В поисках утраченных предков (сборник)

Выпущенная в бокал, вода тут же теряла голубизну, недолго шипела и становилась скучной, будто ее набрали из водопроводного крана. Медведев сидел напротив, смотрел на шевелящиеся губы Оксаны, слушал вполуха и думал, что такое сокровище по частям не продается и не покупается, ей трудно будет найти достойного мужчину… Оксана говорила медленно, печально, гладила себя по руке, словно успокаивала, и Медведев догадывался, что ей больно вспоминать, но еще больней будет не вспомнить. Он кивал иногда, и ему почему-то было грустно.

– …Три года встречались… не захотела – он на восемь лет меня младше, смешно бы было… молоденькой чешкой гульнул, а я почувствовала… и подтвердилось… – Оксана трогала уложенные в парикмахерской волосы. – …трехлетие фирмы отмечали… утром приехала… его нет… прошла в комнату отдыха… два фужера, подушки с дивана сброшены… Пошла к этой чешке… соком оттягивается. Разговорила… нравится ли ей картина… Сама и повесила… дней назад. Да, очень стильная…Все ясно. …девчонка, для нее пустяк, на учебу в Англию улетала… Дружок мой приходит… стоит в центре зала с сотрудниками, весь в белом… …полный стакан пепси-колы, подхожу… Как дела? Нормально, а у тебя как? «Плохо!» – в физиономию весь стакан! …и уехала. За одну ночь сгорела – не могла переступить… поймал, сел ко мне в машину, …ночью по Праге – у светофора… обнять захотел… заору на него: «Убери свои грязные руки!»… драться начала… …пулей из машины. …остановилась… трясет всю. Жалко стало – вернулась. Гордый такой… Пальчиком перед собой тычет… Я на сиденье показываю… пришел, сел… …до дома, но к нему не пошла. …к себе в Калининград уехал…

– А сейчас кто-нибудь есть? – осторожно спросил Медведев и напрягся.

– И говорить стыдно… – Она отвела глаза в сторону, взяла на скатерти задумчивый, ей одной слышимый аккорд и сказала тихо: – Ходит ко мне иногда один мальчик – нежный такой, ласковый. Двадцать три года. Говорит, жить без меня не может. Стеклодувом работает – цветочки мне из стекла делает. На Новый год замок подарил, свет в окошках переливается… Ресницы длинные, как у девчонки. На меня взглянет и краснеет… Ты же понимаешь, что это такое… Если дети догадаются… – Пальцы устало легли на скатерть, и Оксана печально кивнула головой: – А стоящего мужика – ну вот, как ты, например, уже не найти. – Она быстро взглянула на него.

– Да какой я стоящий? – тихо и без кокетства не согласился Медведев, глядя на свои сцепленные ладони. – Ты еще про меня ничего не знаешь. Видишь надводную часть айсберга…

– Но все-таки айсберга, а не… прости меня, того, что в проруби болтается… Мне уже кажется, я тебя всю жизнь знала. Был бы холостой, приехал бы ко мне в Чехию, посмотрел, как я живу, может быть, и остался бы…

Медведев ощутил, как кровь приливает к лицу и держится, держится, мерзавка, заливая краской нос, щеки, шею…

– Что бы я там делал? – Он спешно закурил, закрывая лицо клубами дыма и понимая, что говорит совсем не то, что следует сказать. Надо молчать или уйти от скользкой темы, но он произнес: – Бизнесом заниматься не хочу… Кому я там нужен со своим романом? Да ты бы меня выгнала через неделю…

– Неужели я не понимаю, что писателю нужен покой. – Она стала разглядывать свои ногти. – Я могла бы быть хорошей женой. Нет, честно! – Она взглянула на него радостно и чуть лукаво. – Вообще, если замуж выйду, обязательно ребенка заведу. Поздние дети самые талантливые…

Он зачем-то вообразил, как живет в незнакомой стране, в чужом доме, с незнакомыми людьми, кругом говорят на непонятном языке, который ему совсем не хочется учить… Нет, дурь какая-то, и думать об этом не стоит. И ему стало нехорошо, оттого что он как бы примеряется, в то время как Настя ходит в декабрьском Питере на работу, управляется с хозяйством, сыном, собакой, толкается в метро, тащит сумку с продуктами…

– Нелепо даже об этом говорить… – мрачновато сказал он, сминая сигарету; краска стала отступать.

– Нелепо? – Ее глаза смотрели широко и лучисто, сама невинность жила в них. – Ты меня извини, но мы люди взрослые, и я скажу тебе по-дружески – у тебя на лбу написано, что ты меня хочешь!

– А что еще у меня написано? – не сразу проговорил Медведев.

– И хочется, и колется, и Настя не велит, – проницательно констатировала Оксана.

Медведев молчал.

– Что ты сопишь? – Оксана смотрела на него игриво и чуть вызывающе. – Неужели ты думаешь, что я в мужиках ничего не понимаю? Я тебя еще в ресторанчике в первый вечер засекла, видела, как ты задергался… – Она достала пилку и стала быстро водить по ногтям, как смычком, словно играла одной ей слышимую мелодию.

– Да, задергался, – хмыкнул он, припоминая тот вечер и волнение, охватившее его, когда он крутился у киоска, выглядывал ее среди манекенов, а потом опрометью усаживался за столик уличного кафе и гадал, в какую она пойдет сторону. – И не жалею об этом…

– Ну вот…

– Что – «вот»?

– Да ничего. – Оксана закончила мелодию и кинула пилку в сумочку. – Смешной ты.

– Может быть, смешной, – раздумчиво сказал Медведев и подумал: «Еще две минуты такого разговора, и добром этот вечер не кончится»; он держал в руках пустой бокал и щурился на него.

– Женщины отдаются либо по любви, либо за деньги, либо из благодарности… – начал излагать он, но Оксана перебила:

– И что? – она смотрела с холодным изумлением. – И что? – повторила она, не отводя взгляда, и Медведеву показалось, что в нем стоит разочарование: «Господи, какой же ты дурак…»

– Самая низкая степень награды – из благодарности, – упрямо закончил Медведев.

– А ты бы хотел исключительно по любви с первого взгляда? – спросила Оксана. Она рассеянно взглянула на темное море. – Как в ваших книжках… Ты это хочешь сказать? – Она вытащила из пачки сигарету, и Медведев не успел чиркнуть своей зажигалкой. – А тебе никогда не хотелось увлечься, потерять голову? – тихо спросила она, выпустив дым и снимая с кончика языка табачную крошку. – Не сдерживать себя в чувствах, не оглядываться на прошлое?.. Не накручивать себе каких-то проблем. Ведь и так все просто и ясно…

Он хотел сказать, что ему неприятно выглядеть паучком, который расставил сети и дождался, когда ослабевшая женщина свалилась в них, хотел порассуждать на тему мужчины и женщины на курорте, но вместо этого шутливым тоном произнес:

– Героиня вызывает автора на интимный поединок? Безумие, нонсенс! Автор предпочтет дезертировать!

– Никто тебя никуда не вызывает, – сказала Оксана и красиво стряхнула пепел.

Она в холодном молчании докурила сигарету. Медведев сосчитал количество столиков на веранде – десять, и принялся устанавливать число посетителей – шестеро вместе с ними. Он начал считать лампы, но Оксана сказала:

– Ну что, пойдем? – Она поднялась и, не дожидаясь ответа, легкой походкой направилась к выходу. Медведев понуро двинулся вслед, проминая ногами тонкие доски пола и думая о том, что она вновь стала похожей на Снежную Королеву. На бетонных ступенях она остановилась и, словно угадала его мысли: «Иди пиши… Я же вижу, что тебе неймется. А я одна пройдусь. Сейчас в бар зайду, музыку послушаю. Звони…»

Медведев смотрел, как по набережной удаляется красивая независимая женщина – светлая прическа, черный костюм, сумка на плече… Он дождался, пока женщина минует желтый конус уличного фонаря, и, ускоряя шаг, направился к светящемуся на холме зданию Центра.

Медведев взошел на террасу и направился в столовую. Кивнул Анатолии. Равнодушно загудела трубка. Набрал номер домашнего телефона…

Была суббота, вечер. К телефону подошел сын. Он сказал, что у них все в порядке, Альма грустит, спит теперь у двери, погода установилась, наконец-то выпал снег, а мамы нет дома – она еще утром поехала на кладбище к тете Лене, а потом собиралась к бабушке… Наверное, она уже там. «И что, она не звонила?» – настороженно спросил Сергей Михайлович. Он слышал, как в их квартире на Васильевском бухает музыка, и сын просит кого-то сделать ее потише. «Нет, не звонила, – сказал сын. – Наверное, скоро придет». – «И бабушка не звонила?» – «Нет». – «У тебя гости?» – «Да, пацаны из группы зашли». – «Ну ладно, – сказал Медведев. – Привет Альме. Я попозже позвоню. Пока!»

Медведев-старший положил трубку и вышел на террасу.

По темной глади моря удалялся, полыхая огнями, белый паром. Рядом по воде струилось его размытое отражение. И то, что Настя вчера ни словом не обмолвилась, что собирается на кладбище к сестре, и то, что не позвонила сыну от тещи, нарушив семейный принцип держать домочадцев в курсе своих перемещений, тем более сейчас, когда он в отъезде, наводило на мысли самые неприятные и тревожные. Ясно одно: в его семье что-то не так. Вчера вечером она определенно ничего не говорила про кладбище. Ушла из дому с утра, и целый день ее нету…

В темноте за аркой, где угадывалась сбегающая вниз улочка, совсем по-деревенски, длинно и испуганно залаяла собака. Медведев подумал, что неплохо бы сейчас набрать номер тещи и поговорить с Настей, если она там…

Медведев не спеша прошелся по террасе, держа за спиной руки. Он отчетливо ощутил, как тревога и ревность подступают к сердцу. Но в том и штука: если позвонить теще, разговора с Настей не получится – он не сможет ее расспрашивать, а она не захочет при матери отвечать. Ждать, когда она объявится дома, и обстоятельно поговорить?

Медведев поднялся в номер и включил верхний свет. Книги, стопки бумаг и раскрытый фотоальбом, который он рассматривал утром, показались ему вдруг чужими и ненужными. Ненужной представилась и вся поездка, волнения с покупкой билетов, тщательный сбор чемодана, перелет тремя самолетами, пустые разговоры с Джорджем, Анатолией, Оксаной, разъезды по острову на машине… Куда он вернется? Не слишком ли велика цена за возможность побыть одному, вставать во сколько хочешь, писать что хочешь и рассиживать в тратториях с яркой, красивой женщиной? Что он без своего дома? Кому будет нужен его роман о предках?

Он включил и тут же выключил настольную лампу – ее матовый свет отдавал больницей, длинными казенными коридорами… Как узнать, где Настя проводила сегодняшний день? Была ли она на кладбище у сестры?.. Собралась внезапно и поехала? Что-то не так, что-то не так…

Он постоял у окна, не видя убежавших вдаль огней парома, не замечая Лайлы, цеплявшей тросиком велосипед к перилам и скосившей на него глаза…

Или ей кто-то позвонил и назначил свидание, и она на ходу придумала причину для сына? А муж из Греции не проверит… И вообще, что он знает об одной трети ее жизни – там, на работе, где есть свой коллектив, молодые мужчины, симпатии? Почему его жена не должна никому нравиться? Будь он холост… Для большинства мужчин это лакомый кусочек, их не смутит, а, наоборот, раззадорит наличие обручального кольца, и сможет ли Настя устоять?

Медведев заметил Лайлу, когда она уже запрыгала по лестнице и приветственно махнула ему рукой, – он кивнул ей в ответ и стал прикидывать, во сколько Настя могла подняться с постели в субботний день. Допустим, в одиннадцать. Час на сборы. В двенадцать она выехала. Час езды до Богословского. От силы полчаса там – он представил себе, как Настя входит за оградку, расчищает со скамейки снег, кладет цветы, сидит… В полвторого она поехала к теще. В полтретьего должна быть у нее… И с тех пор не позвонила сыну домой… Или ее до сих пор там нет?..

У них выпал снег!

Да, сын сказал, что наконец выпал снег!

Несколько секунд Медведев сидел, просчитывая пришедшую в голову комбинацию, затем поднялся и принялся листать свой ежедневник, набитый именами, телефонами, сделанными и не сделанными делами. «Зав. РОНО, Татьяна Ивановна, быть в 12, телефон секретаря…» – это май, совещание по Пушкинским дням в школах, надо смотреть позже… Памятник Лене ставили где-то в июне, уже подсохла земля и зеленели деревья… Вот оно! – «Богословское кладбище, 7-й участок, Борис Семенович, бригадир, тел. в конторе……., моб. тел. – …….».

Боря, бывший директор мебельного магазина, рыжеватый очкарик с невозмутимым лицом, он ездил по кладбищу на велосипеде и, узнав, что Медведев писатель, признался, что написал пьесу, хочет кому-нибудь показать. Потом они перезванивались, но пьесу он так и не принес. Медведев взглянул на часы – в Питере сейчас восемь, и мгновенно вообразил, как звонит Боре в контору, напоминает о себе и просит его сходить на семейную могилу Алёпиных, что рядом с могилой Виктора Цоя, глянуть по свежему снежку – был ли кто сегодня, стоят ли живые цветочки… Просьба необычная, но выполнимая… Не исключено, что драматург-могильщик еще сидит в конторе у настольной лампы и кропает новую пьесу или считает дневную выручку. Или пьет горькую… В крайнем случае, он позвонит ему на мобильник и перенесет просьбу на завтра. Только бы не завалило кладбищенские дорожки снегом. Он ополоснул лицо, причесался, словно собирался изложить просьбу не по телефону, а лично, для чего следовало войти в угрюмый кабинет с венками в лентах и образцами надгробий, и спустился в столовую.

«Серджио будет пить чай!» – Анатолия дружелюбно глянула через плечо. Нет, Серджио будет звонить. О’кей, она убавит громкость телевизора…

Медведев, запоминавший цифры с лета, трижды скашивал глаза на записанный авторучкой номер и наконец набрал его.

– Алле! Это Богословское кладбище? – Он чувствовал, как его голос слегка подрагивает. – Будьте любезны Бориса Семеновича! Понятно… А завтра будет? Звонить с утра? Спасибо. Минуточку, а у вас снег идет? Я из Греции звоню… Да нет, серьезно… Кончился? Спасибо. А прогноз погоды на завтра не знаете?

Нетрезвый мужской голос длинно выматерился, и Медведев вытащил из аппарата карту. Пустячок, а приятно – родная речь, простые доходчивые слова, всего за доллар… Он вновь ввел карту в щель аппарата. Запикали кнопки, отправляя с острова Родос электронный сигнал на заснеженные берега Невы, и метясь теперь в черную пластиковую коробочку в кармане кладбищенского бригадира, чтобы ее электронная начинка вздрогнула и воспела призывную мелодию. Попадание состоялось, но… «Аппарат вызываемого абонента временно выключен или находится вне зоны обслуживания», – ответил приятный женский голос.

Медведев спустил на нос очки и потер переносицу. Может, Боря спит пьяный или уехал на дачу. Может, сидит в кабинете старшего могильщика и держит перед ним ответ… Анатолия вопросительно оглянулась, Медведев кивнул – «Спасибо», и она прибавила громкость телевизора. Актеры, волоча по комнате тени, заговорили голосами дикторов: «Но есть ли у него деньги?» – «О, это вопрос!» – «И любит ли он ее?» – «Спросите об этом Джулио». Анатолия проницательно поцокала языком, давая понять героям сериала, что она-то знает, у кого есть деньги и кто кого любит…

Медведев, постукивая картой по ладони, вышел на террасу. А если с Настей несчастный случай? Воображение выкинуло ему (так иллюзионист, широко разведя руки, гоняет из ладони в ладонь колоду едва различимых карт) набор ужасных сцен: взрыв в метро, окровавленный борт грузовика, маньяк с улыбкой на тонких губах, бесшумно падающая в темном воздухе лепнина балкона… А сын торчит от своей музыки, и ему нет никакого дела, почему мать не позвонила…

Медведев прошелся по пустой террасе. Теплый ночной бриз, дующий с полей у Акрополя, облизывал затылок холма, стекал к морю, шелестел кроной пальмы.

Надо звонить теще. Лишь бы Настя была жива… Он вернулся в столовую.

Анатолия, изобразив на морщинистом лице гримасу бесконечного радушия, потянулась к пультику. Медведев подсел к телефону и вставил карту. На табло появился печальный результат предыдущих звонков – осталось восемьдесят семь единиц, около минуты разговора. Медведев натыкал номер.

Трубку сняла теща.

– Ну как ты там, Сережа, пишешь? Как погода? – принялась она распевать радостным голосом, но он прервал ее:

– Все в порядке, пишу, Евгения Ивановна. Настя у вас?

– Даю, даю, даю. Настя, Сережа звонит! Сейчас подойдет…

Цифры на табло таяли безжалостными рывками: 75… 69… 63… О чем ему спросить Настю? Была ли она на кладбище?.. Почему не позвонила Родиону?..

– Привет!

…54…

– Привет! Как дела?

…48…

– Ничего. Как у тебя?

…42…

– Нормально, пишу. Ты где сегодня была-то?

…36…

– А тебе разве Родион не сказал? На кладбище ездила…

– А чего вдруг?

…24… 18…

– Почему «вдруг»? Просто решила съездить, давно не была. – И с холодным упреком: – А что?

…12…

Он представил, как теща, продолжая улыбаться, стоит рядом и слушает Настины ответы.

– Ну ладно, у меня карта кончается. Ты когда будешь дома?

– Через час.

– Я тебе перезвоню. Пока.

…6…

– Пока.

…0…

Медведев выдернул пустую карту и повернулся к телевизору. Вот тебе и поговорили… Странный холод и непонимание. Анатолия прибавила звук и радостно указала пальцем в мордастого героя, пакующего чемодан и врущего через плечо растерянной девушке на заднем плане: «Спирос! Похож на нашего Спироса! – Она раскачалась на стуле: – О-о-о… Точно, как Спирос, – и веселым шепотом сообщила, обернувшись к Сергею: – Дон Гуан!» Медведев вежливо улыбнулся, понимающе кивнул и спросил, где сейчас можно поблизости купить таксофонную карту. Да, он знает, где бензоколонка. Кафе «Гермес», о’кей. Он найдет, спасибо…

Он поднялся по бетонной лестнице и впервые заметил, как она массивна, тяжела и неудобна для подъема. Настроение складывалось такое, что хоть иди и меняй билет на ближайший рейс. Открыл ключом дверь и зажег в коридоре свет. Он всегда был уверен, что у него крепкие тылы, в семье всё в порядке, и вот… Деревянная иконка Ксении Блаженной блеснула с тумбочки золотым нимбом. Мелькнуло желание помолиться, но тут же отступило: нет, он не готов. Это было бы слишком по-детски. О чем просить верную заступницу? Медведев опустился на кровать и закурил. Чтобы все встало на свои места, утром подозрения развеялись и оказалось, что Настя была на кладбище, а не у любовника?.. Есть наказания и есть испытания. Если Господь счел нужным его наказать – на то Его воля. Но как не хотелось бы терять Настю, семью, весь добрый и мирный уклад жизни, который они выстроили за годы супружества. Если это испытание, то вовремя. Самое время дернуть стоп-кран и выйти из вагона… Так думал Сергей Михайлович Медведев на сорок шестом году жизни, 9 декабря 199… года в 21 час 15 минут по московскому времени.

Глава 8

Ровно через час, в те же двадцать один пятнадцать, только уже по местному времени, когда Сергей Михайлович, купив у бензоколонки карту, хмуро сидел в своем номере за столом и упрямо пытался разобраться, в какой степени родства находились надворный советник Владислав Медведич и княгиня Елена Владимировна Гагарина-Стурдза, в его номере раздался телефонный звонок, и Оксана слабым голосом сообщила, что ей плохо…

– Что с тобой? – Медведев стоял возле холодильника и смотрел в открытое окно.

– Не знаю. Голова разболелась. Лежу никакая, помираю.

Медведев заявил, что смерти героини он никак не допустит, и осведомился, чем может помочь.

– Может быть, вызвать доктора? – Он слушал, как глухо шумит за окном темное море, и догадывался, что звонок неспроста, есть в нем доля женской хитрости, есть.

– У тебя анальгин был, ты Лайлу свою лечил. Остался? И что-то сердце жмет.

– Анальгин есть, валидол есть. – Медведев почувствовал, что ему совершенно не хочется приходить в номер к Оксане, более того – ему вдруг показалось, что если он пойдет к ней, то все сложится так, что он потеряет Настю, но он спросил: – Привезти?

– Привези, пожалуйста…

Медведев выдернул из шкафа чемодан, нащупал в ракушке карманчика лекарства, заскочил в ванную – быстро прошелся расческой по волосам, оглядел себя, накинул ветровку… Голубой «форд-скорпио» вздрогнул, просыпаясь, и плавно покатил с горушки.

Через пять минут Медведев стучал в окошко закрытого цветочного киоска, выманивая на разговор уборщицу с мокрой шваброй в руке, а еще через семь минут стучался в номер 608 гостиницы «Медитерранеан», известный ему ранее по телефонной версии как «сикс зеро эйт».

Оксана открыла дверь и, как была в халатике, рухнула на широченную постель. Закрыла глаза. Видок и впрямь был не лучший. Он не мешкая прошел в ванную, избавился от шуршащего горба, набрал в стакан шипящей воды и вышел с таблетками: «Пей!» Оксана приподнялась на локте, разлепила глаза и ткнулась мягкими губами в его ладонь. Расспросил – где и как болит, и заставил разжевать таблетку валидола: «Разжуй и засунь под язык – быстрее рассосется».

– Это, наверное, от погоды, – заспанным голосом сказала Оксана. – У меня такое бывает. Сейчас должно пройти. Я тебе когда позвонила?

– Минут пятнадцать назад. – Он взглянул на часы.

– Как ты быстро. Мне показалось, я час целый проспала. – Не открывая глаз, она поправила прическу. – Тебя сразу пропустили? Ничего не спрашивали?

– Я ни с кем и не разговаривал. Сел в лифт и поехал. Портье меня видел, но ничего… А что?

– Так просто…

За открытой балконной дверью неуютно темнел внутренний корпус без единого огонька в окнах. Порывисто шумел ветер.

– Ну, как сердце? – нетерпеливо спросил Медведев.

– Бьется. – Оксана улыбнулась и поднялась на локте, растерла ладошкой лоб. – Помню, Матвеич попал в больницу с инсультом, мы с мамой приходим: «Матвеич, как дела?» Матвеич лежит, на нас смотрит: «Сердце бьется…» Сейчас, думаю, скажет: «Лучше бы я, блин, умер». А он: «Сало принесли?»

– С инсультом?

– Ну да. Подхватил со своим любимым воплем бревно в саду и завалился.

Медведев осторожно ходил по номеру, отражаясь в зеркалах. Таким он его себе и представлял: широкая кровать, тумбочки, шкаф, зеркала, ванна… В вазе стояли его старые синие цветы, слегка подвявшие и похудевшие. Медведев зашел в ванную и, стараясь не шуршать оберткой, вернулся с букетом. Оксана открыла глаза.

– Больных принято навещать с цветами. – Медведев словно извинялся.

Оксана смущенно улыбнулась, посмотрела на него долгим лучистым взглядом и опустила ресницы: «Спасибо, Сережа…»

– Я выйду на балкон, покурю? – Он положил букет на тумбочку.

– Кури здесь. Я же сама курю. Посиди со мной. Сейчас уже полегчать должно…

Медведев сунул сигарету за ухо и присел рядом.

Ему вдруг отчетливо представилось, как сегодня Настя в полумраке комнаты, смущенно улыбаясь, стаскивала через голову платье, и чьи-то руки нетерпеливо раздевали ее, а она, загораясь румянцем, помогала им и потом падала на такую же широкую кровать и прикрывала глаза с накрашенными ресницами.

Он спустился мыслями вниз, на первый этаж, и попытался вспомнить, не видел ли он возле бара туалет, и если видел, то могут ли в нем стоять автоматы, так необходимые иногда мужчинам? И может, я действительно чего-то не понимаю? Увлечься, потерять ненадолго голову, никто никогда не узнает… Теперь он увидел, как Настя закинула голову на подушку и на ощупь потянулась рукой к выключателю. «Не надо гасить», – ласково произнес мужской голос…

Оксана перевернулась на живот, расстегнула верхние пуговицы халата и, помолчав, глухо произнесла в подушку: «Сделай мне массаж шеи, пожалуйста…»

Он вновь увидел Настю, на этот раз лишь побелевшие кончики ее пальцев на чужой подвижной спине, услышал ее протяжный стон и почувствовал, что ему хочется быть на месте того похитителя и самому красть, красть безжалостно, долго мучая себя видением, как крадут у него.

Медведев швырнул ветровку в кресло, растер ладони, чтобы они потеплели, и отвел колечки густых волос, обнажая шею с воротничком незагорелой кожи. Он видел маленькое розовое ухо с камешком сережки, подававшим ему лучистые сигналы, видел прикрытые подрагивающие ресницы, руку с перстнями на кремовой ткани подушки, словно ждущую чего-то, и вновь Настя явилась ему – ее голова, вдавленная поцелуем в подушку, и чуть косящий из-под прикрытого века глаз, застланный туманом. Два бокала на незнакомом резном столике, серебряная фольга на зеленой бутылке… И курчавая черная голова, которая сползала все ниже и ниже по ее животу, и Настины пальцы, сжимавшие эту голову…

Оксана тронула пальцами ворот халатика: «И ниже тоже…» По обе стороны кровати горели ночники, как два ходовых фонаря. В их свете матово блеснули косточки позвонков – светлые и беззащитные. Он видел свои пальцы, слегка поглаживающие их, затем вминающие, – Оксана ойкнула – он огладил шею – мягко, затем сильнее, видел свою ладонь, застывшую на плече Оксаны, словно он хотел рывком перевернуть ее и уложить на спину, – большой палец лежал в ложбинке спины, остальные замерли на ключице. Он вдруг понял, что под халатиком ничего нет. Его призывали не красть, а взять, и букет цветов, лежащий на тумбочке, показался ему мелкой взяткой в уже предрешенной сделке. Его, похоже, хотели отблагодарить. Берите сударь, если вы смелы. Берите, вы заслужили меня…

– У тебя хорошо получается, – мученическим голосом сказала Оксана.

Медведев промолчал, сменяя руки и усаживаясь на кровати поудобнее. Он будет делать ей массаж столько, сколько она захочет, и не возьмет ничего. Он всего лишь дурак-автор, пришедший навестить свою прихворнувшую героиню…

– Ты меня извини… – Лицо Оксаны ритмично тыкалось в подушку. – Забудь все… что я тебе… сегодня наговорила. Ладно?

Медведев кивнул: «Ничего особенного ты мне не наговорила. Пустяки».

– Тебя что-то тревожит? – Она выгнула шею и пошевелила плечами, словно хотела избавиться от халата. – Вот здесь еще понажимай.

– Нет.

– Я же вижу.

– Ну что, легче? – Медведев снизу вверх провел ладонью по спине и подтянул ворот халата. – Даже порозовела! Жить будешь. – Он поднялся и отошел к окну. Вытянул из-за уха сигарету.

Оксана перевернулась на спину, глянула с кровати в зеркало, поправила волосы, и Медведеву показалось, что она сейчас скажет: «А может, ты импотент?»

– Тебе можно массажистом работать, – сказала Оксана. – Повезло твоей жене…

Медведев вышел на балкон и щелкнул зажигалкой, глядя на темное небо и думая о том, что ждет его завтра утром, когда он дозвонится до могильщика…

На белом круглом столике меж кресел блестели две пачки сигарет. Одна легких «Vogue», их курила Оксана, и вторая, с табачком покрепче – «Кеnt». Два смятых окурка торчали в пепельнице – толстый и тонкий. Ну вот… Кто-то бывает в ее номере. Потом они сидят на балконе, курят, смеются…

Медведев не спеша выкурил сигарету, сбил ногтем пепел и, смяв окурок в шарик, отправил его щелчком в темный двор. А сколько было разговоров: мужчин в номер не водим, я не такая, я жду трамвая… О, женщины!..

Он вернулся в комнату, присел на кровать и приложил руку ко лбу Оксаны: «Ну что, героиня жить будет, все у нее будет хорошо… Дяде-автору можно двигать к дому». Он поднялся с видом доктора, навестившего легкого больного. Маленькая психотерапия, и порядок.

– Ты хочешь уйти? – разочарованно произнесла Оксана.

– Работать надо. Валидол я оставлю, анальгин тоже. Если что, звони…

– Ты меня боишься? – Она сдвинулась на край кровати и взяла его за пальцы. – Да? – кивнула печально.

– Да, – мягко высвобождая руку, попытался улыбнуться Медведев, – я боюсь холодной воды, красивых женщин и электричества…

– Что ты на меня так смотришь? Как-то… как чужой…

Медведев в ответ пожал плечами. «Какое мне дело до ее ухажеров, – думал он. – Спит она с ними или не спит. Красивая баба. А я – так, для души. Чтобы было, кому рассказать, какая она хорошая…»

В дверь постучали. «Открыть?» – быстро спросил Медведев, мысленно уже спускаясь в лифте, усаживаясь в машину и разгоняя ее по набережной, чтобы быстрее забыть этот нелепый визит: дождался своей очереди…

– Не надо, – вполголоса сказала Оксана и задумалась, глядя в потолок. – Это, наверное, малой израильтянин.

Стук повторился.

– Достал со своим казино. Не пойду никуда.

Сидеть в молчании казалось унизительно. Он ни от кого не прячется, никому ничего не должен. Говорить шепотом, значит таиться. Он поднялся:

– Может, все-таки открыть?

– Ну его в баню. Сейчас уйдет.

Медведев, демонстрируя ожидание, прошелся по номеру. Через какое-то время зазвенел телефон. Оксана махнула рукой:

– Перебьется. Наглый, как танк. Сегодня приходил, на балконе у меня сидел. Насилу выпроводила… Представляешь себе! Оказывается, хозяин этого казино живет в Израиле. Он собирает бригаду – дорога бесплатно, отель бесплатно, но с условием – поставить на кон в его казино не меньше двухсот долларов. Это мне таксист из Тель-Авива сегодня за обедом рассказал. А парниша мне плел, что у него акции. Он сам из этой бригады, приехал на дармовщинку, думает деньжат выиграть. И меня зовет. – Оксана усмехнулась. – Спонсором, наверное. А потом мечтает в постель ко мне залезть. Я их насквозь вижу…

Телефон замолчал и зазвенел вновь.

– Просто достал! – Оксана нашарила ногой тапочки и поднялась.

– В каком номере живет этот израильтянин? – Медведев рассеянно глянул на ковер рядом с тумбой мини-бара – там валялась перевернутая фотографическая карточка с пожелтевшим оборотом и чернильной надписью на нем. – Давай я схожу и попрошу не беспокоить. Вежливо попрошу, не бойся. – Он нагнулся и поднял фотографию.

– Не надо, не надо, – успела проговорить Оксана, и тут же телефон смолк, словно испугавшись намерений Медведева. – Что ты там нашел?

– По-моему, это дедушка с бабушкой из твоего альбома. – Медведев обернулся, нашел глазами кресло и присел на его край. Дернув кисточку торшера, близко поднес к глазам расплывшуюся на обороте надпись.

– Ты прямо как сыщик. – Оксана подошла к трюмо и стала причесываться. – Выпала, наверное. Я сегодня альбом листала, соскучилась по своим. А потом с ресепшена позвонили, уточняли, какого числа я съезжаю, я вставала и, наверное, выронила. – В зеркале отражался Медведев – он задумчиво щурился в верхний угол комнаты, где светился зеленый огонек датчика пожарной сигнализации, и шевелил губами. Оксана обернулась и хитро взглянула на него: – Смотри, смотри, это фотокамера, она все записывает. – Она положила расческу. – Потом твоей жене покажут, как ты мне массаж делал…

Медведев не спеша поднялся, с загадочной улыбкой прошелся по номеру и молча положил карточку на трюмо, – положил так, словно двое изображенных на ней были козырными королем и дамой.

– Это твои дедушка с бабушкой? – он, не мигая, смотрел на нее в зеркало.

– Да. – Оксана взглянула на фотографию, словно проверяя, не ошиблась ли она. – А что ты светишься?

– А как их фамилия? – продолжал Медведев ласковым голосом.

– Там же написано, – Оксана перевернула карточку и прочитала: – Николай Павлович Медведичовский и его законная супруга Мария Леопольдовна, 1937 год». – Она удивленно посмотрела на Медведева. – А в чем дело-то?

Потом Медведев терзал Оксану вопросами, где, на какой войне погиб ее дед. Оксана помнила только, что они ездили с родителями на братскую могилу под Выборг, там были лес, речка и красные ягоды, которые она тайком ела, и потом мать вставляли ей два пальца в рот, чтобы ее вытошнило. «Ага, под Выборгом, – удовлетворенно кивал он. – В финскую кампанию. Поселок Щеглово? Не помнишь?» Оксана таких деталей, естественно, не помнила, не знала и отчество прадеда – Константина, но зато вспомнила, прикрыв глаза и на мгновение замерев, что дед был офицером, погиб, когда маме было всего шесть лет, и бабушка писала Сталину, чтобы им уже после войны с фашистами возобновили какие-то выплаты, и ее вызывали в органы и чуть не посадили. «Ну что? что? – Оксана, устроившись по-турецки на ковре, нетерпеливо стукала кулачком по ручке кресла, в котором сидел с фотокарточкой Медведев. – Говори! Ты их знаешь?» Оксана смотрела на него снизу вверх, щурясь от яркого света торшера и нетерпеливо улыбаясь, и напоминала капризную сестренку, от которой взрослые скрывали семейную тайну.

«Сережка, ты его знаешь? – Она заглядывала ему в глаза и пыталась прочесть в них ответ. – Ну скажи! – Она трясла и раскачивала его ногу. – У, нехороший какой!.. Говори, а то сейчас укушу! Больно укушу!»

«Кусай, – благодушно разрешал Медведев; ему нравилось, что эта красивая женщина, с которой ему через пару дней придется расстаться, возможно, окажется его троюродной сестрой. – Кусай своего возможного троюродного братца, кусай…» – Он давал ей легкого щелбана по кумполу и смеялся.

«Братца?» – Оксана смотрела на него с изумлением и восторгом. И принималась кивать, как восточный божок с закрученной на колесико резинкой: «Ты!.. Мой!.. Троюродный!.. Братец?.. Да?» Да, говорил Медведев, если подтвердится, что ее прадеда звали Павлом Александровичем, то у него сомнений не будет, потому что он не Медведев, а Медведичовский, и рассказывал ей перипетии своей фамилии, о которой он и пишет роман. «Да, да, – расхаживала по номеру Оксана, – мама тайком говорила, что мы из дворян! Не знаю, правда ли…» – И бросалась набирать свой домашний номер.

Медведев стоял в лоджии, ухватившись руками за поручень ограждения, и думал о назревающих в генеалогической таблице изменениях: возможно, он обретет троюродную сестру, которую впишет в новую клеточку, но потеряет жену, изобразив на схеме разогнутыми скобками конец супружеских отношений…

«…А где ты поищешь? – слышался глухой голос Оксаны. – Потом объясню. Не волнуйся, я сама позвоню. Ну, все, целую…»

Они ехали в Центр по залитой желтым светом набережной, чтобы еще раз внимательно посмотреть родовое древо, и Оксана беспокойно говорила: «Мне очень хочется иметь такого братца, – она осторожно касалась его затылка. – Но может, просто однофамильцы?» Медведев гнал машину и терпеливо объяснял, что однофамильцев среди дворян не было – они все состояли в родственных связях, однофамильцы в России начала века могли быть Ивановы-Петровы-Сидоровы, чьи фамилии образовывались от имен собственных, или Ткачевы, Плотниковы – по роду занятий, а у дворян – если однофамилец, значит, родственник. Он говорил о дворянских книгах, которые велись по губерниям, и попасть в которые было сложней, чем вступить в КПСС, говорил о Геральдической комиссии при Сенате, которая по двадцать лет могла тянуть с решением об отнесении бесспорного соискателя к дворянскому сословию…

Они выходили из машины, и Оксана ловила его ладонь, и ее пальчики просились меж его пальцев: «Вот так теперь и будем ходить, – говорила Оксана. – Брат и сестра». В освещенной арке старого флигеля они повстречали Джорджа – одетого с иголочки, в начищенных ботинках и с зонтом-тростью в руке. Он улыбался Оксане и говорил, что задумал попить греческого вина в одной славной траттории. Еще он говорил, отведя коллегу в сторону и понизив голос, что в номере Медведева не так давно несколько раз звенел телефон. «Возможно, звонили из дома? Подумайте, Сергей». Он трепал Медведева по плечу и желал им хорошего вечера.

Они быстро поднимались в номер, и Медведев, решительно поправлял очки, подходил к висящей на стене миллиметровке и указывал пальцем в квадратик: «Вот он! Николай Павлович. Твой дед! – Он оборачивался к Оксане, призывая убедиться в точности его предположений. – А вот наш возможный общий прадед, – его палец скользил ниже, – Павел Александрович Медведичовский. От него ветви разбегаются, вот моя, вот ваша… Видишь? Ваша – только твой дед…» – «А кем был прадед?» – Оксана смотрела на лист, усыпанный квадратиками, благоговейно, как на иконостас. «Действительный статский советник, – принимался объяснять Медведев, – жил в Петербурге на Большой Морской улице, имел поместья в селах Обречь, Кручина, Солодково Могилевской губернии… Его отец, генерал-аншеф Александр Иоанович…» – Медведев перечислял звания, должности, награды, размеры имений в квадратных десятинах и число крепостных крестьян, коими в разное время владели их предки…

Он разворачивался, чтобы достать из тумбочки папку с досье на пращуров, но Оксана мягко останавливала его, брала за уши и целовала в губы: «Сережа, ты молодец!», а потом ерошила и приглаживала ежик волос и говорила, что троюродным братьям и сестрам целоваться не возбраняется, они даже вступали в браки, как пишут в старинных романах. Медведев молчал и не знал, куда деть руки, пока не догадался слегка приобнять Оксану.

Они стояли, словно замершая в танце пара, и случись судьям американского штата Мэриленд оказаться в комнате и попытаться определить, проглядывается ли между партнерами горящая свеча, и вынести свой вердикт – штрафовать танцоров или признать невиновными в посягательстве на общественную нравственность, – видит Бог, их голоса разделились бы.

– Надо ехать звонить. – Оксана похлопала ладошками по груди Сергея.

– Позвоним отсюда. – Медведев все-таки дошел до тумбочки и вытащил свое богатство – коленкоровую папку с завязками. – Можем чаю или кофе попить. – Губы еще хранили тепло ее поцелуя. – Я тебе сейчас свои фотографии покажу… – Медведев вытряс из папки ксерокопии фотографий. Мелькнула карточка юноши в форме гимназиста, семейный снимок с потертыми краями и цифрами в кружочках над головами… – Смотри, а я пока сбегаю на кухню. Тебе чай или кофе?

– Чай.

– Мы можем на террасе. Будет готово, я зайду или позвоню.

…Когда он поднялся в номер, чтобы доложить о готовности чая, Оксана сидела на кровати и, казалось, готовилась расплакаться. Рядом стоял телефонный аппарат. Она подняла глаза, и Медведев прочитал в них растерянность, досаду, смятение и еще черт знает что, отчего ему сделалось тревожно и неуютно, и он понял, что чашки с чаем, которые он вынес на террасу, будут медленно исходить паром, пока не остынут в забытьи.

– Ты маме звонила?

Оксана всхлипнула и вытащила из сумочки платок.

– Нет. – Она медленно и печально помотала головой. – С твоей женой разговаривала… Я же думала, это ты звонишь… Какая я дура!.. – Она стала вытирать слезы. – Звонит телефон. Я снимаю трубку: «Сережа?» Смотрю, там тишина такая задумчивая. Я алёкнула два раза. Вдруг женский голос: «Будьте любезны Сергея Михайловича». Мне бы, дуре, сказать, что не туда попали, а я сказала, что ты скоро подойдешь. Она и говорит: «Я жена Сергея Михайловича, а с кем я разговариваю?» Я и призналась, что сестра, мы, дескать, случайно познакомились. «А что вы в его номере делаете?» – спрашивает. «Жду его, он на кухню за чаем пошел. Мы тут архивы разбираем, фотографии смотрим…» – «Ну что же, – говорит, – желаю вам добрых родственных отношений. Спокойной ночи». Господи, какая я дура… Представляю, что она сейчас там думает…

Медведев прошелся по комнате, сел в кресло и несколько раз быстро провел рукой по волосам, взъерошивая ежик.

– Ну ничего, ничего… Что-нибудь придумаем… Это я виноват. Ты же правду сказала.

Он быстро представил себе Настю, ее хмурое лицо, представил, как она ходит по квартире, воображая бог знает что, вот она заперлась в своей комнате, достала из заначки сигарету, курит, возмущенно крутит головой: «Нормально! Поехал роман писать!»; рядом, понуро опустив голову и прижав уши, сидит Альма, сын собирается идти провожать приятелей, ткнулся в запертую дверь: «Ма, я пошел!» – «Только не поздно! Слышишь?» – «Слышу!», кончик сигареты подрагивает, Настя невидящими глазами смотрит в телевизор… Но тут же воображение услужливо подсказало другую картину – Настя ходит по квартире и злорадно думает: «Да он, оказывается, блядун!.. Правильно я ему рога наставила, и еще наставлю, нечего мне, как дуре, дома сидеть». И она торжествует: «Посмотрим, что ты будешь лепетать со своей сестричкой. Я-то все по-умному сделала – свидетелей нет…» Но вот она закуривает, смотрит в окно и ревностно думает: «А ведь сколько лет я ему верила, дура…»

– Она сказала, что желает нам добрых родственных отношений, – продолжала травить себя воспоминаниями Оксана. – О, господи! На пустом месте!..

– Не горюй. – Сергей подсел к Оксане и погладил ее по спине. – Сейчас маме твоей позвоним, все выясним. Все образуется. Вытирай слезы и звони…

– А ты Насте позвонить не хочешь? – Оксана хлюпнула носом и тревожно посмотрела на него. – Я пока выйду, прогуляюсь…

– Нет, пока не буду. – Медведев помотал головой. Он сидел, сцепив ладони. Разговор с Настей грозил принять совсем иной оборот, нежели он выстраивал недавно в своем воображении. Не больно-то теперь позадаешь вопросы – где была и почему не предупредила. Спрос будет с него, если с ним вообще захотят разговаривать… Какой он дурак, ведь Джордж предупреждал, что звенел телефон! Неужели не мог просчитать эту ситуацию! Медведев поднялся и вернул телефон на холодильник.

– Сережа, давай, я билет поменяю и с тобой в Петербург полечу, все ей объясню по-женски. Она мне поверит!.. Я серьезно!

– Давай-ка маменьке твоей позвоним. – Медведев поднес к глазам буклет Центра, выискивая среди муравьиных абзацев греческих букв английский текст – порядок выхода в международную телефонную сеть.

– А тут что, бесплатно?

– Потом узнаем. Ага, нашел! Набирай: сначала девятка – гудок…

– Подожди, я в порядок себя приведу. – Оксана зажгла свет в ванной. – Мамусик почувствует, что я не в форме.

Медведев подошел к открытому окну, глубоко вздохнул несколько раз и принял решение: с Настей он будет говорить только после звонка на кладбище! Пусть эта заноза живет до утра, утром все выяснится. Точка. И не думать больше об этом. …

…Мамусик, мамочка, Тамара Николаевна была на связи и говорила взволнованно – Медведев по настоянию Оксаны слушал ее голос из неплотно прижатой трубки: «…Доченька, а он не аферист какой-нибудь? Зачем ему твой прадедушка? Будь осторожна, доченька…»

– Хорошо, хорошо, не волнуйся. – Глаза Оксаны излучали мед, солнце, радость. – Так как звали прадедушку?

– Вот, «Выпись из метрической книги» называется. Мы же когда сюда переезжали, я все бабушкины документы забрала, – дребезжал в трубке голос. – Читаю: «Крещен младенец в православной вере… Восприемники…»

Оксана кивала: «Ага, ага», Медведев, склонив голову к трубке, замер.

– Сейчас, сейчас… Вот оно… «У Фомы Медведичовского и его законной жены Анны родился сын, наречен Павлом…»

Что за чушь! Павел Фомич Медведичовский! Откуда такой?

– «Отец – из потомственных дворян Могилевской губернии… мать – мещанка».

– Из дворян? Так это правда?

– А я тебе говорила, – торжествующе напомнил голос. – Что-нибудь еще прочитать?

Оксана тревожно вскинула глаза на Медведева, он помотал головой: «Может быть, потом…»

– Нет, мамусик, все. Целую…

Они не были троюродными братом и сестрой… Неведомый Медведеву Павел Фомич появился на генеалогическом горизонте, лишил его понятного родства с Оксаной, осложнил оправдательную базу и загадал кучу загадок…

Медведев, скрестив на груди руки, задумчиво стоял перед схемой – откуда взялась ветвь Фомы Медведичовского и куда ее прилепить? Оксана, теребя пальчиком губы, осторожно оглядывала клеточку за клеточкой, в которых замерли ее возможные двоюродные прабабушки и прадедушки, и касалась рукой плеча несостоявшегося брата: «А может, просто однофамильцы?..» – «Нет, – упрямо мотал головой Медведев, – мы найдем твоему пращуру место. Из дворян Могилевской губернии! Это не просто тепло, это горячо! Он наш! И ты наша! Я уверен! Вернусь и посмотрю в архиве книгу сопричислений по Могилевской губернии!» Он вытаскивал из папки чистый лист бумаги и рисовал восходящую от Оксаны и ее детей ветвь родового древа – мать, отец, дед, бабка, прадед, прабабка… «Найдем! Вернешься – вышлешь мне копии всех метрик, и разберемся. Может быть, ты окажешься моей семиюродной тетей или племянницей?» – «Ох ты, дядюшка какой выискался. – Оксана прижалась к нему боком и обхватила за шею. – Надеюсь, жена к племяннице ревновать не будет?» – Она чмокнула его в ухо, в щеку, и еще раз в ухо, пока Медведев не поймал ее губы…

На этот раз строгие судьи штата Мэриленд были бы единодушны: «Виновны!»

Они вошли в холл и сразу повернули в музыкальный салон – бежевый палас плавно разбежался к мраморным стенам. На диванах из бледно-кофейной кожи замерли люди с бокалами в руках. И среди кремовых штор, тускло блестящих поручней, шоколадной стойки бара, золотых конусов света, бронзовых вензелей на дверях ресторана – среди этого соединения роскоши и мраморно-пушистого уюта жила и двигалась музыка – бодрая, чуть печальная, пронзительная и стремительная, в ней слышались голоса птиц, шум вскипающего моря, шелест деревьев, измена любимой, грусть расставания, виделся черный бархат южного неба, выпавший снег на старом кладбище, музыка звала куда-то и останавливала, приглашала забыться, не спешить, все придет в свое время, обещала музыка… – То бегал сотнями пальцев по клавишам пианист в брусничном пиджаке – его смуглое лицо в венке из длинных волос отражалось в черной крышке рояля.

На них оборачивались. Оксана взяла его за руку и крадучись, как идут к своим местам опоздавшие зрители в театре, подвела к мягко светящейся стойке баре. Бармен, родной брат Челентано, одарил Оксану скользкой улыбкой, кивнул, откупорил шампанское и налил в три фужера. «Немного солнца в холодной воде, черт, что я несу, нет, пить я не буду, хоть расстреливай…»

Рояль затих – так затихает гром в степи, над которой уже выглянуло солнце. Зааплодировали, поднялись, зашуршали одеждами, к Оксане быстро шел упитанный юноша, тревожно хлопая ресницами, но, заметив Медведева, замедлил шаг и изменил траекторию, маэстро в брусничном пиджаке и черной рубашке стоял, склонив голову перед аплодирующей публикой. Оксана подхватила два фужера, указала глазами на третий, стоящий на стойке: «Бери, пойдем поблагодарим». – «Я пить не буду!» – «Хотя бы пригуби, бери же…», и они подошли к исполнителю – он ждал их. «Что ты стоишь, будто кол проглотил, русского мужика не видел? Мы тебя не бить, а поздравлять идем». Оксана протянула ему фужер, он поцеловал ей мизинец, она что-то сказала негромко и дождалась, пока Сергей Михайлович проберется через публику. «Это было прекрасно! – кивнул Медведев, вставая рядом с Оксаной и ощущая устремленные на них со всех сторон взгляды. – Слушая вашу музыку, я словно прочитал целый роман. Ваше здоровье! Успехов!» – «Вы музыкант?» – «Нет, он русский писатель, – ответила, смеясь, Оксана и положила руку Медведеву на плечо, прильнула к нему боком. – Он живет здесь в писательском Центре ЮНЕСКО…» – «Угу, угу, – неохотно покивал маэстро и пригубил шампанское. – Я знаю это место. Президент Центра Костас Скандалидис – мой друг. Вы его знаете?» Медведев тоже пригубил колючую жидкость и кивнул: «Да, мы знакомы». – «О’ кей!», – как бы подводя черту случайному знакомству, бодро произнес музыкант и перевел взгляд на Оксану. Его взгляд не оставлял сомнений, что видит он только ее, обращается только к ней и остальных его слова не касаются.

«Когда вы сможете послушать пьесу, которую я посвятил вам? Может быть завтра, у меня на вилле? У меня прекрасный итальянский рояль. Я повезу вас на своем новом «порше», мы доедем быстро. Потом мы пообедаем и вернемся в отель». «Спасибо, – безмятежно рассмеялась Оксана и подняла лицо к Сергею. – Но завтра мы с Сергеем едем на экскурсию в Линдос, а потом будет писательский ужин в рыбном ресторане».

«Линдос не завтра, а послезавтра, но все правильно».

Она неожиданно чмокнула его в шею и погладила по голове: «Терпи, терпи». Медведев приобнял ее и похлопал по спине.

Люди разбредались из холла, уверенные, что подсмотрели чужую тайну – первая леди отеля сделала свой выбор. Наверное, он сказочно богат, если позволяет себе простую одежду на музыкальных вечерах…

Остаток вечера провели в баре. Оксана азартно повела плечами: «Дворяне обычно охо-хо! Любили развернуться! – и оглянулась на бармена. – Шампанского!» Она пела за роялем «Очи черные», подыгрывала Медведеву – он басил, притоптывая ногой: «С боем взяли город Брест, город весь прошли…» Шипело шампанское, на тарелках появлялись и исчезали бутерброды с икрой – их весело приносили официанты, маэстро, скинув брусничный пиджак, играл нечто невообразимое – очевидно, хоронил свои надежды, отчего жидкая, но дружная толпа ночных обитателей бара немного пришла в уныние, которое, впрочем, развеялось, как только за рояль вновь села Оксана и завела сильным мягким и высоким голосом «Подмосковные вечера». Танцевали. «Да чтоб я свою дворянскую кровь какому-то вшивому Розалису подарила! – восклицала Оксана и припадала к груди Медведева. – Ни за что! Правда, Сережа?» У Медведева почему-то брали автографы, и метрдотель попросил сделать памятную запись в массивной гостевой книге, что он и исполнил, нарисовав шпиль Петропавловки и Акрополь Родоса, соединенные струящейся надписью «Friendship!» (стр. 48 гостевой книги отеля «Медитерранеан» за декабрь 199… года.). Вспыхивали блицы фотоаппаратов. Медведев пил лишь минеральную воду и, подыгрывая толпе, изображал пьяного медведя и плясал вприсядку.

Досталось выпить и озябшим рыбакам на темном молу, и случайной паре англичан, возвращавшейся с прогулки. В честь последних Оксана исполнила «Geаrl», обратив лицо к темному морю и сорвав едва слышимый на берегу аплодисмент.

У отпертой двери номера Оксана положила ему на плечи руки и посмотрела длинным тягучим взглядом: «Ты хочешь зайти?» – «Да, – кивнул Медведев и помолчал, не отводя взгляда. – Но не зайду. Ты же знаешь… Сокровища покупаются целиком». Она привстала на цыпочки и с грустной улыбкой чмокнула его в подбородок: «Спокойной ночи».

«Только ни с кем не разговаривай, – напомнил ей вслед Медведев, – даже с таксистами!» – «Ладно». – Она засмеялась и поспешно хрустнула замком.

Портье делал вид, что не замечает выходящего из лифта Медведева, – опустив голову, деловито раскладывал бумажки.

Медведев сел за руль и медленно покатил по пустой набережной. Он неспешно проехал мимо холма Монте-Смит, где за деревьями угадывалась подсветка Центра, и медленно двинул машину по шоссе, вдоль темнеющего справа моря. Со стороны могло показаться, что автомобиль везет мрачный груз под покровом ночи или ждет с моря сигнала контрабандистов. Пару раз он съезжал на плотную хрусткую гальку, клацала дверца, и у темной воды долго светился огонек сигареты. Голубой «форд-скорпио» проехал по извилистому шоссе несколько километров, сделал разворот и помчался, набирая скорость, обратно, пока не взлетел узкой улочкой к вершине уснувшего холма.

Глава 9

В десять часов утра следующего дня Медведев спустился в столовую, набрал номер сотового телефона могильщика Бори, ему ответил хриплый мужской голос, он представился, напомнил о себе и коротко, без объяснений, изложил свою просьбу. Боря сказал, что на кладбище он появится к обеду, но в просьбе не отказал и удивления не выказал. «Во сколько мне вам позвонить?» – осведомился Медведев. «Звоните к часу», – был ответ.

Медведев вышел с чашкой кофе на террасу. Болела голова, словно вчера было выпито, и немало. По лестнице спускался Джордж, шлепая тапочками и улыбаясь: «Монинг!» Короткая седая стрижка, румяное лицо, голубые глаза потомка римских легионеров, крепкое рукопожатие гимнаста. Он стал как родной за эти две недели. И прекрасное чувство профессионального братства – мы пишем на разных языках, мы, может быть, никогда не прочтем друг друга, но мы знаем, что такое быть писателем, быть частью своего народа и быть чуть над ним, чуть в стороне, описывая его боль, радости, страхи, любовь, горе, возвышение и унижение, смех и слезы… Нас немного на земле, и мы всегда поймем друг друга… Медведев почувствовал, как его потянуло к Джорджу, словно это старший брат спускался по лестнице – сейчас он посмеется над твоими нелепицами и даст совет.

– Как вино, Джордж? Удалась ли проба?

– О-о, – Джордж сделал зверское лицо. – Терибл! Ужасно! – Он прихрамывал.

Из арки вышли лохматый Спирос, будто ночевал в старом флигеле на развороченных полах, и Елена, чистенькая, дружелюбная, засветившаяся улыбкой. Елена отщебетала приветствия, сказала, что сейчас посмотрит для Серджио и-мейлы на компьютере, стала подниматься по лесенке в офис. Спирос остановился.

– Завтра в десять часов будет автобус, – начальственным голосом напомнил он. – Поедем в Линдос. Потом обед в ресторане. О’кей?

– О’кей, – сказал Джордж, стараясь не хромать.

– Сколько часов будет продолжаться поездка? – поинтересовался Медведев.

– Сколько захотим, – Спирос по-хозяйски глянул на чашку с дымящимся кофе, поставленную на парапет ограждения. – Автобус будет стоять вон там на холме. Я тоже поеду с вами.

«Пухлый задастый мальчик, выросший в тепле и уюте. Самые сильные ощущения – разбитый в детской драке нос, падение в воду с волнолома, амурные похождения и поездка в Париж, где негры сперли у него сумку… Он ни в чем не виноват передо мною, такова жизнь…»

– Это не воздух, – сказал, посапывая, Джордж. – Это амброзия! Божественное и дьявольское место одновременно! Фантастика!

Он принес себе кофе и большую бутылку тоника из номера.

– Фантастическое место, – бормотал он, освежая себя и Медведева горьковатым шипучим напитком. Из кремовых шортов торчали мускулистые загорелые ноги. Джордж попытался присесть и поморщился. – Потянул массалз, мышцы… Эти собаки… Но вино было хорошее, очень хорошее…

По лесенке, как всегда вприпрыжку, спустилась Лайла. Не хватало толстячка Ларса.

Она весело поприветствовала коллег, назвав их джентльменами, и спросила Джорджа, не передумал ли он прокатить ее ночью на автомобиле по всему острову.

– О, да-да! – смущенно засмеялся Джордж. – Я был пьян, но помню. Завтра поедем в Линдос. Вы поедете?

– А вы? – игриво спросила Лайла.

– О, да! Я собираюсь.

– Тогда и я поеду. – Лайла отцепила велосипед и, махнув длинной ногой, обтянутой цветастыми лосинами, оказалась в седле. – Спирос сказал, что будет обед в рыбном ресторане. В честь Сергея, который скоро уезжает… Как Оксана? – Она повернула голову к Медведеву и смотрела вежливо, учтиво и внимательно, словно Оксана была ее близкой подругой.

– Благодарю, хорошо, – кивнул Медведев с улыбкой.

– Оксана – героиня его рассказа, – встрял Джордж. – Сергей пишет о ней рассказ….

– О, да, я так и предполагала, – светски улыбнулась Лайла, и Медведев подумал, что не такая уж она и страшная, не такая засушенная, в ней есть понимание людей, и сейчас она, как подруга их жен, дает мужчинам маленькую взбучку, пусть и тихо, спокойно, но дает: «Ишь, как вы тут без жен оторвались!» – читалось в ее ироничном взгляде. – Хорошего вам дня, джентльмены! Бай! – Она укатила, назидательно сверкнув велосипедными спицами.

– Бай, бай, – повторил Джордж, глядя на море. – Байсикл… Я раньше тоже занимался велосипедом. Гонки с лидером. – Он потер лоб и вспомнил: – Вино было прекрасное! Но много пил. Болит голова…

– Может быть, водки? – предложил Медведев. – У меня есть…

– Бум-бум-бум… – Джордж задумался, опохмеляться ли ему. – Бум-бум-бум. Я давно не пил русскую водку.

– Пятьдесят граммов, – соблазнительно подсказал Медведев. – С тоником. Сразу станет легче. Холодная…

Джордж изобразил на лице отвращение, словно водка уже попала к нему в рот; но вот он мысленно проглотил ее и согласился:

– Чуть-чуть… – Он хлопнул коллегу по плечу и рассмеялся. – Мало-мало…

Медведев понимал, что обрекает себя на чужие истории, разговор, но мужская солидарность взяла верх.

Он принес мигом запотевшую бутылку «Столичной» и поставил на парапет. Джордж притащил с кухни чистые стаканчики и чашку с кофе.

– Как Оксана? – негромко спросил он, глядя, как Медведев сворачивает винтовую пробку. – Как вчерашний вечер?

– О’кей, – Медведев решил не вдаваться в подробности. – Все хорошо. Мы немножко погуляли.

– Голова болит? – Джордж принял стакан и долил в него тоник.

– Мы же, русские люди, вообще не пьем. – Медведев завернул пробку и весело глянул на Джорджа. – Это наша национальная особенность. Вы разве не знали?

– О, да! – прохохотал Джордж, закидывая назад голову, но тут же схватился за затылок и поморщился. – О, дьявол! Болит, собака… Я знаю, что русские люди очень не любят водку.

– Ваше здоровье, Джордж! – Медведев поднял стакан с тоником.

Они выпили – каждый свое – и, поставив стаканы, дружно обернулись: мягко клацнул замок, и на террасу вышел Ларс с пластмассовым креслом в руках. Он нес его, подняв над головой, словно собирался швырнуть с обрыва, и тихо бормотал – то ли ушибся, протискиваясь в двери, то ли опробовал на слух родившиеся стихи.

Заметив коллег, Ларс опустил кресло (теперь он волок его за спинку, как мешок), по-детски улыбнулся и залопотал быстро и стремительно: приветствия, рассуждения о доброй погоде и радостные комментарии по поводу неожиданной встречи вылетали из него, как из пулемета. Ответный огонь был открыт одиночными выстрелами:

– Как дела, Ларс! Вы отлично выглядите!

– Вы едете с нами в Линдос?

– Присоединяйтесь! Мы завтракаем водкой и кофе!

– О, водка! О, Линдос! – восторженно отстреливался Ларс, выглядывая, куда бы поставить кресло. – Много работаю! Детский журнал ждет от меня серию экологических стихов! Сегодня я должен посылать и-мейл! Сейчас я принесу еще кресла! Много кресел! Будем сидеть!

Джордж указал ему пальцем место для кресла, и Ларс стукнул им об пол:

– Спасибо! – Он перевел дух, будто тащил кресло с другого конца острова.

Джорджу и Медведеву пришлось перейти на английский. Ларс торопливо бросился к дверям.

– Возьмите стакан! – крикнул вслед Джордж.

– О, е, стакан! – вскинул руки Ларс и пообещал, держа их над головой, словно сдавался: – У меня есть шведская рыба! Сейчас буду брать!

Сервировка была проста, но изысканна – на мраморной поверхности ограждения сверкали розовые ломти шведского лосося, белел сквозь пластик греческий хлеб, искрилась капельками росы бутылка русской водки, в чашках дымился бразильский кофе и не имеющий национальности тоник в пластиковой упаковке, которую и бутылкой не назовешь, пускал пузырьки, при взгляде на которые вспоминался аквариум с рыбками. Джордж быстро расставил кресла полукругом. Медведев налил коллегам водки, себе – тоника и вознес стаканчик:

– За женщину, в которую мы влюблены и которой стараемся не изменять! За госпожу Литературу!

– О, да! – Джордж выпил и выдохнул. – Жена может простить измену, литература никогда не прощает!

Ларс закивал, захохотал, покраснел.

Шелест пальмы над головой и ослепительный блеск моря навевали успокоительную мысль, что сидеть на террасе можно вечно – этот древний холм с портиком акрополя и маслиновой рощей невдалеке простоит еще тысячу лет, это море будет вечно блистать, а солнце светить, крепкая бетонная терраса всегда будет рада гостям, на ее мраморном ограждении всегда будут стоять напитки и закуска, а собеседники – милые, добрые люди – не избудут во веки веков, как и сам Медведев, ждущий теперь тринадцати часов по московскому времени…

Они заговорили об отношениях правительств своих стран к писателям – Ларс уверял, что в Швеции писатель может жить, и не выдавая на-гора километры строк – правительство дает стипендии и субсидии, понимая, что литература – занятие не коммерческое; Медведев перечислял, что мог в советское время позволить себе средний писатель на гонорар от книги: дачу, машину и безбедное существование до следующей книги. Ларс изумленно вскидывал брови, Джордж кивал, подтверждая, что так было и в Румынии при Чаушеску.

– Но так было раньше! – поднимал палец Медведев, давая понять, что он еще не закончил. – Сейчас книги стали дороже, но писатели бедней! На гонорар от повести, напечатанной в журнале, можно прожить десять дней!..

– Десять? – с ужасом в глазах уточнял Ларс.

– Десять! – кивал Медведев. – А как жить остальные триста пятьдесят пять дней? Мы с вами знаем, что невозможно полноценно писать и каждый день ходить на работу. В определенном возрасте работа не помогает писателю, она висит, как тяжелый груз на ногах или наручники на руках. Писатель должен быть свободен материально! – Коллеги кивали. – Писатели стоят в начале длинного денежного конвейера, – говорил Медведев. – Они дают работу целым отраслям, – он начинал загибать пальцы, – лесорубам, бумажным фабрикам, типографиям, издательским домам, литературным критикам, книжным торговцам, но получают за свой труд, – он показал собравшимся кончик своего мизинца, – меньше продавца в книжном магазине! Я – издатель, но в первую очередь – писатель! Я мечтаю призвать русских писателей не отдавать рукописи в издательства в течение года! Если мне удастся, я организую в России стачку писателей…

– О, да, критики! – сказал Джордж, готовясь закусить шведским лососем. – Они ничего не пишут, только критикуют, но получают хорошие деньги. И на них никогда не угодишь.

Потоптав немного критиков, писательская компания двинулась дальше. Выпивая и закусывая, быстро надавала пинков масскультуре, газетам, телевидению, Интернету, где висят ворованные у писателей тексты, дала тумака обывателю, закатила оплеуху яйцеголовым умникам и готовилась перейти к скользкой теме мировой политики, но на террасу бочком, с сигаретой в руке осторожно выглянула Анатолия, словно у нее стоял на огне суп и она опасалась, что он убежит.

– Охо! – махнул рукой Ларс. – Иди сюда! Мы пьем водку! Будем есть шведскую рыбу!

Анатолия, держа сигарету у лица и щурясь по обыкновению от табачного дыма, направилась к компании. И по тому, как она шла, покачивая бедрами, как с улыбкой оглядела мужчин, мгновенно сделалось ясно, что она человек бывалый и ее не застанешь врасплох шуточкой, щипком или предложением выпить водки; более того, по мере ее приближения становилось очевидным следующее: в молодости она была красавицей, и мужчины сходили по ней с ума; она знает себе цену; умеет держаться в любом обществе; в ней намешена кровь Европы и Азии; и при случае Анатолия сможет за себя постоять, а сейчас она позволит мужчинам поухаживать за собой, пошутит, выпьет водки и вернется к своим обязанностям менеджера по хозяйству. В ней было что-то и от портовской шлюхи, и от королевы.

«О, Ларс! О, Джорджио! О, Серджио!» – приветствовала Анатолия компанию, и все трое мужчин вскочили, уступая ей место. «Но, но, но», – отвергла их предложения Анатолия и бочком села на парапет, игриво покачивая ногой и опираясь на выставленную сзади руку, отчего вся композиция – усевшиеся полукругом мужчины и контур женщины на фоне моря – приобрела романтический оттенок. Два прозаика и один поэт, задрав головы, смотрели на свою музу. Да, умела Анатолия вписаться в компанию. Джордж, прихрамывая, сбегал на кухню и принес чистый стакан, который вручил Анатолии с торжественностью кубка. Анатолия выпила и откинула назад голову, как бы любуясь небом и в то же время демонстрируя свои формы и профиль. Ларс поднес ей бутерброд с лососем, и она принялась жевать, встряхивая кудрями и смахивая с подбородка крошки.

«О, да, женщины!..» – воскликнул Джордж и хотел, по-видимому, поделиться своими наблюдениями за прекрасным полом, но Ларс неожиданно икнул, извинился и сказал, мечтательно глядя в небо: «Социализм – это хорошо. Икк… прошу прощения». Так несмышленый мальчуган сообщает публике, что король-то голый. Сентенция была высказана столь мечтательно и не к месту, что Джордж, забыв о женщинах, склонил голову набок, как бы подкручиваясь под сидящего напротив Ларса, и спросил негромко: «Почему, Ларс?»

– Социализм – это хорошо, – повторил малыш Ларс, продолжая улыбаться в небо. – При социализме, – тут он сложил пальчики пирамидой, – у всех есть работа. При социализме писатель пишет не о том, что ниже пояса, а о том, что выше. Он пишет для общества, а не для толпы…

– Что же вам мешает писать для общества при капитализме? – Джордж наклонил голову в другую сторону. – И о том, что выше пояса? – Он чиркнул себя ладонью по брючному ремню и устремил руку вверх.

– Ничто не мешает. – Ларс смотрел почему-то на Анатолию, которая дожевывала бутерброд. – Но при социализме писать лучше, – беззаботно сообщил он.

Джордж, похоже, собирался плюнуть на загадочные рассуждения шведа – мало ли, как на кого действует алкоголь, – и вернуться к теме женщин, но Анатолия сказала неожиданно и просто, как давно для себя решенное: «Социализм – лучше, чем капитализм», – и отряхнула руки от хлебных крошек.

Джордж, не понимая, к чему идет разговор, недоуменно пожал плечами. Медведев, закинув назад голову, внимательно следил за Анатолией.

– При капитализме только и слышишь, – продолжила Анатолия, – «деньги, деньги, деньги». – Она потерла палец о палец. – А при социализме главное – человек! Не-ет… – сказала она протяжно и поводила головой, отрицая капитализм: – Социализм лучше… Коммунизм плохо, – тут она сделала гримасу и, как бы извиняясь, взглянула на Медведева, – а социализм – оо-очень хорошо.

Джордж, как истинный человековед, раздумчиво покрутил головой – не простые пошли разговоры, ох, не простые…

– Джордж! – неожиданно для самого себя сказал Медведев и поднял указательный палец. – Джордж, как вы думаете, если бы СССР и страны общего коммунистического лагеря построили социализм, это понравилось бы Америке?

– Я не знаю, – весело пожал плечами Джордж. – Я не американец, я румын. Думаю, не понравилось бы. Но хорошо ли было людям при социализме? Вам? Мне?

– А вы допускаете, что Америка имела с СССР холодную войну за первенство в мире? И это была война идей – в первую очередь!

– О, да, – кивнул Джордж. – Это широко известно! Конечно!

– И вам, конечно, известно, что мы проиграли эту войну?

– Это был не проигрыш! – не согласился Джордж. – Это была конвергенция! И разрушение тирании, империи!

– О’кей! – кивнул Медведев. – Итак, одна империя разрушила другую. Это не я сказал, это вы сказали! – Он уточняюще поднял палец. – Что это значит для побежденных? Это означает… – Медведев услышал, как в его номере звенит телефон, выставленный к окну. – Извините…

Он взлетел по бетонным ступеням, с хрустом отпер дверь… «Алле!»

– Ну, что делаешь? – вместо приветствия тяжелым голосом спросила Настя.

Медведев глянул на часы: до звонка на кладбище уйма времени. Как разговаривать? О чем? Оправдываться? Расспрашивать о вчерашнем?

– У нас сейчас семинар по европейской литературе и философии переходного периода, – брякнул Медведев. – Я случайно заскочил. За тезисами. Закончится часа через два. Я тебе перезвоню…

– Ну-ну… – сказала Настя.

За окном хохотала Анатолия – Джордж показывал гимнастический трюк с использованием бутылки. Медведев задвинул раму.

– У вас все в порядке? – Медведев изображал торопливость, порыв к трибуне, нацеленность на доклад.

– У нас? – со значением переспросила Настя. – У нас-то все в порядке… Ладно, пока…

Медведев положил трубку, постоял у окна, хотел было плюнуть на диспут и сесть писать в дневник, но спустился на террасу.

– Каждый гражданин своей страны должен быть националистом! – возвещал Джордж. – Но национализм бывает агрессивный и конструктивный. Вот Ларс! – он показал на Ларса. – Он любит свою Швецию и хочет сделать ее лучше. Он никому не навязывает свою модель шведского социализма. Так, Ларс? Или Анатолия. – Джордж, как конферансье, плавно взмахнул рукой, представляя публике сестру-хозяйку. – Вы любите Грецию, Анатолия?

Анатолия, словно ее и впрямь вызвали на сцену, смущенно заулыбалась:

– Да, я люблю Грецию, люблю прекрасный Родос. – Она спрыгнула с парапета и оправила сзади брюки. – Но мне надо идти работать. Спасибо! – Она сделала компании ручкой и скрылась в дверях флигеля.

– Я не политик, – признался Ларс и посмотрел на Медведева. – Но мне интересно, что вы сейчас возводите в России? Социализм, капитализм? У вашего правительства есть чертежи?

– У нас нет правительства, – тихо признался Медведев. Он подумал, что пора бы позвонить Оксане, если она сама не звонит. Как она себя чувствует после вчерашнего?

– Но у вас есть президент, – напомнил Ларс. – Странный господин, но он – ваш президент! Вы его избирали. Народ его понимает?

– Ларс, это долгий разговор, – мягко сказал Медведев. – Надо очень много водки и времени… – Он задумчиво почесал переносицу. – Я бывал в Швеции, это хорошая, уютная страна. Шведы – отличные парни. Шведский хоккей – класс! «Вольво», у меня была «вольво», – это класс! Пёр Лагерквист, Тувви Янсон – я издавал их – это класс!

– У нас не так все просто и хорошо. – Ларс налил себе водки и выпил. – Есть проблемы…

– А у кого их нет? Нет проблем только на кладбище… – Медведев подумал, что его проблемы сейчас именно там – найдутся Настины следы на снегу или нет…

Джордж обескуражено посмотрел на быстро пустеющую бутылку и подозрительно глянул на Ларса, закинувшего ножку на ножку. «Кто, в конце концов, опохмеляется? – прочитал Медведев на его румяном лице. – Или у шведов так принято – без тоста, в одиночку?»

– В Швеции много проблем, – озабоченно продолжал Ларс. – Например, экология. Очень много плохой рыбы – химия.

Медведев посидел, дослушивая рассуждения Ларса о ядовитой рыбе в Балтийском море, и поднялся: «Как себя чувствуете, Джордж?» – «Отлично! Никогда не чувствовал себя лучше! Готов к новым интересным делам!» – «Я мог бы и не спрашивать, вы отлично выглядите! Всем спасибо за компанию. До свидания!» – Медведев подхватил свое кресло и поклонился.

…Оксана радостно вопила из трубки: «Ты не представляешь, что сейчас было! Приходил Розалис, стоял в коридоре на коленях – я его дальше не пустила. Я ему высказала все, что о нем думаю…» Что думала Оксана о Розалисе, Медведев хорошо знал. Но Оксане хотелось передать разговор в лицах. Медведев выслушал его, мотая головой и тихо посмеиваясь. «Так и сказала: «Пошел на хрен со своими цветами»?» – «Так и сказала! А что ты думаешь, я с ним церемониться буду? Пнула эти паршивые цветы и закрыла дверь. Через пять минут выглянула – ни его, ни цветов. Забрал – наверное, жалко стало. Букет с ребенка ростом, представляешь? А ты чем занимался? Что-то голос грустный. Жене позвонил?» – «Нет. Попозже позвоню». – «Имей в виду, если она тебе не поверит, я билет в Афинах сдам и с тобой полечу. Я серьезно. Я виновата, я все и исправлю! Не хватало, чтобы у тебя из-за меня были проблемы. Я этого не допущу».

Они договорились созвониться чуть позднее, быть может, сходят прогуляться.

…Кладбищенский телефон ответил сразу, оказалось, что Борис Михайлович вышел на участок. Медведев не удержался – набрал номер сотового и услышал спокойный, приятный баритон: «Слушаю вас… А, это вы! Я как раз подхожу к захоронению. – Медведев слышал, как ритмично дышит идущий по снегу человек, слышал, как он шмыгает носом. – Алёпины, правильно? Так… Подхожу, смотрю… Да, похоже, вчера кто-то был. Женские следы, гвоздички стоят, скамейка от снега расчищена. Похоже, что вчера. Все? «Спасибо» не булькает. Пока». Медведев положил трубку. Яркие солнечные лучи и ветерок безжалостно добивали клубы расплывшегося по комнате табачного дыма. Он осторожно взял с тумбочки образок Святой Блаженной Ксении Петербургской и чмокнул его.

…К телефону подошел сын.

– Привет, Родион. Позови быстренько маму.

– Сейчас…

– Настя?

– Слушаю тебя…

– Настя, я тебя люблю!

Молчание.

– Ты слышишь? Я тебя люблю, Настя.

– Ты за этим и звонишь?

– Да.

– А сестра где же?

– Я приеду и все объясню. Я люблю тебя!

– Можешь и сейчас объяснить… Сестра какая-то объявилась, – фыркнула Настя. – Что за сестра-то?

– Оказалась не сестра, просто из фамилии Медведичовских. Мы звонили ее маме в Чехию. Я люблю тебя…

– Это я уже слышала. А зачем ты ее в номер привел?

– Родовое древо смотрели… Сначала все сходилось, а потом разошлось. Я думал, я тебя потерял…

– Почему ты так подумал?

– Когда Родион сказал, что ты пошла на кладбище. Ты же не предупредила, что пойдешь… Я заревновал, закручинился, думал, у тебя любовник завелся…

– А сейчас так не думаешь?

– Нет. Я позвонил на кладбище Боре, он сходил, посмотрел следы.

– Идиот… Сам неизвестно с кем время проводит, а меня проверяет. Самый настоящий идиот…

– А чего ты вдруг подхватилась?

– А что, я не имею права к сестре на кладбище съездить? С тобой должна согласовывать?

– Не предупредила, я и заволновался…. Чего ты пошла-то?

– Сон приснился, я и пошла. Потом в Никольскую зашла, службу отстояла. За тебя, дурачка, молилась, чтобы вернулся живой-здоровый… А он с какими-то самозваными сестрами время проводит…

– Я люблю тебя, Настя… Приеду, все расскажу…

Глава 10

… декабря, понедельник, остров Родос.

Сегодня ездили на микроавтобусе в древний городок Линдос. Он стоит на берегу бухты, в которой в 43-году апостол Павел высадился с проповедью христианства.

Спирос, возглавлявший нашу поездку, сел на правах хозяина рядом с водителем, закурил и стал слушать греческую музыку из приемника. Лайла взяла с собой норвежскую подружку Марию с мужскими повадками, но добрыми карими глазами. Поначалу Мария была в черных очках и производила неприятное впечатление – узкое треугольное лицо, узкие губы, железное рукопожатие холодных пальцев, разведчица, да и только. Оказалось, велосипедистка, спортсменка и работник библиотеки норвежского консульства. Я сказал норвежской велосипедистке, что высоко ценю Гамсуна, в частности роман «Голод», а недавно ходили с женой на пьесу Ибсена «Призраки». Оксана села рядом со мной. Болтали о разном.

По дороге женщины заохали и попросили остановиться около красивого монастыря, лежащего в низинке от дороги. Белая колоколенка церкви утопала в зелени. Подъехали к воротам. Утреннее солнышко, тепло, гравийные дорожки, золотистые сосны, стриженые кусты, тишина, никого не видно.

Оксана юркнула в церквушку. Зашел и я. Резной деревянный иконостас шоколадного цвета. Прохладный полумрак. Оксана по-русски разговаривала со священником. Я поставил свечи и подошел к ним. Разговорились.

Отец Виктор – бывший русский моряк. По молодости влюбился в гречанку, сбежал в Афинах с корабля. Свадьба не состоялась – родители невесты были против, ушел в монастырь, дослужился до настоятеля церкви. Оксана попросила его продать ладан и елей, сказала, что живет в Чехии. Он послал хромоногого служку за ладаном. Мы вышли на улицу. Лайла и Мария нетерпеливо прохаживались у микроавтобуса с зачехленными фотоаппаратами – православная церковь не их конфессия. Спирос стоял рядом с водителем и зевал, не прикрывая рта. Джордж топтался рядом. Ларс с нами не поехал – он уже был в Линдосе.

Батюшка был широкоплеч, румян, космат, бородат, и опрятная черная ряса с серебряным крестом сидела на нем кителем. Он сказал, что плавал механиком в Черноморском пароходстве. Я сказал, что заканчивал Ленинградский институт водного транспорта. Батюшка посмотрел на меня с интересом:

– Плавал?

– Нет, судостроение-судоремонт.

– А я пять лет на сухогрузе отходил, – улыбнулся батюшка. – Сначала четвертый механик, король дерьма и пара, потом третьим…

Служка принес прозрачный пакетик с желтыми камушками ладана, и я сказал:

– Отец Виктор, подскажите, где добыть ветку грецкого ореха с плодами. Меня Виктор Конецкий, наш питерский писатель, просил. Может, слышали?

– Виктор Викторович? – батюшка сжал пальцами висящий на цепочке крест.

Я кивнул. Он прикрыл глаза и помолчал, сдерживая волнение.

– Етитская сила, прости меня, Господи!.. – Он возвел глаза к небу. – Мы же его книги до дыр зачитывали! А ты с ним знаком? – Он тревожно покосился на меня. – Как он поживает?

Я сказал, что Конецкий поживает по-всякому – годы и тяжелая служба дают о себе знать, но держится бодрячком, у него выходят книги, недавно справил семидесятилетие…

– Люблю! – Отец Виктор широко улыбнулся и по-простецки развел руки, словно хотел обнять писателя-мариниста. – Ой, люблю…

Я напомнил про орех, он что-то быстро сказал служке и тронул меня за рукав: «Пошли!»

Оксана пошла с нами, потянулись и Лайла с Марией.

Пока мы пробирались в дальний конец монастырского сада, отец Виктор объяснил, что грецкий орех уже уронил листву, плоды только в закромах и на базаре, но он пошлет любимому писателю ветку мироносного дерева – кипариса, которую освятит в своем храме. Пусть, дескать, эта ветвь будет с Виктором Викторовичем и в Новый год, и в Рождество, она придаст ему сил и здоровья.

Бывший моряк, а ныне настоятель монастыря остановился около зеленого колючего деревца с шишечками и принялся выбирать ветку.

Торопливо приковылял служка, протянул кривой садовый нож с костяной ручкой. Отец Виктор перекрестился, хыкнул, и раскидистая ветка, усыпанная бугристыми шишечками, оказалась в его руке.

– А еще одну можно? – забормотал я. – Нам бы в издательство, там писатели собираются…

Служка принялся замазывать земляной пылью смолистый срез у ствола.

– Во славу Божию! – Отец Виктор обошел деревце и с хрустом снял ветку поменьше. – Писатели – Божьи люди, как дети малые… Я и сам раньше в миру стишки кропал… Довезешь?..

Я уверенно кивнул, и Оксана попросила еще одну ветку, чтобы поставить у себя дома в Чехии. Она уже трогала веточку на соседнем дереве и любовно разглядывала шишечки.

– Женам нельзя, – сказал отец Виктор. – Это особое дерево.

– Я верующая, в церковь хожу…

– Не положено женам. Это мужское дерево.

Лайла с Марией прохаживались невдалеке и поглядывали в нашу сторону. Лайла пожимала плечами, Мария смотрела на часы.

Потом отец Виктор бормотал молитву перед алтарем, брызгал святой водой на ветви, махал кадилом, нетерпеливо сигналил автобус, и я думал о том, что недовольство попутчиков скоро забудется, но сделается доброе дело, и представлял, как обрадуются Виктор Викторович с Татьяной, когда я пройду по заснеженному двору и внесу в их квартиру на шестом этаже смолистую пахучую ветвь, и расскажу ее историю.

Отец Виктор расцеловал меня, перекрестил и сказал, что будет молиться за Виктора Конецкого, просил передать ему низкий поклон и привет от бывшего маримана. Я обещал. «Новых книг! Здоровья! Терпенья! Россия скоро поднимется!»

Мы сели в автобус и поехали. Я помахал ему из открытого окна.

Он стоял у ограды монастыря и крестил удаляющийся автобус. Я высунулся в окно. И когда мы стали уходить плавным поворотом за горушку, мне показалось, он смахнул слезы. А может, только показалось. Крепкий мужик…

Оксана убрала пакетик с ладаном в сумочку и пообещала отсыпать мне половину. Ладаном ее снабдили бесплатно.

Акрополь оказался закрыт – понедельник. Огромный город, отгороженный сетчатым забором, стоял на неприступной скале. Там было бы что посмотреть… Мы поднялись по стертым каменным ступеням на высоченную гору и сфотографировались на фоне исторической бухты.

Вяло пошли обратно. На склоне холма козы щипали чахлую зимнюю травку. Внизу, на берегу бухты, где апостол Павел высаживался с корабля, возились смуглые пацаны возле перевернутой лодки. Побродили по узким улочкам пустынного городка, и Спирос повез нас на обед в рыбный ресторанчик. Спирос гордо сказал, что дает обед в честь писателей и в связи с моим отъездом. У них так принято. Он натыкал в радиотелефоне номер и сообщил в ресторацию, что мы подъезжаем. Потом сообщил нам, что именно сообщил.

Застекленная терраса ресторанчика, блики солнца на голубой глади моря.

Принесли закуски – креветки, мидии, кальмары, щупальца осьминога, нарезанные кружочками, воду, вино. Мы с Джорджем и Оксаной сели рядом, и я предложил тост за духовное братство всех писателей, за всех нас, поблагодарил администрацию Центра за уют и гостеприимство. Произнес еще несколько тостов – корявых, но, как мне показалось, душевных. Джордж предложил выпить за дам. Шофер Манолис, как и я, пил воду, но встал вместе со всеми.

Спирос сидел развалясь, ковырял в зубах, смотрел барином. После закусок официант подкатил к столу огромную рыбу на блюде и замер, улыбаясь. Мы захлопали в ладоши. Защелкали фотоаппараты. Официант мгновенно раскромсал ее специальными ножами, и у каждого появилась тарелка белого парящего мяса. Я отговаривался от выпивки отсутствием русской водки – пью, дескать, только ее, и непременно большими стаканами. В крайнем случае – народный самогон.

Потом Спирос сходил на кухню, вернулся со счетом, небрежно швырнул его на стол и принялся громко объяснять Джорджу, каких сумасшедших денег стоил обед, который теперь оплатит писательский Центр. Он тыкал пальцем в счет и называл цену замечательной рыбы за килограмм. «Вот жлоб, – негромко сказала Оксана. – Как будто свои платит. Он, вообще, кто?» – «Администратор, бухгалтер…» – «Жлоб! Если надо, я за себя заплачу», – она полезла в сумочку. «Не надо, сиди спокойно».

Спирос продолжал дотюкиваться до Джорджа:

– На эти деньги в Румынии можно несколько месяцев жить, так, Джордж?

Джордж смущенно пожал плечами и, подумав, кивнул: «Да, пожалуй…»

Тут я не выдержал, влез в разговор и сказал, что в России золото стоит дешевле, чем эта рыба.

Мария и Лайла стали припоминать, что, где и сколько им приходилось платить за различные кушанья.

Спросили, сколько бы стоил подобный ланч на нашу компанию в России. Я сказал, что в России, в подобной деревенской таверне, обошелся бы долларов в 100–150. При этом нам бы еще играли на балалайках или гитарах. Лайла усомнилась, стала вспоминать, как они обедали в гранд-отеле «Европа» в Петербурге и сколько они заплатили. Я попросил не путать лучший отель Петербурга с прибрежным ресторанчиком в мертвый сезон.

Оксана извлекла из портмоне увесистую стопку долларов и прикинулась дурочкой: «Простите, вам, очевидно, не хватает? – она обращалась к Спиросу. – Сколько? Я заплачу».

Я мысленно аплодировал ей.

Спирос отгородился от денег рукой: «О’кей, о’кей, я заплатил». Он для убедительности помахал счетом.

«А о чем разговор?» – спросила Оксана.

Вопрос остался без ответа.

Я полез сравнивать цены на молоко, сигареты, бензин и т. п. Это после того, как Спирос высокомерно спросил Джорджа, сколько в среднем получают люди в Румынии.

«Сто долларов», – был ответ.

Я сказал, что у нас столько же. И привел цены на икру, хлеб и вино в драхмах… Спирос, похоже, не поверил, что банка икры в России стоит как пачка американских сигарет в Греции.

У меня бы такой Спирос вылетел с работы в тот же день… Еще бы и по морде схлопотал.

Мы с Оксаной извинились перед компанией и пошли побродить по бережку.

– Вообще-то здесь хорошо. – Оксана взяла меня под руку и оглянулась на террасу, где наши ели мороженое, на одноэтажные домики со ставнями-жалюзи. – Кажется, это мотель, – сказала она. – Здесь до города минут десять на такси.

Я промолчал, жмурясь от солнечных бликов на голубой воде. У мостков, забрызганных рыбной чешуей, поскрипывала лодка со спущенным парусом. На кольях сушились зеленые сети. Вдоль берега тянулась гряда кустов с синими трубочками цветов. Я представил, как возвращаюсь на террасу и говорю, чтобы нас не ждали – мы доберемся сами. Оксана скинула туфли и с ногами устроилась на лавочке, приложилась щекой к высокой спинке. Отойдя на несколько шагов, я с тупым усердием стал забрасывать в море камни.

На обратном пути Оксана показала мне недостроенную виллу невдалеке от дороги:

– Вот моя фазенда. Видишь?

– В каком смысле?

– Могла быть моей. Сюда он меня возил.

Я сказал, что вижу. Около строящегося дома белел строительный вагончик и трепыхалась пленка теплицы. Грядки, саженцы деревьев, виноград у бетонных столбиков.

«А сейчас покажу мою квартиру». Мы проехали с километр. «Вон там, у моря, трехэтажный дом, видишь? Весь третий этаж его… Окна на море. А вот отель, где он работает…» Мы проехали еще немного, и она просто, без злобы сказала: «Жмоты они все… Хорошо, что так получилось…»

Нас довезли до Центра. Водитель Манолис и ставший галантным Спирос повезли Оксану в ее пятизвездочный «Медитерранеан».

Мы с Джорджем пили кофе на кухне. Я видел, что Джордж взволнован инцидентом в ресторанчике, но старается не подавать виду. Он походил по кухне, попросил у меня сигарету, закурил, вновь походил и остановился.

– Спирос не джентльмен! – грустно сказал он.

– Не джентльмен, – согласился я по-английски. И добавил по-русски: – Он жлоб!

– Что есть «жлоб»?

– Ху… парень.

– Но он еще молод, – печально сказал Джордж, тоже по-русски.

Мы обнялись, и я пошел собирать чемодан.

В моей келье стоял смолистый запах кипариса. Я стал запаковывать чемодан. Ветки не хотели умещаться под крышкой, и я свернул их калачиком и уложил в пластиковые пакеты. Одна шишечка отвалилась и укатилась под кровать. Я не стал доставать ее. Через пару дней здесь будет жить кто-то другой, он найдет шишечку и будет гадать о ее происхождении. А может, и не будет… Снял со шкафа медведя, посадил его в кресло. Сказал ему, что завтра улетаем в Питер через Афины и Амстердам, а потом он один отправится в Брянск, там ждет его хорошая девочка, пусть он не робеет.

Покурил у открытого окна, думая о том, что ничего еще в жизни не сделал, ничего значительного не написал, и чем буду отвечать перед Богом? И если завтра разобьюсь в самолете, то от меня не останется ничего, кроме пяти книг, непрочной памяти коллег и родственников… Так, холмик на кладбище. И годы уже не те, чтобы плюнуть на все, обречь себя на аскетизм и поселиться в какой-нибудь лесной избушке с пачками бумаг и отцовской машинкой «Groma»…

Собрал книги, разложил бумаги по папкам, уложил на дно чемодана тряпки.

Мало я написал. Сотня страниц «Греческого дневника», рассказы Оксаны, да взлохмаченные страницы отдельных глав – меня бросало из века в век, и случись прочесть их психиатру, диагноз был бы поставлен без осмотра пациента: записки сумасшедшего. Побродил по номеру, переставил на место стол и пошел пройтись по городу, попрощаться с Родосом.

Присел на корточки у темной воды моря и ждал, когда пенистая волна лизнет мою ладонь. Дождался – теплое ласковое касание напоследок. Не хотелось уходить. Галька с шуршанием проседала под ботинками. Я дождался второго касания и с грустью подумал о том, что все хорошее быстро кончается – через день я буду в слякотном Питере, закрутится карусель ежедневных дел, звонки, бумаги, чужие книги, чужие рукописи. Придется перезанимать деньги… Рассказ или повесть об Оксане я едва ли напишу – кому нужен курортный рассказ о мужчине и женщине без любви; большинство мужчин сочтут меня импотентом, а жена расценит это как моральную измену и никогда уже не отпустит за границу… А то и вообще не поверит, что у меня с Оксаной ничего не было.

Я не спеша прошелся по набережной, ноги вынесли меня к китайскому ресторанчику, я поздоровался и попрощался с поварами. «Мэри Кристмас!» – кивали они. Все так же нежно пиликала восточная мелодия у входа, только теперь она показалась мне грустной. Здесь все и началось. Китаец в клетчатой рубашке и джинсах переворачивал стулья. Пьеса окончена.

Я перешел через дорогу и заказал себе кофе с холодной водой. Грек, которому я когда-то показывал кулак, сделал вид, что меня не помнит. Я даже не посмотрел на него, чтобы не вспугнуть тихую грусть расставания. Посидел на улице, вспоминая дни на Родосе. Выкурил сигарету. Куда убежали пятнадцать дней?

Оставил на столике деньги и пошел без всякой цели. Остановился около древней ветряной мельницы, тронул рукой еще теплый камень. Буду ли я здесь когда-нибудь? На террасе кафе, где Оксана рассказывала про своего бывшего мужа, сидела парочка. Официант тащил с темного пляжа доску для камина.

Я постоял в темном дворе церкви, выложенном галькой. И мне показалось, что сейчас я встречу Оксану – она выйдет, грустная, из-за угла, покачивая сумочкой на плече. Повзрослевшая Барби, которой никак не дается счастье… Я был уверен, что она где-то здесь, бродит в одиночестве, останавливается около освещенных витрин и думает о своем…

В кармане оставались три тысячи драхм, и я без всякого азарта завернул к казино «Плейбой». Величественное здание с колоннами в глубине парка, автомобильная стоянка, никакой надписи. Я спросил: «Это казино?» Парень, расхаживающий нервно у ворот, кивнул.

Мраморные ступени, вертящаяся дверь, огромный холл и две девушки при компьютере и подносе с карамельками. Приблизился к девушкам, пройдя холл под наблюдением высокого охранника. Девушка у компьютера вежливо защебетала – ей нужен был мой паспорт или визитка из отеля. Без них нельзя. Парень, вошедший за мной, уже называл свое имя, и его искали по компьютеру. Мелькнула его фотография на дисплее. Девица приветливо кивнула ему, и он торопливо прошел, подцепив с подноса карамельку.

Значит, не судьба. Я меланхолично взял конфетку и пошел не огорчаясь – острых впечатлений получить не удастся.

И ошибся: меня опять врасплох облаяла пёска, когда я поднимался по своей улице. Даже сердце екнуло. Я остановился, кинул ей карамельку и сказал, что прощаю ей коварные нападения. Пусть и она простит мой розыгрыш с медведем. Собака сгрызла гостинец и заурчала. Я пошел и лишь погрозил ей пальцем, когда она заклацала мне в след зубами со своего бетонного балкончика.

И когда пришел в свой номер и позвонил Оксане, ее не оказалось.

Она сама позвонила к полуночи и сказала, что бродила по городу, прощаясь с ним, и посидела в том кафе, где мы познакомились… Мы ходили с ней по одним и тем же местам, но не встретились. Ну и хорошо.

И мы стали договариваться, во сколько ей завтра утром выйти из отеля, чтобы не опоздать в аэропорт. Я сказал, что заеду за ней ровно в восемь – Анатолия уже заказала такси.

Выгреб содержимое холодильника в мешок, сунул в него оставшиеся пачки туалетного мыла, не распакованный тюбик зубной пасты и тихонько отнес на кухню – Анатолии.

Анатолия спала, горела рождественская елка в гостиной и шебуршались в клетке птички – я постоял, запоминая их и прощаясь.

Глава 11

Афины. Аэропорт.

Утром я обнялся с Анатолией, похлопал ее по мягкой спине, она вытерла слезы, приглашала приезжать еще. Таксист подхватил мой чемодан и понес к машине.

…В аэропорту мы прошлись по пустынному зданию и сели на диванчик. Оксана достала фотоаппарат:

– Давай я тебя сфотографирую. Только улыбайся.

Я, как мог, улыбнулся.

– Теперь я тебя. – Я стал доставать свой.

– Ты мне напишешь?

– Да.

– Приезжайте вместе с женой летом. И малого берите, с дочкой познакомим.

– Улыбайся, – сказал я.

– Не могу, – сказала Оксана. – Подожди. – Она отвернулась и полезла в сумочку.

Я вышел на улицу и покурил. Подъезжали такси, греки катили чемоданы на колесиках, меня обнюхала собака и отошла. Я подумал, что через час полета мы расстанемся: ей на Вену, мне на Амстердам. И едва ли когда увидимся. Я подошел к киоску сувениров и купил лазоревый камушек в виде сердечка на серебряной цепочке. Простенький и изящный, как мне показалось.

– Это героине моего романа на Новый год.

Она взяла с улыбкой: «Спасибо».

Я взвел фотоаппарат: «Готова?»

Она кивнула. Я щелкнул раз, другой, третий.

– Первый бокал в Новый год я подниму за тебя. И твою семью.

– Я тоже, – сказал я. – Передавай привет Матвеичу – «Ой, блин, лучше бы я умер!» И маме. Не грусти, все будет хорошо.

– Ты мне очень помог, – сказала Оксана и тронула капюшон моей ветровки. – Если бы не ты…