В поисках утраченных предков (сборник)

Мама заболела как-то внезапно, сразу осунулась, потускнела глазами и подолгу сидела в кресле, поглаживая Сильву, словно болело у Сильвы, а не у нее. По осторожным разговорам отца и дяди Жоры я понял, что дела плохи. Анализы никуда не годятся, специалистов нет, а к тем, которые есть, не пробиться. А лечить надо быстро, на ранней стадии болезни.

Маму положили в больницу на Березовой аллее, и по названию клиники я догадался, что у нее может быть рак.

– Сейчас это лечат, – уверенно говорил отец. – Есть химиотерапия, есть облучение…

По тому, как он это говорил, я понял, что вылечивают не всех. И еще я понял, что на Березовой аллее, где лежала мама, нет нужного оборудования. Оно есть в большом институте на станции Песочная, мимо которой мы ездили электричкой на дачу. Там всегда выходило и садилось много народу с хмурыми лицами.

Я не мог представить себе жизнь без мамы, и когда мне на глаза попалась какая-то медицинская справка, узнал, что ей только тридцать девять лет. Я положил справку на место, закрыл лицо руками и заплакал.

Отец съездил в этот самый институт в Песочную, но вернулся обескураженный: нас поставили в очередь, но подойти она могла и через полгода-год. Хуже того – отец там наскандалил, обозвав какого-то медика клистирной трубкой.

– Там лежат либо блатники, либо взяточники! – распалялся отец. – Жора, ты бы видел эту публику – полный рот золотых зубов и кошельки размером с банный чемоданчик.

Дядя Жора выслушал все это, почесал затылок и сказал, что поедет в Москву. Еще не знает к кому, но поедет. Если потребуют обстоятельства, он представится мужем – фамилии одинаковые, портретное сходство с братом изумительное. Он попросил отца собрать все медицинские бумаги и приготовить особую папочку с мамиными геологическими достижениями, когда она вместе с папой совсем юной девушкой открывала в экспедициях секретные месторождения, где к ней и могла прицепиться болезнь. Отец снял с антресолей потертый чемоданчик и достал из него пачку почетных грамот с красными флагами и загадочными надписями зашифрованных объектов.

– Вот, – сказал отец и долго молчал. – Двенадцать полевых сезонов… Два разведанных месторождения. Могли Государственную премию дать, да мы оттуда уволились. Давай я с тобой поеду, Жора!

– Не надо, – твердо сказал брат, – у меня все-таки три прыжка с парашютом. Там нужны крепкие нервы. А ты кого-нибудь сиделкой или пробиркой обзовешь, и пиши пропало.

Потом отец добывал ходатайства от маминого института, я носил в больницу гранатовый и свекольный сок для поднятия гемоглобина, ездил на Кузнечный рынок и несколько раз тайком заходил в Александро-Невскую лавру. Сняв шапку, я стоял в полумраке и, скорее душой, чем языком, просил Боженьку помочь маме поправиться.

Я трогал холодный гранит Александрийской колонны, увенчанной ангелом с крестом, молча стоял напротив Медного всадника и, задирая голову на золотой шлем Исаакия, мелко крестил живот под полой куртки. Я не верил, что город, спасший маму в блокаду, не поможет ей теперь…

…Дядя Жора не успел еще вернуться из Москвы, как мы узнали, что маму переводят в Песочную, где с понедельника начинают курс лучевой терапии. Отец ушел в ванную и долго сморкался там. Я сидел над тетрадкой по физике, тер глаза и не мог проглотить комок в горле. Сильва, словно понимая, в чем дело, вспрыгнула мне на колени и с веселым урчанием бодала меня в живот.

Приехав из Москвы и отоспавшись, дядя Жора рассказал, как было дело.

Сначала все шло хорошо. Через знакомых в своем министерстве он попал на прием в Минздрав. Отсидел длинную очередь, за окнами уже смеркалось, секретарша подкрасила губки и натянула сапоги, собираясь двигать к дому. Наконец дядю Жору пригласили в громадный кабинет со столом-аэродромом и портретом Брежнева. Он все коротко изложил и попросил ввиду больших заслуг больной Банниковой перед Советским государством перевести ее немедля в клинику НИИ в Песочной для прохождения курса лучевой терапии.

– Вот ходатайство с места ее работы, вот почетные грамоты Министерства геологии, вот…

– А где направление от медицинского учреждения, в котором она сейчас находится? – перебил замминистра, поправляя дымчатые очки. – Может, они справятся своими силами?

– Да не справятся они, не справятся! Мне же главврач сказал: забирайте ее как можно быстрее на Песочную… У них нет такой аппаратуры…

Замминистра стал рассуждать, что в прошлом году они послали две электронные пушки в Ленинград, в том числе и в клинику на Березовой аллее, и надо разобраться, почему они не действуют, почему родственники больных вынуждены приезжать в Минздрав, в то время как… – Он стал аккуратно отодвигать от себя документы, намереваясь вернуть их просителю. – Нет, нет, товарищ Банников, понимаю ваши чувства, но поймите и меня, я должен разобраться…

– Хорошо! – сказал дядя Жора. – Звоните в Ленинград и разбирайтесь! Я подожду!

– А что вы мне указываете? – поднялся замминистра и снял очки. – Я и сам знаю, когда что делать!

– Я вам не указываю, – тоже поднялся дядя Жора. – Просто надо понимать, что в Ленинграде от вас ждет помощи человек, который двенадцать лет лазал по горам, чтобы найти сырье для ваших медицинских пушек. И не исключено, что нынешнее заболевание связано именно с этими поисками…

– Вот завтра и разберемся! – кивнул замминистра.

– Сегодня! Или я у вас ночевать буду! – Дядя Жора окинул взглядом кабинет в поисках подходящей мебели. – Я из Кронштадта и с места не двинусь, пока не будет направления на Песочную! – С этими словами он сел в кресло у окна, закинул ногу на ногу и сделал вид, что он, несгибаемый кронштадтец, потерял всякий интерес к столичному медику-бюрократу. Вот решишь, дескать, вопрос, тогда поговорим…

– Из Кронштадта? – с интересом переспросил замминистра. – Живете там?

– Родился!

– Хм-м, – замминистра вернул очки на переносицу. – И в каком же году?

– В тридцать втором! – отчеканил дядя Жора, давая понять, что его не размягчишь и не возьмешь на фу-фу. Он будет стоять до последнего. – В одна тысяча девятьсот тридцать втором году!

– Понятно. – Замминистра снял телефонную трубку и ласково проворковал: – Тамарочка, я занят.

После этого он вышел из-за стола и плавным театральным движением руки указал на живот просителя:

– Расстегивай рубаху, показывай пупок. Кронштадтский ты наш!

Теперь дядька, глянув с интересом на замминистра, неспешно повесил пиджак на высокую спинку стула, расстегнул рубашку и задрал майку.

– Так-так-так, – сказал замминистра, наклоняясь к дяди-Жориному животу. – Славненько, славненько. Признак кронштадтского происхождения налицо! Одевайтесь, упрямец вы наш! – С этими словами хозяин кабинета ловким движением распустил брючный ремень и с гордой улыбкой выставил на обозрение свой упитанный животик: – А теперь ты глянь! И кто из нас упрямее будет?

По словам дяди Жоры, он обалдел от увиденного. Среди раздвинутой материи сверкал бронзовым отливом пупок размером не с кительную пуговицу, а с самую настоящую медаль.

– Минуточку, минуточку, – забормотал дядя Жора, пораженный зрелищем. – Нельзя ли поближе к свету, – он быстро нацепил на нос очки. – Это какого же года работа?

– Тысяча девятьсот тридцать первого! – раздвигая одежды, гордо сказал замминистра и слегка надул живот, чтобы выставить пупок во всей его величавой красе.

Дядя Жора поцокал языком, давая понять, что пупок всамделишно кронштадтский и что он признает его старшинство и художественное превосходство над своим пупком. Но поцокал твердо, чтобы никто не подумал, будто он считает себя салагой и сдается.

– Тамара, два чая и блюдечко лимона с сахарком! – вернувшись за стол, сказал в трубку замминистра. – И соедини меня с НИИ онкологии в Песочной. А за тобой, едрён-батон, – он строго посмотрел на дядю Жору, – направление!

– Вот мы какие, кронштадтцы! – ликовал дядя Жора, обнимая отца. – Друг друга не бросаем и своих в обиду не даем! Пупок у нас, как пропуск! Понадобится, до самого верха дойдем!

Мама пролежала на Песочной всю зиму, весну, и только в июне, когда на деревьях затрепетали настоящие упругие листочки, нам ее отдали – худую, но с повеселевшими глазами. Мама прекрасно могла идти и сама, но папа взял ее на руки, поцеловал и понес в дяди-Жорину «Волгу». Он улыбался и что-то негромко говорил ей. Мама обвивала руками папину шею и кивала в ответ. Я нес сзади мамины авоськи и пакеты. Цветы она оставила в палате.

Мама обнялась с дядей Жорой, тетей Зиной, и мы поехали. Мама была непривычно худенькая, и мы втроем сидели на заднем сиденье, осторожно обнимая ее и придерживая на поворотах.

Врачи сказали отцу, что лечение было своевременным и потому успешным, рецидива болезни быть не должно.

…В то лето кончился мой переходный возраст, осенью я пошел в девятый класс, и кронштадтские пупки уже не раздражали меня, не представлялись глупыми играми взрослых людей, а кронштадтцы стали казаться мне самыми достойными и авторитетными людьми…

IV. Раки

Рыбалка была страстью и гордостью дяди Жоры, его большой, но неразделенной любовью.

По рассказам дядьки, в процессе лова ему всегда сопутствовала удача: он тягал налимов и хариусов, грёб садками лещей, поднятых со дна специальной электроудочкой, гарпунил острогой гигантского лосося, шедшего на нерест в узких прибалтийских речках, – его невозможно было втянуть в лодку, не вырвав кусок мяса, а потому, вонзив кованый наконечник в спину, рыбу отпускали, чтобы поутру найти ее обессиленной в камышах – по красной тряпке, привязанной к рукоятке остроги. На северных морях, куда дядька ездил испытывать секретные изделия своего КБ, он бочками налавливал пикшу и зубатку. В звенящих ручьях Кольского полуострова брал крупную форель – до ста штук зараз.

Но как только дело доходило до доставки улова в дом, удача отворачивалась от дяди Жоры, и он приезжал пустой, без единого рыбьего хвоста.

Хитрые выдры, караулившие дядю Жору, перекусывали крепкую веревку, и на дно уходил привязанный к дереву садок с дневным уловом. Или гигантский балтийский лосось, таивший в своем чреве ведро красной икры, неожиданно оживал и, на прощание залепив дядьке хвостом по физиономии, уплывал залечивать рану в глубину речного омута. Дядька давал трогать вспухшую от удара челюсть и демонстрировал тете Зине пустую пачку анальгина, которую ему пришлось съесть, пока он на своей «Волге» добирался до Ленинграда. Слежавшаяся в кармане пачка имела вид бесспорного вещественного доказательства, и тетя Зина нежно охала: «Ой, бедный наш Волчок! Волчку было больно. Сейчас я ему компресс поставлю…» Два бочонка засоленной зубатки, приготовленные к отправке поездом Мурманск – Ленинград, бесследно исчезали с балкона общежития судостроительного завода. Тощий и злой медведь на глазах у дяди Жоры жадно расправлялся с его уловом миноги, стремительно толстея и не реагируя на предупредительную пальбу из ракетницы, которую дядя Жора вел с дерева на противоположном берегу речки.

Стоял теплый, ясный, грибной сентябрь, и отец, решив наконец отведать грандиозного улова брата, сказал, что неплохо бы нам втроем отправиться на рыбалку – столь заманчиво дядька описывал новое рыбное место, открытое им совместно с доктором наук Н. совсем неподалеку от нашей дачи в Зеленогорске.

Я только что вернулся из колхоза с картошки, и до занятий в институте оставалось несколько дней. Мы сидели на улице за столиком, и одинаковые ковбойки, подаренные братьям-близнецам, усиливали их не размывающееся с годами сходство. Ковбойки подарила бабушка – ей хотелось, чтобы сыновья, как и прежде, продолжали жить дружно. «Ты, главное, наведи нас на место, – сказал отец, – а сохранность улова я гарантирую». – «Ха! – подмигнул мне дядя Жора. – И наводить нечего. Готовь тару! Завтра едем!»

Дядя Жора, чтоб все видели, кто тут главный, сидел на корме лодки, катал желваки, сплевывал в воду и поглядывал в бинокль. Мы с батей гребли.

Мы плыли по мелкой извилистой речушке, чтобы попасть в озеро, где огромные щуки закусывают раками и не могут уесть их даже в три приема – такие мощные раки водились в том озере. Мы собирались брать и раков, и щук. Для раков были заготовлены круглые сетчатые раковни и вонючие мосталыги, которые дядя Жора достал по блату – всего за бутылку водки в мясном подвальчике напротив вокзала. Мосталыги дядя Жора сунул в мой рюкзак, в десятый раз пояснив, что раки обожают тухловатое мясо.

Пока мы ехали в автобусе, дядя Жора успевал заигрывать с кондукторшей, прикладываться к фляжке с венгерским капитанским джином, отдающим можжевельником, и развивать тему раков. Он значительно вскидывал палец и говорил столь уверенно, словно прожил с раками на дне озера не один год и они, признав его за своего, поведали ему о своих гастрономических пристрастиях. Более того, из рассказа дяди Жоры выходило, что он собственными глазами видел, как огромных усатых раков, с которыми он сдружился, поедают гигантские щуки. И теперь дядя Жора выдавал эту тайну подводного царства мне, своему единственному и любимому племяннику. Отец, привалившись к окошку, делал вид, что дремлет, но иногда фыркал от смеха, не вмешиваясь в рассказ.

Мы вышли из автобуса, спустились к реке, дошли шелестящей тропинкой до мостков, и дядя Жора в пять минут добыл лодку. Пьянющий мужичок, которому дядя Жора взялся внушить, что мы прибыли от Валентина Моисеевича и нам требуется лодка, несколько раз падал в мелкую воду, пытаясь артистически обвести рукой весь наличный маломерный флот, и дядька, налив ему стакан джина, оставил его в покое, посадив на пенек и отвязав первую попавшуюся лодку. Лодка текла, и было непонятно, кому ее возвращать.

– Левый, табань, правый, загребай! – скупо цедил команды дядя Жора, и лодка с шелестом въезжала в камыши. – Салаги! – не теряя капитанского достоинства, журил нас дядя Жора. – Левый – это не тот, кто от меня слева, а который сидит с левого борта. Выгребай назад. Дружно – раз! Не брызгаться! Полный вперед! – И подкалывал отца, не отпуская от глаз бинокля: – Какие у нас преподаватели, такие и студенты – лево от права отличить не могут, а собираются коммунизм построить…

Удивительно, но мы с отцом, прекрасно зная, кто считается левым и правым гребцом, не сговариваясь, решили, что дядя Жора попросту перепутал ракурс и сделали поправку на его утомленность джином и дорогой.

Над озером стоял туман, и дядя Жора, отпустив бинокль, принял решение держаться левого берега, который, по его воспоминаниям, был холмист и лучше подходил для лагеря.

– Тут боровики размером с солдатскую каску, – сказал дядя Жора, когда лодка, влажно шелестя песком, ткнулась в берег. – И ни одного червивого. Вылезаем!

– А змеи тут водятся? – как бы между делом спросил я.

– Ха! – гордо сказал дядя Жора, словно он их и выращивал. – Не змеи, а одно загляденье! Толстые, метра по полтора. Гадюки!

Пока мы с отцом разводили на пригорке костер и ставили палатку, дядя Жора пробежался по лесу и принес несколько дрябловатых от сентябрьских заморозков боровиков и кучку переросших свой калибр красных, которые тут же принялся чистить и кромсать в котел, приговаривая: «Рыбки-то еще наедимся, а вот грибная солянка на ужин в самый раз…»

Дядя Жора сказал, что хорошее начало полдела откачало. Теперь главное хорошенько поесть, опустить в озеро раковни и ночью вставать по очереди, чтобы вытаскивать раков. А щук наловим на утренней зорьке. Подъем будет в пять утра, без всякой пощады!

Он изготовил несколько жердин, привязал к ним у света костра раковни и закрепил в них шелковой бечевой мосталыги. Придирчиво понюхал белеющие на дне сеток кости, словно сомневался, достаточно ли они вонючи для его друзей-раков, показал нам большой палец и спустил устройство на дно озера рядом с перевернутой на берегу лодкой. Лодку мы по настоянию отца перевернули, чтобы ее не увели.

– Кирилл, ты как самый трезвый следи за снастью, а мы с твоим батькой пока вмажем под соляночку.

Я тягал раков через каждые пять-десять минут и, осторожно собрав их в темной траве, бежал с ведром к костру, чтобы похвастаться уловом. Отец с дядей Жорой хохотали, как мальчишки, и сожалели, что прихватили мало укропа и прочих специй, – если дело пойдет такими темпами, то часть раков придется варить по-простому, в соленой воде. Когда их набилось целое ведро, дядя Жора высыпал шуршащих раков в полиэтиленовую скатерть, завязал морским узлом и положил за палатку, чтобы свет костра не будоражил озерных жителей и они лежали бы тихо в ожидании пахучего укропного кипятка.

На всякий случай я срезал палочку с рогатинкой на конце и ходил с ней как со стеком, постукивая по голенищу кирзового сапога.

– Горе только рака и красит, – проворачивая палкой в ведре, в котором из пены торчали огненные усы и хвосты, сказал дядя Жора и позвал нас снимать пробу.

Раки были классные! Сваренные с солью, перцем, лавровым листом, укропом – они и в самом деле были крупны, их хотелось есть и есть, отламывая мощные хвосты, высасывая из колючих острых клешней ароматный рассол.

Я проснулся от боли в пальце – словно защемил его в двери, тряхнул рукой, с ужасом ощущая, как от нее отлетело что-то живое и холодное и плюхнулось о брезент.

– Змея! – хрипло завопил я, встряхивая горящей рукой и пытаясь другой нащупать молнию на палатке, чтобы всем гуртом быстрее выскочить наружу к еще тлеющему ровным желтым светом костру. – Не шевелитесь, я сейчас открою, она может укусить! Меня уже укусила!

Вжикнула молния, и я выкатился к костру. Следом за мною вылетел вмиг проснувшийся отец. За ним по-пластунски выполз со спальным мешком на ногах дядя Жора.

– Покажи руку, – спокойно сказал отец. – Ах ты, черт, фонарик в палатке! Давай-ка к костру…

Дядя Жора, избавившись от мешка, откинул полог и осторожно шевелил палкой вещи: «Дайте огня, сейчас я ее грохну! Кажется, в углу вьется!»

Я поднес руку к самым угольям и различил на указательном пальце вздувшийся багровый рубец, словно я и впрямь защемил кожу. Отец стоял рядом на четвереньках и, сощурив глаза, разглядывал мою рану. Дядя Жора продолжал просить огня и сотрясал брезент ударами палки: «Отойдите подальше, сейчас она сама выползет! Ну, выходи, подлая!»

– На укус змеи не похоже.

Отец внимательно оглядел мой палец и поднялся с колен.

– Может быть, рак заполз? Георгий, ты клал раков за палатку. Они не могли расползтись?

– Как они могли расползтись, если я завязал их в скатерть морским узлом! – дядя Жора опустил занесенную за плечо палку. – Разводите огонь до неба, проведем ревизию палатки!

Он оглядел при свете вспыхнувшей бересты мой палец и поставил диагноз: если и змея, то неизвестной в наших краях породы. Лучше для профилактики вскрыть рану ножом и промыть джином.

– Это, наверное, рак. – Я пошевелил больным пальцем и стал подбрасывать в костер хворост. – Дядя Жора, смотрите внимательнее… – Мне хотелось быстрее убедиться, что в палатке была не змея, и тогда не придется взрезать ножом рану.

Отец откинул полог и вытянул к костру скомканное одеяло.

– Да вот же он, паразит, – ласково сказал отец. – Конечно, рак. – Он осторожно взял членистоногого кусаку за панцирь и швырнул в озеро. Булькнуло. – Как ты себя чувствуешь? – спросил отец. – Не знобит? – Он еще раз осмотрел мой палец.

– Нет, – помотал я головой, – все в порядке.

– Меня знобит, – сказал дядя Жора, пересматривая вынесенные из палатки рюкзаки. – Думаю, надо выпить для профилактики.

Костер уже весело трещал, освещая оранжевым светом палатку, стволы сосен, спуск к воде и истертый киль перевернутой лодки.

– Четыре часа, – сказал отец. – Так рано я в своей жизни еще никогда не выпивал.

– Завидую, – сказал дядя Жора. – А у меня из сюрпризов, разве что смерть впереди.

– Типун тебе на язык! – плюнул отец.

– Не типун, а давай наливай! Если бы твой сын не разбудил меня воплями: «Змеи! Змеи!», я бы спал до пяти как огурец. – Дядя Жора упорно не хотел признаваться, что рак выполз из скатерти, завязанной морским узлом.

Братья разом крякнули и опрокинули по стопочке. Отец принялся закусывать, дядя Жора внимательно наблюдал, как он управляется с бутербродом и хрустит луком.

– Все-таки ты больше похож на меня, чем я на тебя, – сказал дядя Жора, не притрагиваясь к закуске.

Отец замер, постигая мысль. Дядя Жора глянул на часы:

– Уж на что я люблю пожрать, но ты мастер! Начало пятого, а он уже ест!

– Я жакушываю, – сказал отец и прожевал. – Это две большие разницы.

– У тебя на все есть оправдания. – Дядя Жора потянулся к вареному яйцу. – Это я прост, как ребенок: виноват, так виноват. Каюсь. Хочется выпить в четыре утра, я искренне говорю: хочется выпить!

Незнакомому человеку, окажись он за столом с моим дядькой, могло показаться, что он имеет дело с горьким пьяницей, которого к концу посиделок придется вытаскивать из-под стола и волочить до кровати. Но как самая веселая девушка в компании далеко не всегда оказывается самой доступной, так и дядя Жора со своими подначками обогнать Америку по количеству спиртного на душу населения никак не тянул при ближайшем рассмотрении даже на звание простенького выпивохи.

Стоило приглядеться, и его секрет легко раскрывался. Первые две стопки дядя Жора принимал как радующую необходимость. После третьей, когда пружина застолья начинала стремительно разжиматься и близкий восторг в душах заставлял сидящих за столом говорить громче, а глаза смотреть веселее, дядька начинал половинить стопки, а то и пропускать вовсе. При этом, как фокусник, отвлекающий внимание от правой руки, он принимался усиленно жестикулировать левой. Или бросался усердно предлагать сидящему напротив огурчики, грибочки, протягивал блюдце с зубками маринованного чеснока. Его собственная не выпитая стопка оказывалась надежно замаскированной в гуще посуды и зелени, прикрыта дымовой завесой шуточек и свободного трепа: «Наливаем по четвертой! Четвертая по постановлению Совета Министров не закусывается!» После пятой и шестой дядька мог идти в соседнюю комнату, ложиться на диван и смотреть телевизор – компания плыла вполне самостоятельно, и потребность в капитане-тамаде возникала, лишь когда кончалась выпивка или закуска. Дядька появлялся так же неожиданно, как исчезал, и поддерживал любой разговор, словно он его и начал.

Вот и теперь, подначив отца выпить, он быстро улизнул от костра и стал готовить снасти для вылова щук.

Когда заметно рассвело и отец пропустил три стопочки, мы перевернули лодку в исходное положение и, послушавшись команды капитана: «Вперед, на рыбные заготовки!», дружно ударили веслами по холодной воде. Дядя Жора совершенно трезвый сидел на корме в спортивной шапочке и короткими репликами направлял нашу текущую посудину к известному лишь ему месту лова. В ногах у него лежали: рюкзак с едой, выпивкой и набором блесен, топор для оглушения крупных щук, котелок для вычерпывания воды, две удочки, спиннинг и садок на длинной ручке – чтобы подцепить рыбину еще в воде, когда она, подведенная на леске к борту лодки, чаще всего срывается.

Туман желтыми клочьями цеплялся за камыши, лежал сизыми слоями по курсу лодки, скрипели уключины, всплескивала вода под веслами, и плыть было интересно и жутковато. Едва мы отплыли, берег с оставленным лагерем затянуло туманом, но дядя Жора уверил, что наше место он найдет вслепую, с завязанными глазами, ночью – такова мощь его внутреннего чутья, а уж позднее, когда рассеется туман, мы и сами увидим наш холм с палаткой.

Отец только хмыкнул, сдвинул на затылок старую фетровую шляпу и поинтересовался, всю ли выпивку брат сложил в рюкзак.

– Стоп! – приказал дядя Жора, когда мы вошли в такой густой туман, что его можно было разгонять ладошкой. – Кажется, здесь. Точно, здесь.

Он велел нам равномерно рассесться по лодке и ловить на червя лещей, окуней и крупных ершей, придающих ухе неповторимый аромат, а сам потрещал катушкой спиннинга, прицепил желтую извивистую блесну размером с хорошего карася и ловким движением закинул ее далеко в туман. Мы слышали, как она вкусно чмокнула воду.

– Осенняя щука лучше всего, – не спеша наматывая катушку, предвкушал дядя Жора. – Жирная, ядреная, крупная.

Мы с отцом нацепили червяков и забросили удочки рядом с бортом, чтобы видеть поплавки. Мой почти сразу ушел под воду, и я, качнув лодку, вытянул окушка размером с ладонь. Он затрепыхался в лужице на дне лодки, и отец помог снять его с крючка. Тут же клюнуло у отца, но сорвалось. Он сменил наживку и вытащил увесистую серебристую плотвичку.

– Брать? – спросил отец.

– Кинь в лодку, пусть валяется, – равнодушно сказал брат. – Мелковата, но на живца может сгодиться…

Он уже несколько раз впустую пробороздил блесной-карасем водные просторы и начинал нервничать. Мы с отцом почти одновременно сняли с крючков по приличному окушку, и дядя Жора, порывшись в рюкзаке, заменил большую бронзовую блесну на маленькую серебристую.

– Мы брали выпивку, чтобы не оставлять ее в палатке или чтобы пить? – Отец насадил нового червяка. Ему, похоже, нравилась такая рыбалка.

– Пить, пить! – нервно сказал дядя Жора. – Вот я поймаю, и выпьем.

– А если не поймаешь?

– Не говори под руку! – огрызнулся дядька, закидывая блесну и склоняя голову, чтобы услышать, как она плюхнется в воду. Из тумана донесся дряблый взбульк, дядя Жора начал наматывать леску на катушку и шепотом выматерился: – …! Оторвалась! Такая хорошая блесна была! С вашей болтовней тут ничего не поймаешь. Сидят, понимаешь, лясы точат…

Мы стали сочувственно выяснять, как оторвалась блесна: от развязавшегося морского узла на леске или ее оторвала крупная рыба? Не проронив ни слова, дядя Жора порылся в рюкзаке и вытащил новую блесну – с красными перышками под окуня. Мы отвернулись к своим поплавкам, чтобы не сглазить его рыбацкое счастье и не прозевать своего.

Дядя Жора сопел, шуршал курткой и, встав в полный рост, попросил:

– Пригнитесь, а то зацеплю!

Придерживая удочки, мы с батей присели на дно лодки и услышали, как дядя Жора раскручивает над головой спиннинг, чтобы закинуть блесну подальше. Лодка резко наклонилась в одну сторону, в другую, скакнул котелок, я услышал мат-перемат и возмущенный всплеск сонной воды, в которую рухнул, продолжая изысканно ругаться, дядя Жора. Лодка выровнялась, качнулась на волне, но тут же ее нос задрался вверх – это фыркающий дядя Жора крепкими руками притопил корму, стараясь быстрее влезть обратно. Я бросился ему на помощь, и лодка еще выше задрала нос, словно собиралась выйти на глиссирование.

– Назад! – неожиданно рявкнул отец. – Он сам!

Корма двухвесельной прогулочной лодки (а именно таковой следовало считать отвязанную от мостков посудину) имела фасонистую полукруглую спинку, которая и мешала теперь дяде Жоре воссоединиться с большинством.

– Только не суетись! – тихо и властно сказал отец.

– Я не суечусь, – отплевывался от воды дядя Жора. – Мы и не такое видали! Хрен ли нам… Ты же знаешь, я висел в небе над Сахали… твою мать, сапоги бы не потерять.

Мы с отцом присели на носу лодки, чтобы понизить центр тяжести и не дать дяде Жоре перевернуть ее.

Сделав несколько попыток выпрыгнуть из воды и лечь на спинку кормы животом, дядя Жора вопреки окрикам отца попробовал проникнуть в лодку с борта – именно такая позиция, как совершенно негодная, перечеркнута красным крестом на плакатах по правилам поведения на воде – и чуть не перевернул нас вместе с рюкзаком, звонким котелком, острым топором и удочками…

– Осёл! – заорал отец. – Цепляйся за корму, и мы шпарим к берегу, в воде теплее.

– Гребите! – согласился дядя Жора, цепляясь за корму. – Да побыстрее! Замерзну!

Мы с отцом быстро вставили весла в уключины и закрутили головами, высматривая направление, в котором нам следовало буксировать попавшего в беду дядю Жору.

– Куда? – в один голос воскликнули мы.

Туман и не думал рассеиваться. По моим прикидкам, мы были метрах в двухстах от берега, но самого берега не видели. Обещанный холм с палаткой мог учуять только сам дядя Жора с его феноменальным чутьем и чувством ориентировки.

– Туда! – приподнимаясь над кормой, ткнул пальцем дядя Жора. – Кажется, туда. Только быстрее – холодно!

Мы налегли на весла. Дело было нешуточное. Если дядя Жора ошибся, мы удалялись от берега, продлевая его страдания. Если плыли правильно, в воде ему предстояло пробыть минут десять. А что на берегу? Потухший костер и холодная палатка. Тут любую болезнь подхватишь, не говоря уже о сердце. Лодка двигалась медленно.

– Спокойно! – сказал отец. – Перестаем на минуту грести! Кирилл, следи, чтобы лодку не развернуло.

Он достал из рюкзака фляжку с можжевеловым джином и протянул брату, чтобы тот согрел внутренности. Снял с его головы мокрую шапочку и потуже нахлобучил ему свою фетровую шляпу.

– Джин в воде – это классно! – воскликнул дядя Жора, показываясь над кормой в шляпе и с фляжкой в руке. Он жадно приложился к фляжке и вернул ее отцу. – У меня в рюкзаке бутерброды! Нет, бутерброды не надо… Гребите, гребите!

Мы торопливо заработали веслами.

– Жора, ты как? – периодически интересовался отец, глядя на пальцы, вцепившиеся в спинку кормы. Дядя Жора показывал большой палец и просил еще выпить. Потом он сказал, что поплывет вместе с фляжкой – так удобнее: не придется останавливаться. Я тревожно вертел головой, надеясь быстрее увидеть берег, а когда дядя Жора, хорошенько согревшись, стал протяжно командовать: «И-и-и раз! И-и-и два!», мне показалось, что чуть правее нашего курса кто-то крикнул. Отцу тоже показалось, и мы перестали грести, прислушиваясь.

– Э-ге-ге! – закричал отец, и с берега отозвались:

– Эй, на лодке! Греби сюда!

– А ты кто? – крикнул из воды дядя Жора.

– Сейчас узнаешь… – где-то совсем неподалеку пообещал мужской голос и запоздало представился: – Ефим я…

Мы с отцом продолжали грести. Только бы дядя Жора не околел в этой студеной водице. Какой еще Ефим?

На берегу в сухом сизом ватнике стоял вчерашний лодочник: ему было нехорошо.

Дядя Жора, тяжело ступая, вышел из воды. С него текло. Мы с отцом помогли ему стянуть разбухшую куртку, сапоги, брюки… Ефим кружил вокруг нас и покачивал головой, словно постиг в своей жизни нечто новое. Я догадался, что сходство отца и дяди Жоры смутно тревожит его.

– Лодку-то брали… на троих, – наигранно веселым голосом сказал Ефим, заглядывая дядьке в лицо, – а стакан налили один. Не справедливо…

– Где ты видишь троих? – стучал зубами дядя Жора, натягивая на голое тело мой свитер и штаны.

– А как же! – Ефим неуверенно потыкал в нас пальцем. – Вот ты, вот он и вот парень. А? – В голосе появилась тревога. – Он в куртке, а ты без куртки… На нем брюки, а ты без…

– Да вот моя куртка лежит! – Дядя Жора прыгал на одной ноге, пытаясь другой попасть в штанину. – Протри глаза.

Отец неподалеку размашисто ухал топором, заваливая сухую сосенку.

– Не, ребята, я не понимаю, – заволновался Ефим, суетливо взглянув сначала на отца, потом на дядю Жору. – Вы что, хотите меня надинамить? Вас же трое?

– Помог бы лучше костер развести, – увиливал от ответа дядя Жора. – Сейчас разберемся…

– Ну, разберись, – обиженно говорил лодочник. Он вставал на колени, раздувал подернутые пеплом уголья и скашивал на меня глаза: – Они что, двойняшки?

– Кто? – Я ломал через голое колено хворост и зябко поводил плечами.

– Ну, эти… Я же вижу! – настаивал Ефим.

Я пожимал плечами, и лодочник морщил лоб, словно в него заколачивали гвоздь:

– А у вас осталось?..

– Должно остаться…

– Ёкалэмэнэ! Трясет шибче этого, – он кивнул в сторону дяди Жоры.

Потом мы растирали дядю Жору джином и дали выпить Ефиму.

– Я вас сразу вычислил, – говорил повеселевший Ефим, не выпуская из рук открытой бутылки. – Проснулся в сарайке – колотун бьет. К мосткам вышел, лодки счёл – одной не хватает. И стакан мой на пеньке стоит. Я его понюхал, тут меня и озарило! Пошел тропкой по бережку и на палатку вышел! Не, в натуре, приезжайте в любое время. У нас всё путем!

Ефим ушел опохмеленный и удовлетворенный. Мы натянули над костром веревку, повесили сушиться одежду дяди Жоры и завалились в палатку спать.

На этот раз я проснулся от ядовитого запаха, резавшего ноздри. Он безусловно шел от костра, который отец устроил по таежному способу: несколько бревнышек складывались друг над другом, как карандаши в пачке, поставленной на ребро, – вбитые в землю колышки не давали им рассыпаться. Когда середина бревен прогорала, их следовало сдвигать навстречу друг другу – таежная непрерывка, как объяснил батя. Вновь паниковать я не стал и выбрался из палатки тихо.

Солнце уже поднялось над низким противоположным берегом и добивало остатки тумана, жавшегося к камышам.

Огонь образовал в бревнах промоину, их острые концы горели свечным пламенем, и между ними дымилась и вспыхивала зелеными и синими огоньками спекшаяся куча дяди-Жориной одежды. Чуть поодаль стояли его сапоги с парящими голенищами.

Я ковырнул палкой кучу – она стала гореть веселее. Едкий химический запах усилился. Обойдя костер с другой стороны, я попытался отобрать у него остатки одежды – дымящийся рукав куртки и слипшийся кусок штанов, в которых угадывались карманы. Оборванная веревка, привязанная к двум соснам, тоже дымились…

«Пусть хоть выспится перед таким испытанием», – подумал я, осторожно забираясь в палатку и укладываясь рядом с посапывающим в спальном мешке дядей Жорой.

Под брюками на отце оказались бледно-зеленые армейские подштанники, которые он предложил брату как временную меру, пока что-нибудь не придумается. Натянув их, дядя Жора принялся гневно разоблачать порочный вкус брата в подборе оттенков нижнего белья и косился на мои брюки – не предложу ли я поменять их на его подштанники. Я делал вид, что не понимаю его взглядов – заявиться в Зеленогорск в зеленых кальсонах не совпадало с моими представлениями о прекрасном. Тем более, когда у тебя в городке есть знакомые девушки. Мне было жалко родного дядьку, но, глядя на него, я отворачивался и фыркал от смеха.

Отец возился у костра и делал вид, что кашляет от дыма.

– Нормальный вид, кхе-кхе… Интеллигентные такие подштанники. Может, еще у Ефима чем разживешься… – Он вытирал слезы и обещал сдавленным голосом: – Куртку я тебе дам…

– Куртку! – расхаживал в сапогах и подштанниках дядя Жора. – А это чем закроешь? – он показал на гульфик кальсон без единой пуговицы. – Сядешь в автобусе, и все вывалится! Куртку до пупа он мне даст!..

– Не бойся, – подбадривал отец, – твой коршун не выпадет из гнезда.

– Хорошо бы такси или частника поймать, чтоб до самого дома, – задавив смех, рассуждал я. – Тут километров сорок, не больше.

Мы провели ревизию всех тряпок, но ничего путного не нашли. Дядя Жора умудрился спалить даже трусы и вязаную шапочку, забравшись в спальный мешок после растирания голышом.

– А если сделать из одного одеяла юбочку, а из второго, прорезав дырку для головы, пончо? – показывая руками, предлагал отец. – Я дам тебе свою шляпу. Неплохой, по-моему, ансамбль…

Дядя Жора, катая желваки, принялся заворачиваться в одеяло, но тут же с гневом отшвырнул его.

– Я что – Васисуалий Лоханкин?

– Не нервничай, – говорил отец. – Давай попробуем сделать тунику. Скрепим на плечах веревками. Будешь, как римский патриций!

– Хрениций! – ворчал дядя Жора, усаживаясь на пенек и проверяя взглядом гульфик. – Тебе хорошо говорить!

– А помнишь, как мать после войны сшила нам брюки из ленд-лизовского одеяла! – загорелся новой идеей отец. – Сносу им не было! Может, попробуем раскроить?

Дядя Жора молчал, давая понять, что с дураками разговаривать не намерен.

– Может, прорезать в рюкзаке дырки для ног, – осторожно сказал я. – И надеть его на манер шортов-бананов?

Дяде Жора задумался, звонко хлопнул себя по лбу, назвал меня гением и сказал, что можно попробовать сделать одежду из ватного спального мешка – прорезать дырки для ног и рук, перетянуть лишнее в талии ремнем, а капюшон надеть на голову, чтобы вся конструкция не сползала вниз. Мы с батей в общих чертах одобрили экстремальный тип одежды, и дядя Жора, схватив охотничий нож, принялся за раскрой и примерку.

Сначала он прорезал для ног слишком маленькие дырочки, стесняясь показывать при ходьбе кальсоны, и мы забраковали модель, как непрактичную для передвижения компанией: мешок висел ниже колен, и дядя Жора едва передвигал ноги.

– Да просунь ты их подальше! – настаивал отец. – Подними мешок выше колен, пусть торчат сапоги и немного подштанники. Будет типа простеганного ватного комбинезона с шортами. Зато пойдешь, как человек, а не какая-нибудь гусеница!

– Конечно, – одобрил я, – будете как средневековый франт с картинки: шорты-бананы, сапоги, зеленые чулки обтягивают ноги, крепкая палка в руках…

Дядя Жора посмотрел на меня уничтожающе, но совет принял.

Рюкзак, который мы помогли ему надеть за спину, придал дяде Жоре вид бывалого человека: путник вышел из леса, он и спит и ходит в универсальном спальном мешке. Капюшон надежно защищает его голову от клещей и комаров…

Кряхтя и сожалея, что нет зеркала, а смотреться с лодки в воду опасно, дядя Жора взял в руки спиннинг, повесил на грудь бинокль и повел плечами: «Ну как?»

– Главное, что тебе удобно, – подбодрил отец. – Садись в лодку, капитан!

Ефима мы не нашли. В открытом сарае валялись только стоптанные сандалеты и стоял ящик пустых бутылок с запиской: «Кто возьмет – убью! Ефим». Мы привязали к мосткам лодку и поставили в сарай весла.

Автобус приехал почти пустой, и дядя Жора юркнул в него первым. Он забился к окошку и, повернувшись к отцу, сказал, что надо было дождаться темноты и тогда ехать. Он походил на гусеницу.

– Ничего, – отец похлопал его по ватному плечу. – Кронштадтские нигде не пропадали! – Он предложил ему снять с головы капюшон и надеть шляпу, но брат отказался.

Я протянул кондукторше деньги, как выяснилось – мало.

– Если с вами инвалид, пусть покажет удостоверение, – сказала кондукторша.

Я извинился и откопал еще тридцать копеек. Дядя Жора достал из футляра бинокль и навел окуляры на кондукторшу.

– Да ладно, – махнула рукой тетенька, оторвав билеты на двоих. – Пусть не показывает… – И пошла на свое место к двери.

Дядя Жора перевернул бинокль на уменьшение и посмотрел ей вслед. Две бабульки с корзинками, сидевшие сзади на возвышении, дружно перекрестились и стали смотреть в окно замороженными глазами.

В Зеленогорске мы сошли не у вокзала, а попросились у водителя доехать с ним до кольца – там начинался пустырь с подступавшими к нему кустами.

Пацан в школьной курточке, когда мы пробирались по канаве вдоль Кривоносовской, выстрелил в спину дяди Жоры из рогатки и заулюлюкал. Я потопал ему вслед ногами, но не побежал.

– Надо послать Кирюху на разведку! – вглядываясь через бинокль в конец улицы, сказал дядя Жора. – Может, и одежду принесешь?

Я сказал, что попробую.

– Дуй, Кирилл.

Дядя Жора сунул мне бинокль, а отец, покопавшись в ведре, прикрытом папоротником, достал крупного красного рака.

– Дашь Чарли, чтобы не скулил. Ключи на месте. Если нарвешься на тетю Зину, скажи, что мы встретили знакомого, пьем пиво у ларька, скоро будем… И мигом обратно!

Не доходя до дачи метров двести, я лег под куст и навел бинокль на веранду дяди Жоры. Сквозь крупную листву сирени и тюлевые занавески на окнах смутно виднелась тетя Зина. Вот она появилась на крыльце, заперла дверь и, беззвучно шевеля губами, повертела головой: наверное, звала Чарли. Точно! Они вышли из калитки, и тетя Зина опустила ключи в карман халата. Огляделась и направилась в конец улицы. Чарли, шныряя по обочине и задирая лапу у каждого дерева, потрусил за ней. Скорее всего, она ненадолго пошла к соседке – Розе Ефимовне. Ага, вот они повернули к ее дому и скрылись в калитке. Я опрометью бросился назад доложить обстановку.

Дядя Жора азартно посмотрел на меня, на отца и, выскочив из канавы как мог припустил к даче. Мы шагом обогнали его у поворота.

– Открывайте дверь, готовьте одежду! – распорядился он, придерживая одной рукой капюшон, а другой подтягивая то, что считалось в его одеянии штанинами.

Дядя Жора важно прохаживался у своей веранды в отцовских штанах и свитере, когда вернулась тетя Зина с Чарли и недоуменно оглядела его:

– В чем это ты?

– Промок немного, Сергей дал сухое. Где ты ходишь?

– Не хватало еще тебе простудиться! – тетя Зина стала торопливо отпирать дверь. – К Розе Ефимовне за рецептом ходила. Как ваша рыбалка?

– Рыбы нет, а раков полное ведро наловили. – Дядя Жора закинул на плечо рюкзак и вошел в дом.

– Ого! – сказала тетя Зина. – Обожаю раков!

С колотящимся сердцем я влетел на нашу веранду и столкнулся с отцом:

– Ты ведро из канавы брал?

Отец страдальчески зажмурился и приложил руку ко лбу:

– Беги! Может, еще там! Стой!

Я вернулся. Отец вошел в комнату, скрипнул дверцей платяного шкафа и вынес мне хрустящую пятидесятирублевку:

– Если нет, то пробегись по буфетам, может, купишь. – Отец хлопнул себя по затылку. – Вот дураки!..

…Обежав все буфеты, включая банный, я поплелся в рыбный магазин на проспекте Ленина, надеясь купить хоть какой-нибудь рыбешки.

У ворот закрывшегося рынка сидел на ящике инвалид Шлыков. Перед ним на куске фанеры краснели раки. Они были размером с наших и также вкусно пахли укропом, лавровым листом, перцем…

– Самых крупных уже разобрали, – важно сказал Шлыков. – Сейчас и этих разберут, мужики за деньгами побежали.

– Это откуда? – торопливо спросил я.

– С Красавицы, кажется, – сказал Шлыков. – Дай закурить.

– Беру все! За сколько отдадите?

– За что купил, за то и отдам, – с достоинством сказал Шлыков. – Десятка!

V. Грустный июль

1

В то лето мы несколько раз ссорились с отцом – он хотел, чтобы я аккуратно выполнял обещанное и не забывал о своих обязанностях. У меня же ничего не получалось: возвращался с гулянья позже, чем обещал, забывал зарыть в лесу консервные банки, неделю не вспоминал о шланге, который требовалось свернуть и убрать в сарай, отдавал приятелю велосипед и потому не мог вовремя получить белье из прачечной. Многое было не так, как хотелось бы родителю.

– Пойми – так нельзя! – выговаривал мне отец. – На выполненных обещаниях мир держится! А невыполненные его разрушают!

Он начинал приводить примеры из ближнего и дальнего прошлого. Я понимал, что отец прав, но ничего не мог с собою поделать: на следующий день мне вновь указывали на мою забывчивость, и я начинал кипятиться.

В тот день я опять вернулся домой поздно и еще издали заметил, что в комнате бабушки горит свет. За шторами светился фонарик в виде тюльпана, который еще неделю назад я обещал бабушке перевесить ближе к спинке кровати. Стараясь не шуметь, я закрыл калитку на щеколду и неслышно поднялся на крыльцо. Завтра же с утра и перевешу!

Папа с дядей Жорой играли на веранде в шахматы. Чарли, свернувшись клубочком, дремал в кресле. Увидев меня, он приветственно стукнул хвостом по спинке кресла. На зеленом сукне письменного стола белели шахматные часы с упавшими флажками.

– А почему без часов? – спросил я, чтобы опередить вопрос о позднем возвращении.

– Сломались, сломались, – хмуро проговорил дядя Жора; он крепко прижимал к доске черного коня, которому Чарли сгрыз полголовы еще в щенячьем возрасте; дядька, похоже, проигрывал. – Такие нежные часы стали делать – не стукни по ним, понимаешь…

– Починим, починим, – сказал отец. – У нас в институте есть умелец, он после войны за одну ночь в Потсдаме куранты на ратушной башне починил, ему за это орден дали. И фарфоровую осу – символ трудолюбия. Шахматные часы для него – раз плюнуть!

– Кстати, о птичках, – сказал дядя Жора, не отрывая взгляда от фигур на доске. – Я тебе рассказывал, как меня в Астрахани на сдаточных испытаниях «Гнома» оса в ногу тяпнула

– Что-то не припомню, – уставившись в доску, отозвался отец.

– Ха! – сказал дядя Жора. – Эта хитрая тварь размером с воробья проникла в мой носок, дождалась, когда я суну туда ногу, и – вжиньк! – тяпнула в большой палец! Я так вопил, что горничная вызвала милицию, решила – убивают!

– Хорошо, что не в плавки, – отсмеявшись, сказал отец; он явно выигрывал.

– Жало оказалось размером со спичку, монтажными плоскогубцами тянули! – сказал дядя Жора. – Палец распух, как баклажан! Я ходить не мог – директор завода свою «Волгу» выделил, палочку пришлось покупать…

– И где же та палочка? – хитровато посмотрел на брата отец.

– Подарил швейцару в ресторане после сдаточного банкета. Коньяку треснул – опухоль рассосалась – палочка стала не нужна. Вот и подарил, хороший такой швейцар, похожий на бравого солдата Швейка, пусть, думаю, будет у него палочка.

– Ну, ходи, ходи! – поторопил отец. Ему не терпелось ощутить себя победителем.

– А ты не торопи! – огрызнулся дядя Жора. – Я тебя никогда не тороплю. – Он сжимал коня, словно боялся, что тот самостоятельно скакнет не туда, куда следует.

– Нет, торопишь! – упрямо сказал отец. – В первой партии торопил. Если сдаешься, так и скажи, и не мучай фигуру.

– А чего бабушка не спит? – спросил я.

Папа с дядей Жорой отпрянули от шахматной доски, словно она стала горячей, разом посмотрели на меня и переглянулись.

– Как не спит? Почему не спит?

– Не знаю. У нее свет горит.

– Что же ты сразу не сказал!

Братья разом поднялись, чтобы идти к бабушке. Чарли тоже засобирался, но я придержал его в кресле – нечего вертеться в спящем доме под ногами у взрослых. Пес зевнул, понюхал воздух и вновь уместил рыжую мордочку на лапу, соглашаясь с моим решением.

Последнее время бабушка много лежала, пила лекарства и к ней приезжал сутулый доктор из зеленогорской поликлиники – он писал неразборчивым почерком рецепты, с которыми я или сестрица Катька ездили на велосипедах в аптеку. Пару раз дядя Жора привозил из города другого доктора – румяного, коренастого, тот обстоятельно беседовал с бабушкой, пил на веранде кофе, рассуждал о новых способах отдаления старости, чесал Чарлику пузо носком красивого ботинка, приятно улыбался, и с его приходом всем становилось веселее, словно он одним своим присутствием отгонял болезни.

Бабушкина комната была на половине дяди Жоры, но считалось, что бабушка живет в двух домах, колхозом: на первое она могла отведать холодного борща, который приготовила тетя Зина, а жареного леща прийти есть к нам; кисель же из ревеня, который бабушка приготовила по своему рецепту, оба наших семейства пили в общей беседке на улице. Мама с тетей Зиной просили бабушку не утруждать себя готовкой, но она все равно готовила – то блинчики с вишневым вареньем, то окрошку, то кашу с изюмом, а то просто сушила в духовке ржаные сухарики с солью, которые шли нарасхват в обеих семьях.

Сколько себя помню, бабушка никогда не сюсюкала надо мной и Катькой, не называла сладенькими и золотыми, не вручала с показной торжественностью конфеты или мороженое, но и не ругала по пустякам, не грозилась рассказать родителям о твоих провинностях или не пустить купаться. Мы с Катькой ее любили. Она жила как-то незаметно, но стоило ей на денек уехать в город или уйти с подругой Варварой Степановной гулять в парк, а потом зайти в кинотеатр «Победа» на дневной сеанс, как в доме становилось пустовато. Что-то уходило из дома вместе с бабушкой. Чарлик грустно сидел на крыльце, бродил по участку и с нетерпением поглядывал на калитку – когда же вернется бабушка, прошуршит пакетиком и даст ему обрезок сочной докторской колбасы или просто ласково поговорит с ним о несносных воробьях и воронах, которые атакуют его миску. Нам с Катькой нравилось, когда бабушка приглашает в свою комнату с окнами на цветочные клумбы, дарит с пенсии какие-нибудь блокнотики с авторучками и деликатно интересуется молодежным житьем-бытьем. С раннего детства бабушка мирила нас с сестрицей. Улыбкой, ласковым шлепком она превращала вчерашнюю лютую обиду в пустяк, и я вновь разговаривал с кузиной, словно ничего и не было. Стоило бабушке обнять меня, как с души сходила тяжесть – я снова видел небо синим, чувствовал запах цветов, слышал густое жужжание шмеля на желтом цветке акации, а ведь еще пять минут назад изнывал от тоски и думал, как плохо живется на этом свете, хоть в петлю лезь… Катька – та вообще ходила к бабушке, как на исповедь, чем вызывала в тете Зине ревность. Они подолгу беседовали при закрытой двери, пили чай, и потом Катька выходила повеселевшая, с таинственной улыбкой на лице. Иногда она приходила в бабушкину комнату делать влажную уборку, и что удивительно – ее никто об этом не просил; у себя она могла месяцами не прибираться, а к бабушке шла весело, с каким-то комсомольским задором…

Дядя Жора с папой вернулись не скоро, сказали, что бабушка зажигала свет, чтобы принять лекарство, а сейчас она легла спать, и партию они доиграют завтра.

– Может, все-таки лучше в больницу? – Отец в раздумье прошелся по веранде. – Обследоваться, подлечиться.

– Ну не хочет она! – развел руками дядя Жора. – Что мы можем поделать?

– Настоять! Уговорить! – остановился отец.

– А смысл? Врачи же не требуют! – Дядя Жора отодвинул от края стола доску с загнанным в угол черным королем и принялся стелить постель. – Ладно, завтра решим!

– Не вздумай ночью двигать фигуры! – шутливо сказал отец. – У меня все ходы записаны. Помни – тебя ждет мат через два хода!

– Прорвемся! – беззаботно сказал дядя Жора, кинул подушку на диван и завалился на боковую.

Мы с отцом захлопнули дверь и вышли. Уличный фонарь не горел, и беседка огромным куличом поднималась из ночного сумрака. Вдоль забора темнели кусты. Вершины елей упирались в бледное небо – на нем дрожали мелкие звезды. Вдруг маленькая звездочка соскользнула с небосвода, чиркнула по краю серого неба и погасла, словно ее и не было.

– Звезда упала, – сказал я.

– Что-то в этом году звездопад рано начался, – зевнул отец. – Обычно в августе…

Мы подошли к нашему крыльцу и тихонько открыли дверь.

– А чего ты так поздно?

Отец включил свет перед лестницей на второй этаж, и тут же вокруг лампочки забились мотыльки..

– Гулял с пацанами, – соврал я.

– Понятно. – Отец потянул дверь в свой коридор, и она заскрипела. – Спокойной ночи.

– Спокойной ночи. А инструмент у нас в сарае или в кладовке? Плоскогубцы, отвертка…

– В сарае. А что?

– Бабушке кое-что обещал сделать…

– Ну-ну, – сказал отец.

Я поднялся в свою комнату, сел у открытого окна и стал думать о Светке: люблю я ее по-настоящему или просто кажется? Наверное, все-таки люблю. Я вспомнил, как мы искали губами друг друга, и меня вновь стало поколачивать. Я закрыл лицо руками и стал улыбаться, как дурак; потом по щекам неизвестно от чего потекли слезы. Да, наверное, люблю по-настоящему. И если будет ребенок, я женюсь на ней… Мне уже девятнадцать лет, скоро закончу институт, буду ходить разгружать вагоны, куплю ей джинсы-клеш и розовую прозрачную кофточку, она будет катать в коляске ребенка, а по вечерам тыкаться в мое ухо губами и шептать: «Мне с тобой хорошо…» А я буду гладить ее рыжие волосы и целовать…

Уже зазеленел край неба и в лесу завозились птицы, когда я закрыл окно и рухнул спать.

Мне снилось, как я, раскинув руки, летаю над зеленогорским пляжем, а внизу на скамеечке сидит Светка с каким-то парнем. Шумят и грохочут волны, по пирсу топочут люди, кто-то вскрикивает… Чтобы разглядеть, с кем сидит Светка, я спускаюсь пониже, лечу на бреющем, мелькают панамки, зонтики, животы, но в небесах раздается щелчок, воздух теряет упругость, я падаю и зарываюсь носом в песок. В рот набивается песчаная каша. Дышать нечем. Я дергаю головой, просыпаюсь, судорожно вздыхаю над измятой подушкой…

2

В комнате у дверей стоит мама.

– Кирилл, – всхлипывает мама, – бабушка умерла.

Я сажусь на кровати, но тут же валюсь обратно и укладываюсь головой на теплую подушку – нет, это сон во сне, мне надо разглядеть, с кем сидит на скамеечке Светка…

– Кирилл, – раздается слабый голос мамы, – вставай, надо попрощаться…

В глаза словно песка насыпали – я зажмуриваюсь и начинаю моргать. На обоях сидит муха с зеленым отливом – она потирает лапки, срывается и с жужжанием улетает. Поднимаю голову, оборачиваюсь. Мама стоит у дверей, кажется, по ее щекам катятся слезы. Внизу хлопает дверь, раздается приглушенный лающий звук – похоже, рыдает тетя Зина.

Мама поворачивается, беззвучно прикрывает дверь и уходит. Сажусь на кровати, зажимаю руки между колен. Внизу вновь хлопает дверь, слышны тревожные голоса дяди Жоры и отца. Тетя Зина рыдает уже на улице. Она рыдает глухо и отрывисто, словно ее мучает кашель: «Кхы-кхы-кхы!»

Как же бабушка могла умереть, если вчера она ходила по участку, подвязывала цветы на клумбе, разговаривала со мной, ни на что не жаловалась! И врач, которого дядя Жора привозил из Ленинграда, улыбался и говорил, что бабушка молодец, у нее хороший тонус.

Дядя Жора неподвижно сидел на пеньке рядом с беседкой и, подперев голову руками, смотрел в сторону леса. Я не стал его окликать. В дальнем конце участка ухала, как сова, тетя Зина. Одной рукой тетя Зина держалась за заборный столб, другую руку со скомканным платком подносила к глазам и ухала, словно кто-то невидимый бил ее по спине: «Ух!.. Ух!..» От этого уханья мне стало как-то особенно нехорошо.

Катька с Чарликом на руках сидела на веранде и тоскливо смотрела в окно. Мама, забравшись на табуретку, завешивала простыней старое высокое зеркало. Чарлик встрепенулся при моем появлении, хотел выбраться из объятий, но Катька придержала его, и пес поздоровался со мной только грустным взглядом. Сестрица молчала, словно меня и не было. На письменном столе замерла неоконченная шахматная партия. Белые загнали в угол черного короля и его верного обтрепанного коня. Дядя Жора так и не успел сделать ход. Может, еще выберутся?

– Это всё я… – неожиданно проговорила Катька плаксивым голосом, еще крепче сжала собаку и принялась раскачиваться из стороны в сторону. – Бабушка просила купить ей мятные таблетки, а я забыла… – Она отпустила Чарлика на пол и, закрыв лицо руками, зарыдала. – А у нее сердце…

Чарлик отряхнулся, как после купания, понюхал мою брючину, взглянул на Катьку и улегся на свой матрасик возле двери.

– Не наговаривай на себя, – тихо сказала моя мама, слезая с табуретки. – Мятными таблетками сердце не спасешь… Фу, как милиционер накурил, надо проветрить…

– Милиционер? – спросил я. – А зачем он приходил?

– Его «скорая» вызвала. – Мама открыла дверь на улицу. – Составил акт о смерти. Так положено.

Неожиданно сестрица утерла слезы, прошагала на крыльцо и крикнула зычным голосом футбольного болельщика: «Мама! Немедленно прекрати!»

Тети-Зинино уханье у забора прекратилось, Катька убрала в карман джинсов платочек и вернулась в кресло.

Из кухни вышел отец.

– Идите, попрощайтесь с бабушкой, – сказал он, бледнея.

– Идите, идите, – покивала мама. – Уже все попрощались. – Она тихо заплакала и в отчаянии махнула рукой.

В коридоре горел тусклый свет. На полу возле бабушкиной двери стояли босоножки, на вешалке светлел плащ. Катька остановилась и закрыла лицо руками, сдерживая рыдания.

– Ну не надо, Катя, – попросил я; мне и без того было страшно.

Катька покивала, вытерла комком платочка слезы, распухший нос и судорожно вздохнула. Я понял, что мне надо идти первым и взялся за ручку. Дверь, обитая дерматином, тяжело отлепилась, и мы вошли. В комнате стоял полумрак и пахло лекарством. Я пригладил волосы, сел на табуретку и глянул на бледное лицо бабушки. Бабушка видела какой-то дивный сон, который она уже никому не расскажет. Сзади всхлипнула Катька.

На тумбочке возле кровати блестели две ампулы со срезанными горлышками. Стопка, чашка, пузырьки, серебряная ложка… Жирно чернел оборот копировальной бумаги с серыми оттисками строчек. Строгий бланк, исписанный убористым почерком, – «Акт о смерти». На стуле зачем-то лежало круглое зеркало из ванной…

На светленьких обоях, в том месте, куда нужно было перевесить бра, я разглядел карандашный крестик – его несколько дней назад поставила бабушка.

Посидев в оцепенении, я положил ладонь на бабушкину руку – она была холодной, чужой. Я заставил себя поцеловать бабушку в лоб и отошел к окну.

На табуретку села сестра. Она долго хлюпала носом, потом сказала плаксиво:

– Прости, бабуля…

Я стоял, сцепив за спиной руки, и не решался уйти. Я тоже хорош – так и не нашел времени, чтобы перевесить бра к изголовью. Ей было темновато читать, и она страдала, в то время как я гулял со Светкой по заливу и плясал на танцплощадке. А сколько бабушка сделала для меня хорошего!..