случае с Брионом. Известен другой пример, когда Камбер и Джорем находят мертвого Элистера Келлена в руках Эриеллы через час после его смерти. Но всегда пленение души — это результат коварства. Холод пронзил Камбера, когда он преклоняет колени у поверженного Элистера и кладет свои руки на лоб умершего.
— Будь проклят тот, кто это сделал! — воскликнул Камбер, чувствуя, что Элистер не мертв. Тело его было сражено смертью, но какая-то часть существа оставалась, разлученная с телом так, что воссоединение было невозможным, и все же удерживаемая по чьему-то злобному умыслу. Не могло быть возврата этой части существа в тело, потому что узы, связывающие их, были разорваны, нарушена серебряная нить, соединяющая их. Тело уже делалось безжизненным, и вместе с теплом жизни из него уходила память.
В данном случае у нас не остается впечатления, что Келлен продолжает страдать (как это было с Брионом). Мы не видим желания освободить его, как это было у Моргана и Дункана у гроба Бриона. Сильно обеспокоенный тем, что он обнаружил, Камбер тем не менее не торопится. Он основательно обдумывает причины смерти Эриеллы, хочет заручиться поддержкой сына в том, что он решил сделать, раздумывает, как лучше принять в себя память Келлена, чтобы в дальнейшем объединить два сознания, прежде чем полностью освободить Келлена.
Он тщательно просмотрел своим внутренним зрением, что еще удерживало Элистера. Он ощутил их, эти тонкие нити, ослабил и освободил их силой своей любви, как до этого высвободил другие — следы скрытой борьбы, которая, как заметил Джорем, не всегда убивает сразу. Казалось, сам воздух вокруг просветлел, когда последнее заклинание было нейтрализовано. Затем он обратился с прощальными словами к Келлену, своему бывшему спутнику и противнику, другу и брату. Когда он открыл глаза Джорем стоял около него:
— Он…
— Он упокоился в мире, — мягко сказал Камбер.
Неумолимой судьбой положение Келлена было связано с Эриеллой. Она тоже умерла не без использования силы Дерини. «Мы, Дерини, никогда не умираем просто», — говорит отцу Джорем. И Келлен и Эриелла боролись насмерть — и Эриелла победила.
Ранее мы видели, что сделал Келлен: он вложил всю свою оставшуюся силу в меч и с последней отчаянной молитвой пронзил им Эриеллу. Неизвестно, как это ему удалось и как долго он сам оставался в сознании. Мы видим конечный результат этой борьбы в описании Камбера, сделанном почти сразу после смерти Эриеллы.
Эриелла лежала, тяжело упав поперек дерева, пронзенная мечом. Не веря своим глазам, Камбер опустился рядом с ней на колени и добавил света. Он увидел, что это был михайлинский меч Келлена с выгравированными на лезвии священными знаками. Он перекрестился. Это было нелишне, учитывая, что здесь произошло. Затем он внимательно осмотрел женщину. Вначале он подумал, что она просто старалась избежать удара мечом — ее мертвые пальцы почти касались стального лезвия, и было понятно, что она даже боролась перед смертью. Но затем он ближе рассмотрел ее руки и, увидев, что они лежали не на мече, неожиданно догадался, что она хотела сделать. Теперь уже мертвые руки все еще были сложены на груди в виде чаши, а застывшие пальцы были изогнуты так, как требует одно из почти невозможных, легендарных заклинаний…
Он глубоко вдохнул и легко пробежал руками над поверхностью ее тела, не касаясь его, стараясь прочувствовать его. Затем он вздохнул. Ничто не удерживало жизнь в этом разрушенном теле. Заклинание, поддерживающее жизнь, в которое она вложила всю свою оставшуюся силу, не подействовало. Сила и жизнь ушли из тела. Эриелла, в отличие от Келлена, была действительно мертва.
Заговоренные мечи
Эриелла была в конце концов убита заговоренным мечом Элистера Келлена, который тот изо всех сил метнул в нее за миг перед гибелью. Это, по-видимому, это был какой-то особый заговор, известный только михайлинцам, потому что несколькими годами позже его же использует Джебедия. Но, впрочем, Камбер знает, как лишить его силы. Обернув руку несколько раз полой одежды, Камбер вынимает меч из тела Эриеллы.
Меч задрожал, когда он коснулся его, несмотря на несколько слоев шерстяной ткани между рукой и рукояткой оружия, и издал глубокий монотонный звук, когда Камбер вытаскивал его. Он тихо произнес заклинание, отгоняющее все страхи, и прикоснулся губами к священному лезвию. И сразу же клинок стал обычным мечом.
Много лет спустя во время своей последней битвы Камбер и Джебедия использовали заговоренные мечи. Удвоив силу последнего заклинания настоящего Элистера, Камбер-Элистер сконцентрировал всю оставшуюся энергию в мече, вонзил его левой рукой в противника, мгновенно убив его, то есть одновременно нанеся физическое ранение и поразив его магической силой. Джебедия, наоборот, использовал другой прием. Он не вонзил меч в тело врага, а направил сгусток энергии вдоль лезвия. Казалось, что вся поляна вспыхнула светом. Когда Камбер пришел в себя, Джебедия лежал на снегу, «его окровавленная рука сжимала странно светящийся меч»
Когда он подобрался к едва двигающемуся Джебедии, он увидел меч, лежащий около магистра в подтаявшем снегу; он знал, что, если дотронуться до меча, он будет теплым:
— Господи, что ты сделал? — прошептал он.
Джебедия вдохнул, не разжимая зубов, и, собрав последние силы, улыбнулся, взглянув на Камбера.
— Только не говорите, что мое волшебство вам незнакомо, — пробормотал он. — Боюсь, получилось небезупречно, но в противном случае ваш дружок убил бы вас.
—
— Небольшое перемещение энергии. Беспокоиться не о чем.
«Небольшое перемещение энергии» — так называет это Джебедия. Но он чувствует, что именно это перемещение энергии могло вызвать моральные сомнения Камбера. А может быть, он думает об Элистере в момент, когда жизнь уходит от него и он умирает на руках человека, так похожего на его старого друга, которого действительно могло бы оскорбить использование приема, который Камбер, возможно, назовет просто «подходящей» магией. О чем он конкретно думал, мы никогда не узнаем.
Запретное заклинание
Мы уже упоминали так называемое запретное заклинание, которое многие считали просто легендой. Это заклинание, которое приостанавливает жизнь и удерживает ее в теле. Мы уже размышляли о том, как этим можно злоупотребить.
Мысль об этом заклинании преследовала Камбера с тех пор, как он увидел доказательства того, что Эриелла пыталась наложить эти чары в день «его» (Элистера) смерти.
Мы знаем, что он продолжал тщательные поиски формулы заклинания и в последующие годы, просматривал записи в древних книгах, собранных в Грекоте. И к тому моменту, когда Райс лежал умирающим у него на руках, он нашел ее. Конечно, желание использовать заклинание было для него сильным искушением.
У него проснулась надежда. Он-то знал, почему попытка Эриеллы не удалась, по крайней мере, теоретически. Рискнуть стоило, любой риск был оправдан теперешним состоянием Райса. Если бы удалось ненадолго вернуть хоть проблески сознания, он бы помог ему сделать работу. Заклинание даже не требовало наличия способностей Целителя. Позже он позаботился бы о том, как вывести Целителя из стазиса заклинания. Это он тоже знал в теории.
Но Райс не приходил в сознание, и если бы и пришел, возможно, не согласился бы на такой отчаянный шаг. Целитель вовсе не был ярым консерватором, как Джорем, и тем не менее тут была этическая проблема. Имел ли Камбер право принять решение даже за такого близкого ему человека, как Райс?
Он все-таки решил попробовать. В конце концов, это лишь немногим больше, чем обычное заклинание, накладываемое на тело, чтобы остановить его разложение, только и требовалось — сохранить в нетленном теле душу… всего-навсего. Прервав бесплодные споры с самим собой, Камбер сделал осторожную попытку проверить, можно ли применить заклинание к бессознательному Райсу. И тут же понял, что опоздал, жизнь навсегда покинула это тело.
В следующий раз, когда Камбер столкнулся с такой же дилеммой, он не позволил смерти остановить его. После боя, когда умер Джебедия, перед смертью примирившись с настоящим Элистером Келленом, чувствуя, что жизнь покидает его, Камбер вспоминает все другие смерти на поляне в Йомейре и особенно Эриеллу, ее «пальцы, застывшие в положении, которое было необходимо для запретного заклинания».
Ее попытка не удалась, и Камбер знал, почему. Он едва не использовал это заклинание для Райса и был уверен в успехе, но сейчас он понял, что тогда не следовало привлекать магию. Никто не вправе решать за других.
Но заклинание все-таки существовало. Снова и снова его мысли описывали один и тот же круг — Джебедия, Элистер, Эриелла и заклинание. Он был не в силах вырваться.
Тот, кто произносил заклинание, действительно не умирал? Или только получал доступ к миру, который Камбер уже дважды видел? Однако просто сдаться смерти, по крайней мере сейчас, значит не получить ответа, хотя он никогда не боялся умереть, считая, что в свое время будет готов к ней. Существовал еще один вопрос: есть ли какая-то определенная причина, по которой ему дарован доступ в иной мир?
В минуту озарения он все понял. Понял, почему попытки Эриеллы окончились неудачей, понял большую часть плана Создателя, в котором он сам был только звеном.
Он понял и причины того, почему может быть дарована милость не умереть, а войти в иное, призрачное царство, где можно служить Господу и человеку иным способом. И именно ему было ниспослано знание того, где можно совершить этот переход, чтобы впоследствии служить силам Света.
Это было так просто… Это было так прекрасно. Ему всего лишь нужно было открыть свой разум, вот так…
Вопрос о том, насколько Камберу удалось осуществить заклинание, был предметом постоянных размышлений Ивейн и Джорема. Не совсем понимая истинную природу заклинания, Ивейн сначала просто желает вернуть отца к жизни и залечить его раны, чтобы освободить «от того сумеречного состояния, которое, они знали, не было смертью, но не было и жизнью».
Постепенно, после долгих размышлений, Ивейн приходит к пониманию того, что же, на самом деле, совершил ее отец, и сознает, что заклинание относится уже к другому измерению бытия.
Да, отец добился своего. Он избежал смерти, но ужасной ценой. В обмен на свободу передвижения между мирами, дабы в виде духовной сущности продолжить работу, которую не могло исполнять разрушенное тело, он лишился — по крайней мере на время — блаженства воссоединения со Всевышним. Если бы он был более осторожен, используя магию, то мог бы получить возможность одновременно находиться в обоих мирах как посланник Бога.
Но Камбер не до конца понял заклинание, которое он произнес в момент неминуемой смерти. Смерть не пленила его. Но он все равно оказался в плену. Только изредка мощным усилием воли он мог прорваться в этот мир и дать почувствовать свое присутствие. Но такие случаи были нечасты и на таком уровне его воспринимали лишь избранные. И если не найдется кто-то, кто сможет привести чашу весов в равновесие, заплатив за это дорогой ценой, самоотверженно пожертвовав собой, лицо Бога может навсегда скрыться от Камбера Кайрила Мак-Рори.
Ивейн не медлила с решением. Она поняла, что надо сделать. Вернуть Камбера к жизни было невозможно, но просто смерть возвратила бы его на колесо перевоплощений, чтобы он мог начать все сначала в другом рождении, в котором он уже не сможет использовать ту мудрость, которая так дорого ему досталась. Это не было непреодолимым бедствием для такой необыкновенной души, как Камбер, но для человечества и мира Дерини, которым он служил так верно и так долго, это стало бы огромной и преждевременной утратой.
Применение запретного заклинания, как мы видим, действительно имеет тяжелые последствия. Очевидно, Камбер не мог их предвидеть. Обстоятельства вышли за пределы обычной морали смертных в область, для них недоступную. Когда люди сталкиваются с чем-то подобным, это лишь укрепляет их уверенность, будто магия Дерини вся является черной.
Даже Ивейн, возможно, согласилась бы, что она имела дело с Тенью, когда спустилась в Нижний Мир, хотя здесь важно заметить, что Тень не обязательно скрывает зло, она просто скрывает, но это выше понимания или уровня духовного восприятия обычного человека.
Псевдо-Дерини
Изредка во время наших странствий по Одиннадцати Королевствам мы встречались с личностями, которые, будучи не совсем Дерини, все же обладали их могуществом. Этих людей можно подразделить на три основные категории: Халдейны и подобные им — те, кто могут присваивать могущество Дерини; потомки Дерини, которые не знают, кто они на самом деле; и другие, как Варин де Грей, чьи способности мы не в состоянии объяснить.
Линия Халдейнов
Со времен Реставрации Халдейнов среди определенной части Дерини утвердилось мнение о том, что королевский род Халдейнов включает особую ветвь, представители которой обладают потенциальной возможностью присваивать себе могущество Дерини. Первыми эту возможность обнаружили Камбер и его дети в Синхиле — первом короле реставрированной династии.
Однако незадолго до начала правления короля Келсона, особенно на Востоке, эта потенциальная возможность была замечена и у других индивидуумов. Среди восточной части адептов, обеспечивающих политические союзничества с помощью могущества псевдо-Дерини, такая возможность стала рассматриваться как нечто вполне естественное, а носители этой магии обладали статусом прирожденных Дерини. Лорд Ян и принц Лайонел Арьенольский были «созданными» Дерини, и Брэну Корису также даруется ограниченное деринийское могущество.
Поначалу, однако, это отнюдь не казалось естественным. Лишь отчаяние заставило Камбера и его семейство объединиться с принцем Синхилом Халдейном и положить начало данному процессу — ведь только могущество Дерини могло помочь Синхилу в борьбе против деспотичного Имре Фестила за возвращение наследственного престола. Впервые о возможности подобного процесса Райс и Камбер задумались, благодаря случайному наблюдению за Синхилом, от которого во время сильного эмоционального напряжения исходил странный резонирующий поток энергии. Возможно, именно в состоянии такого стресса находился он во время последней мессы — ведь вскоре он вынужден был оставить свое любимое место священника. К тому же этот резонанс оставил словно психическую пелену над алтарем, и казалось, что Синхил использует ее в качестве защиты, находясь под давлением отрицательных эмоций. Все эти аспекты очень напоминали проявление деринийских способностей.
Поделиться книгой: