Помоги проекту - поделись книгой:
Барабаны пустыни
(современная ливийская новелла)
ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА
Современная ливийская проза молода — ее история насчитывает едва ли более четверти века. Как молоды и многие авторы, чьи произведения вошли в предлагаемый советскому читателю сборник «Барабаны пустыни».
Новелла как жанр арабской литературы появилась сравнительно недавно — на рубеже XIX и XX веков, когда в русле борьбы за национальную независимость началось переосмысление классического наследия, приобщение к лучшим образцам мировой прозы и на этих путях — ускоренное развитие современных литературных жанров. Долгое время в авангарде этого процесса шел Египет, где уже к 20-м годам появилась целая плеяда талантливых новеллистов, считающихся основоположниками этого жанра в арабской литературе.
Ливийская новелла в своем становлении и формировании испытала мощное воздействие египетской прозы. Это объясняется не только географической и в известной степени культурной близостью Ливии к Египту. Не только тем, что многие мастера ливийской прозы, как, например, Али Мустафа аль-Мисурати и Ахмед Ибрагим аль-Факых, получили высшее образование в Египте. Это влияние объясняется в первую очередь демократическим содержанием лучших образцов египетской прозы, ее вниманием к заботам и бедам простого человека, ее народностью и жизнеутверждающим пафосом. Не случайно именно эти особенности оказались близкими и понятными ливийским прозаикам, чьи судьбы неразрывно связаны с движением за национальное освобождение, с революцией 1969 года, с борьбой за революционную перестройку общества.
Влияние, о котором идет речь, отнюдь не исключает самобытности ливийской литературы, ее неизменной привязанности к родной почве. Ярким колоритом, глубинной связью с фольклорной традицией пронизано творчество таких ливийских писателей, как Ибрагим аль-Куни, Юсеф Шриф, Халифа ат-Тикбали и другие.
Разумеется, несколько новелл не исчерпывают всех сторон творчества признанных лидеров ливийской прозы, а также тех, чьи имена сравнительно недавно вошли в литературный обиход. И все же сборник, который мы предлагаем вниманию советского читателя, безусловно, поможет ему ближе познакомиться с заботами и чаяниями ливийского народа, с его борьбой за торжество революционных идеалов, за светлый завтрашний день.
Али Мустафа аль-Мисурати
Учитель для правоверной мусульманки
Вот какая история приключилась со мной в 1949 году.
Жил я тогда в Триполи, был молод и ничего не имел за душой, кроме диплома об окончании Аль-Азхара[1].
Надо было искать работу, чтобы обеспечить себе кусок хлеба. Но что я умел? Писать, читать и преподавать. Зарабатывать журналистикой у себя на родине? Нечего и думать! В этой стране всеобщего безмолвия выходила одна-единственная газетенка, да и та пела с чужого голоса.
С тогдашними властями я был не в ладах, разоблачал их махинации в зарубежной прессе, поддерживал постоянный контакт с газетой «Голос нации» — органом египетской партии «Вафд». Эту газету я регулярно снабжал очерками и корреспонденциями о жизни Ливии, о положении моего народа, старался привлечь внимание ООН к его нуждам. Однако, хотя мои материалы и печатались под крупными заголовками на первых полосах, за свои труды я не получал ровным счетом ничего, даже мелочи, чтобы покрыть почтовые расходы. Так что положение у меня было сложное. Есть-пить человеку надо. Желудку нет дела до твоих идей и принципов. Дошло до того, что я всерьез подумывал: а не устроиться ли мне в какой-нибудь ресторан гарсоном? Сам-то я не видел в этом ничего предосудительного — и сыт был бы по крайней мере, — но что скажут люди? С общественным мнением как-никак тоже надо считаться.
Но вот повезло! Один оптовый торговец предложил мне место секретаря-счетовода.
Я явился на службу в семь часов утра, горя желанием не мешкая приступить к исполнению своих обязанностей.
Мне отвели стол — видавший виды высокий ларь, прикрытый сверху куском картона. Так называемый стол стоял в дальнем углу склада, битком набитого мешками с мукой, луком и углем, ящиками с макаронами, банками с медом, бутылями с маслом и уксусом. Протискиваясь между ними, я погубил свой единственный костюм. Припудренные мукой масляные пятна, жирные штрихи угля — ужас! Несколько обескураженный, я оглядел себя, махнул рукой и взялся за гроссбух. Но фортуна явно повернулась ко мне спиной. Переоценив прочность своего «стола», я оперся на него локтями и, проломив верхнюю крышку, провалился внутрь. Трое взрослых мужчин с трудом вызволили меня из плена. И все же я не унывал. У меня есть работа — это главное.
Однако и с работой дело не заладилось. Это только со стороны просто: приход-расход, дебет-кредит. У меня не было никакого опыта, да и вообще бухгалтерский учет — определенно не мое призвание. Я ошибался, даже переписывая готовые счета, и так запутал их, что в один прекрасный день терпение хозяина лопнуло, и он молча указал мне на дверь.
Народная мудрость гласит: «Все, что тебе пришлось истратить, сторицей возвратится к тебе потом». На знаю, как к кому, а ко мне это «потом» приходить явно не спешило…
Усталый и голодный сидел я вечером в полупустом кафе, подперев рукой щеку, точь-в-точь банкрот, услышавший на бирже сообщение о своем полном крахе. И тут ко мне подошел незнакомый мужчина и, в изысканных выражениях пояснив, что ему рекомендовали меня как человека культурного и образованного, пригласил меня с ним отужинать. Я был в недоумении, но не отказываться же!..
После завершения трапезы мой новый знакомец многозначительно спросил:
— Как вы смотрите на то, чтобы немного подзаработать?
У меня голова закружилась от радости. Недаром говорится: «После сытного обеда дела всегда идут успешнее».
— Видите ли, — продолжал мой собеседник, — мне бы хотелось, чтобы вы дали согласие стать учителем моей дочери.
Право, не представляю, что могло бы обрадовать меня больше. Учить молодую девушку!..
— Как ее зовут? — спросил я.
И тут моего благодетеля будто подменили. Игравшая на губах улыбка исчезла. Глага запылали гневом.
— Как вы смеете?! — вскричал он возмущенно. — Об этом грех спрашивать!
Пораженный, я извинился, сам не знаю за что, и, не говоря более ни слова, стал ждать, что за этим последует.
— У меня есть дочь, одна-единственная, любимая дочь. Вы будете ее учить. А теперь возьмите карандаш и бумагу и запишите условия нашего договора. Да, мы с вами заключим договор, как заключают между собою договоры два государства, и — я настаиваю на этом! — будем строго соблюдать все его положения.
Итак, первое: вы не должны видеть друг друга.
Второе: вы не должны знать имя моей дочери, даже и не пытайтесь узнать, впрочем, так же, как и она — ваше.
Третье: занятия будут проходить в моем присутствии.
Четвертое: если по каким-либо причинам я буду вынужден отлучиться, меня заменит старуха нянька.
Пятое: урок начинаем всегда в одно и то же время — ровно в три часа дня.
Шестое, — продолжал новоявленный законодатель, — моя дочь будет изучать только богословие и арабский литературный язык. Все остальное ей ни к чему.
Говорил он быстро, не давая мне вставить ни слова.
— Седьмое: писать запрещается. Так что никаких тетрадей, бумаги, карандашей.
Восьмое: вас будет отделять друг от друга плотная, глухая занавеска.
Девятое: разговоры на темы, не относящиеся к уроку, исключаются.
Десятое: во время урока не смеяться.
Одиннадцатое: никаких шуток, острот, анекдотов.
Двенадцатое: обойдемся также без песен и стихов.
Тринадцатое: на вопросы отвечать однозначно: либо да, либо нет — и никаких разъяснений.
Таких условий мой новый хозяин продиктовал более двадцати и заключил грозно:
— Не забывайте, я из бедуинов. Понимаете, что это значит? Все вижу, все слышу. Ничто от меня не скроется. Так что не пытайтесь меня обмануть, все равно ничего не выйдет.
Но самое главное было еще впереди.
— А теперь прорепетируем. Вот здесь г. исят довольно плотные занавески. Ну, давайте: я — учитель, а вы — моя дочь.
— Лучше, наверное, — робко возразил я, — если дочерью будете вы, а я, как мне и положено, учителем.
Что тут началось!.. Хозяин сыпал бранью, кричал на меня, как на слугу.
— Я — дочерью?! Да ты знаешь, кто я такой? Гроза пустыни! А мой отец… В округе по сей день его боятся! Ты слышал, как меня величают? Нет? Так вот, заруби себе на носу: «Ночь Страшного суда». Посмотри на меня! Видишь мои усы? На них может усесться сокол!
Честно говоря, мне показалось, что усы его и мухи не выдержали бы, да бог с ним, только бы успокоился.
— Ну хорошо, хорошо, согласен. Все будет, как вы хотите: вы — учитель, я — ваша дочь.
Разделенные занавеской, мы уселись на свои места, и «урок» начался.
— В арабском языке различают три части речи: имя, глагол и частицу. Имена бывают женского и мужского рода…
Закончить мне не удалось. Хозяин сказал, как отрезал:
— Говори только о женском роде!
Все мои попытки объяснить сущность грамматических категорий оказались безуспешными, хозяин твердил упрямо:
— Я человек старых правил, держусь дедовских обычаев и совсем не собираюсь открывать своей дочери глаза на то, чего ей знать не подобает. Она правоверная мусульманка, слепо мне доверяет, полностью подчиняется, носит покрывало, так что…
«Ну и ну, — подумал я, — надо же, как мне не повезло. Уж лучше ходить голодным, чем подлаживаться к этому глупому, упрямому ослу!»
До боли в сердце мне стало жалко бедную девушку, заживо погребенную в стенах отцовского дома, как в глухой темнице.
Наконец хозяин поднялся, но муки мои еще не закончились.
— Эти занавески все же пропускают свет: ты можешь увидеть ее, а она — тебя. Дома я прикажу повесить более плотные. Да, кстати, не забудь: никаких разговоров на посторонние темы, договорились? На урок можешь приносить труды шейха аль-Кафради или в крайнем случае шейха Дахляна. Никаких новых книг я не признаю. Да, лучше всего сочинения шейха аль-Кафради. По ним учился еще мой отец.
— Но шейх аль-Кафради труден для понимания, даже для взрослых мужчин труден, — не вытерпел я. — Что уж тут говорить о молодой девушке!
— А моя дочь умная и понятливая, вся в меня! И не будем спорить. Еще раз напоминаю: я жду тебя завтра, в три часа, без единого листочка бумаги, без ручки или карандаша. Ведь недаром пророк наш великий сказал: «Девушку облучать можно только чтению». Специальный хадис[2] этому посвящен.
Битых два часа втолковывал я ему, что нельзя научить чтению, не обучая одновременно письму, что подобного хадиса вообще не существует и что все эти ссылки на пророка — одно богохульство. Мои доводы могли убедить кого угодно, только не его. Он твердил свое:
— Я человек старых правил, чту дедовские обычаи…
Ах, чего не приходится терпеть ради куска хлеба…
Прихожу я на следующий день, как мы условились, ровно в три. Встречает меня дряхлая старушка. «Я — учитель», — говорю я ей. А она в ответ: «Мусорщики его уже забрали» — и бац! — захлопывает передо мною дверь. Позже я догадался, что она ничегошеньки не слышит.
Являюсь назавтра, стучу. Из-за двери мне говорят, что моя ученица на свадьбе у подруги.
На третий день выясняется, что хозяин в отлучке, а без него, как известно, вход в дом мне заказан.
Проходит целая неделя, и наконец в очередной мой приход отпирает мне сам хозяин, ведет в комнату, усаживается рядом со мной, и занятия начинаются. Время идет, за занавеской ни звука, и вдруг надтреснутое: «Кхе-кхе-кхе». Хозяин опрометью летит на скрытую от меня занавеской половину комнаты. Вопли, крики — ничего не могу понять! Наконец из обрывков разговора выясняется, что за занавеской сидит старуха нянька, а молодая девушка, единственная дочь хозяина, правоверная мусульманка в чадре, свято придерживающаяся всех канонов религии, уже несколько дней назад сбежала из дому с сыном соседа…
— О аллах, что мне делать? Я умру от стыда! — кричит в ярости хозяин и разражается рыданиями. — Не могу больше жить! Утоплюсь в море!
Надеясь успокоить его и отвлечь, я бормочу, что надо бы поискать — не может быть, чтобы девушка даже записки не оставила. Рыдания хозяина становятся еще горестнее:
— Какая записка! Она ведь не умеет писать!
«Жаль его, — подумал я. — Но он сам виноват. И узники бегут из темницы. Их не остановишь ни замками, ни железными засовами. Разве решилась бы девушка уйти из родного дома, если бы не был он для нее тюрьмой? Отец нанял меня, чтоб я давал уроки его дочери. А вышло по-иному — она сама преподала ему урок. Что и говорить, суровый урок, но необходимый».
Немедленно приезжай
Перекрывая шум машин и гул работающих механизмов, слышится чей-то голос: «Абдель Басит, к телефону… междугородный… Аб… дель… Ба… сит…»
Этот зов не могут заглушить крики снующих по цехам мукомольного завода рабочих, лица которых, словно маски, густо покрыты мучной пудрой.
Но Абдель Басит ничего не слышит. Он весь ушел в себя, игриво напевая мелодию из популярного фильма. Вчера он просмотрел его пять раз кряду, не покидая прохладного зала одного из захолустных кинотеатров Триполи. А что еще делать после работы, когда вечерами не знаешь, куда себя деть? Появилось свободное время — выпьешь чаю, густого, крепкого, как кофе, по вкусу что колоквинт; чашечку, другую, третью или целых пять, а то и шесть. Ну а дальше что? Прочитать историю об Абу Зейде аль-Хиляли? Он и так знает ее назубок, как-никак не раз слушал ее по радио и перечитывал. Ну хорошо, можно даже пересказать эту историю друзьям. Слово в слово. Они готовы рты открыть от удивления: до чего же складно рассказывает Абдель Басит- И все. На этом развлечения кончаются.
Работает Абдель Басит усердно. Добросовестностью его аллах не обидел. Приехал он в Триполи сразу же, как только убрались оттуда итальянцы и немцы. Поработал гарсоном в ресторане, потом немного пекарем, а теперь — какой уже год! — на мукомольном заводе. В тайне от всех Абдель Басит копит деньги. Пиастр за пиастром. В этом деле он никому не доверяет, заработает лишний пиастр — и тотчас его за пояс, подальше от чужих глаз. Он не курит, не позволяет себе ничего лишнего, питается скромно, ест из одной миски с такими же работягами, как и он сам. Живет только надеждой, что когда-нибудь наступит и для него долгожданный день: наберется наконец у него подходящая сумма, и он сможет жениться. Девушку себе он уже присмотрел.
На дне его сундучка хранится коллекция дешевых открыток с фотографиями Самии Джамаль, Тахии Карьиоки, Софи Лорен и Мэрилин Монро. Стены комнаты украшены разными вырезками из иллюстрированных журналов «Аль-Кавакиб», «Ахер Саа» и других.
Абдель Басит весь ушел в свои мечты и, мурлыча себе под нос полюбившуюся ему песенку, ничего не замечает вокруг.
— К телефону! Слышишь, ты?! — закричал ему прямо в ухо секретарь управляющего.
Отряхивая на ходу с себя муку и вытирая о передник руки, Абдель Басит бросился со всех ног к телефону.
— Алло, алло!
В ответ он услышал приглушенный голос:
— Это я, твой отец, Маруб. Срочно приезжай! Сегодня вечером или самое позднее — завтра утром, первым же рейсом… Слышишь? Немедленно… Я жду…
Юноша было вознамерился спросить отца, что случилось и почему он вдруг так срочно понадобился, да тот уже бросил трубку: слышались короткие, прерывистые гудки. Через телефониста Абдель Басит попытался вызвать отца, но голос на том конце провода ответил, что Маруб сел на осла — и был таков.
Что делать? Раз отец сказал, значит, надо ехать, его слово — закон!
Отец Абдель Басита по сей день живет в далекой деревушке на юге страны. Все его имущество — это несколько пальм, оливковых и фруктовых деревьев. Есть у него и небольшое стадо верблюдов и коз. Скупость и жадность его давно стали притчей во языцех. Порой бывает жесток и несправедлив: олицетворение завещанного нам от прошлого родительского деспотизма. С ним рядом никто в доме не ощущает себя свободным человеком. Он отдает приказы налево и направо и требует беспрекословного их выполнения, благо исполнителей у него хоть отбавляй: добрый десяток сыновей и не меньшее число дочерей. Сколь часто отец женился, столь же часто он и разводился.
Что же все-таки делать? Абдель Басита одолевали тревожные мысли. «Приезжай немедленно!» А зачем, спрашивается? Ведь мать его — самый дорогой для него человек — уже давно умерла. Из деревни пришлось уехать, спасаясь от побоев и упреков новой жены отца. Чего же теперь вспомнили о нем? Дело, видимо, серьезное… Старик вечно ссорится с соседями, задирается с родственниками, домочадцами — то из-за земли, то из-за олив, то во время сбора урожая просто так, без всякого повода.
Стоит ему только помириться с одним, как глядишь — он уже вступил в перепалку с другим. Пожалуй, нет… Тут дело в чем-то другом. Хочешь не хочешь — придется ехать. А ослушаться его никак нельзя — вмиг лишит наследства.
И вот Абдель Басит направляется в контору управляющего выпрашивать себе отпуск на несколько дней. После долгих и мучительных уговоров управляющий согласился отпустить Абдель Басита, но предупредил, что деньги за эти дни у него вычтут из зарплаты. Что тут поделаешь, скрепя сердце пришлось согласиться.
Без подарков не обойдешься. И он решает заглянуть на рынок «Баб аль-Хуррия», чтобы купить сладости, игрушки и прочие мелочи: расчески, дешевенькие сережки, носовые платки. Отцу он выбрал две картины — плод бурной фантазии деревенского художника: на первой — пророк Илья борется с духами, на второй — ангелы и ягнята Авраама.
Прижав к груди пакеты с покупками и картины, одолеваемый грустными и беспокойными мыслями, он вернулся в свой номер, который он снимал последние два года в одной из самых дешевых гостиниц. После обычного ужина — кружки черного, густого, точно сажа, чая — со своими друзьями-рабо-чими он долго и безуспешно пытался уснуть. Сон, как назло, не шел к нему. И опять тревожные мысли лезли в голову.
«Что же там все-таки произошло? Что и говорить, отец уже стар, и странностей у него хоть отбавляй. Наверняка опять с кем-нибудь не поладил или развелся с очередной из своих жен. Может быть, поссорился с остальными сыновьями?
А если умерла старшая сестра? Она всегда была так добра к нему, жалела его. Заменила умершую мать. Неужели все же что-то стряслось с отцом? Вряд ли. Лет ему действительно много, но физически он еще так крепок, да и голос его по телефону звучал довольно громко и властно, как строгий приказ: «Приезжай немедленно».
На следующее утро задолго до восхода солнца Абдель Басит пешком отправился на автостанцию. Там, уже готовые к отправлению, стояли десятки машин военного образца — тех, что приспособили для междугородных рейсов в пустыне. Это были старые, видавшие виды грузовики с деревянными лестницами-приступками, с кузовом, накрытым выцветшим, в пятнах брезентом, с лавками, густо утыканными гвоздями, больно жалящими тела пассажиров.
Поделиться книгой: