Эквус

Питер ШЕФФЕР

ЭКВУС

Предисловие к пьесе

Как-то раз года два назад в один из уик-эндов я прогуливался с моим другом по унылой сельской дороге. Мы двигались в сторону конюшен. Внезапно ему припомнилось ужасное преступление, о котором он совсем недавно услышал на обеденном приеме в Лондоне. Сам он знал только одну страшную подробность, и весь его рассказ продолжался едва ли дольше минуты, но и этого было достаточно, чтобы неимоверно очаровать меня.

Преступление произошло несколько лет назад. Его совершил какой-то психически неуравновешенный молодой человек. Оно глубоко потрясло присяжных заседателей в местном суде. Однако для окончательного приговора явно не хватало ясной четкой мотивации.

Три-четыре года спустя мой друг умер. Я так и не успел ни проверить то, что он мне рассказал, ни попросить его что-либо добавить к сказанному. Он не назвал ни имен, ни места, ни времени. Хотя не думаю, чтобы он вообще знал их. Все, чем я обладал, ― просто факт совершенного ужасного преступления, а также вызванные им чувства. Единственное, что я знал наверняка, так только то, что мне неодолимо хотелось интерпретировать историю в собственную, до некоторой степени подобную ей фабулу. Я стремился создать идеальный мир, в котором любой поступок стал бы понятным и постижимым.

Каждый персонаж и эпизод в пьесе «Эквус», которая целиком является моей выдумкой, в реальном происшествии повторяют самих себя; даже мои собственные чувства модифицированы в соответствии с жанровыми особенностями театрального искусства. Сейчас я рад, что ни разу не сделал попытки подтверждать или отрицать те или иные нюансы рассказа, поскольку мой интерес к нему и без того усиливался все больше и больше в зависимости от различных поворотов расследования.

Меня постигла большая удача, когда, работая над финалом пьесы, я удостоился совета и грамотного комментария видного детского психиатра. С его помощью я попытался психологически увязать реальные поступки и ощущения персонажей наиболее естественно. Кроме того, я пришел к пониманию, что психиатры — чрезвычайно разношерстная каста, проповедующая такие же чрезвычайно разношерстные методы и технологии. Мартин Дайзерт ― всего лишь рядовой доктор в рядовой клинике. И я чувствую большую ответственность перед ним, равно как и перед его пациентами.

Декорации

Деревянная квадратная площадка установлена на плоском круглом деревянном постаменте (круге).

Площадка снабжена поручнями, что делает ее похожей на боксерский ринг. Поручни, тоже деревянные, прикреплены к трем ее сторонам. В ограждении проделаны широкие просветы и прикреплены несколько деревянных планок, образующих изгородь. На авансцене ограждений нет. Вся площадка установлена на шарикоподшипники так, чтобы стоящие вокруг актеры, упираясь руками в поручни, могли легко и плавно поворачивать конструкцию.

На площадке стоят три небольших скамейки, также из дерева. Они установлены параллельно поручням напротив планок, но могут при необходимости перемещаться актерами.

Единственный предмет на полу вращающейся площадки — вделанный в доски тонкий металлический столб, высотой около ярда, который в нужный момент можно поднять и установить вертикально. Это опора для актера, исполняющего роль Самородка, в сцене, где его седлают.

В оставшемся свободном пространстве сцены расположены несколько скамеек. Две передние кулисы ослаблены и, провисая, прикреплены впритык к бордюру деревянного круга. Около каждой из кулис на авансцене стоит по одной скамейке. Левую использует Дайзерт во время прослушивания пленки и чтения журнала, а также Алан — в качестве больничной койки. Правой пользуются родители Алана, они сидят на ней бок о бок на протяжении всего спектакля. (Вся «дислокация» дана с точки зрения центральной ложи зрительного зала.)

На дальних скамейках, расположенных в глубине сцены, размещаются другие артисты. Весь исполнительский состав «Эквус» постоянно находится на сцене; на каждом актере — вечерний костюм. Исполнители поднимаются сыграть свой эпизод и возвращаются на место, обходя вокруг площадки. Они — свидетели, ассистенты и — самое главное — Хор.

Вместо задника в дальней части сцены расположена трибуна из нескольких рядов скамеек, и с центральным тоннелем для входа и выхода зрителей. Это сооружение представляет собою зал анатомического театра, в котором сидят слушатели. По ходу пьесы Дайзерт обращается со своими монологами не только к зрителям, пришедшим на спектакль, но и время от времени к восседающей на трибуне аудитории. Однако остальных актеров это ни в коей мере не касается.

Цвет всех скамеек — оливково-зеленый.

Над сценой подвешена батарея прожекторов, крепящихся к огромной металлической круглой раме. В таком варианте освещается только центральная площадка.

Лошади

Актеры одеты в спортивные костюмы из темно-коричневого вельвета. Их башмаки выполнены в виде лошадиных копыт высотой около четырех дюймов, с прикрепленными к ним металлическими подковами. На руках у всех перчатки одного цвета. На головы актеров надеты жесткие маски, сделанные из проволоки и лоскутьев ножи; глаза масок закрыты кожаными наглазниками. Маски надеваются просто как шляпы: не нужно пытаться каким-то образом камуфлировать лица исполнителей.

Любой буквализм в изображении хорошо известного домашнего животного или — еще хуже — пантомимическое копирование его повадок недопустимы. Актеры ни в коем случае не становятся на четвереньки и не сгибаются при продвижении вперед. Они должны постоянно — исключая эпизод скачки Самородка — стоять прямо. Ведь если посмотреть на лошадь в фас, то ее туловища практически не видно. Весь «животный» эффект достигается чисто пластически: движением ног, шеи, естественной мимикой лица и поворотом головы с надетой на нее маской, использованием жестов, выражающих состояние животных, беспокойства или самодовольства и гордости. Большое значение имеет также и то, что маски снимаются перед аудиторией анатомического театра одновременно всеми актерами; для этого исполнители должны внимательно наблюдать друг за другом. Одновременное костюмирование создает атмосферу церемонности и щепетильности.

Хор

В тексте «Эквус» ссылки на хор даются ремаркой «Шум». Я подразумеваю под этим хоровой эффект, создаваемый всеми актерами, сидящими в глубине сцены. Они гудят, топают, стучат, но ни в коем случае не копируют лошадиное ржание. Этот шум возвещает о пришествии божества Эквус.

Действующие лица

МАРТИН ДАЙЗЕРТ, психиатр.

АЛАН СТРЭНГ.

ФРЭНК СТРЭНГ, отец Алана.

ДОРА СТРЭНГ, мать Алана.

ЭСТЕР СОЛОМОН, судья.

ДЖИЛЛ МЭЙСОН.

ГАРРИ ДЭЛТОН, владелец конюшен.

МОЛОДОЙ ВСАДНИК.

Шесть АКТЕРОВ, включая Молодого Всадника, который, кроме того, исполняет роль САМОРОДКА.

Основное действие пьесы происходит в Психиатрической Клинике Рокеби в Северной Англии.

Наши дни.

Пьеса разделена на пронумерованные сцены, указывающие на изменения времени, места или настроения. Однако события на площадке разворачиваются непрерывно.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

1

Полная тьма.

И тишина.

На площадку ниспадает тусклый свет.

В круге света стоит Алан Стрэнг, худощавый юноша семнадцати лет, в свитере и джинсах. Перед ним — конь Самородок. Поза Алана — олицетворение нежности: его голова покоится на плече животного, руки тянутся вверх, лаская голову лошади. Самородок, млея от наслаждения, прижимается к Алану шеей.

В темноте на авансцене вспыхивает огонек сигареты. На левой скамейке курит Мартин Дайзерт, мужчина сорока пяти лет.

ДАЙЗЕРТ. Он обнимается с одним удивительным созданием по кличке Самородок. Животное тычется своим потным лбом в его щеку; и так они стоят в темноте час, два — словно милующиеся влюбленные. Я придерживаюсь мысли, что среди всех чудес мира самое невероятное — это Лошадь! Нет, парень, лошадь, уверяю тебя, и ничего тут не поделаешь. Посмотрите только, как огромная голова целует юношу своим обезображенным уздечкой ртом. Я чувствую, что это существо находится во власти какого-то смутного желания, абсолютно не относящегося к инстинкту набивать брюхо или совокупляться. Что же это за желание такое? Может, перестать быть лошадью? Вырваться из связывающих его генетических уз вида? Можно ли представить, что при определенном стечении обстоятельств животное в силах сконцентрировать все свои страдания, унылые, нескончаемые — в судорогу, встряску посреди размеренного движения жизни — вылепить из них себе одно единственное Горе? Но какое может быть Горе у лошади?

(Алан уводит Самородка со сцены, и они исчезают в тоннеле анатомического театра. Копыта коня нежно цокают по доскам.

Дайзерт поднимается на площадку и обращается к трибунам, стоя вполоборота к зрителям.)

Видите ли, я выдохся. Послушайте, могу я задать вам несколько вопросов как перегруженный работой психиатр провинциальной клиники? Дело в том, что я напялил на себя лошадиную голову. Именно так я это чувствую. Но меня еще связывает с миром людей старый язык, старые видовые особенности, хотя я ощущаю явственно, что ноги мои оставляют на земле следы нового существа. Мне не дано этого увидеть, потому что моя образованная светлая голова — самостоятельная личность с извращенной точкой зрения. Я не могу мчаться галопом, потому что мне не позволяют удила, а мои собственные силы — моя лошадиная сила, если вам нравится, — очень малы. И еще одно я знаю наверняка: я не умею думать головой лошади. Так что пока мне приходится возиться лишь с головами детей, которые предположительно более сложны в обращении, чем лошадиные, но, невзирая на это, находятся в области моих первостепенных забот… Кстати, это не относится к тому парню. Старые сомнения медленно накапливались, вырастая в огромную кучу посреди наших однообразных полей. И только чрезвычайность этого случая вернула им актуальность. Теперь я точно это знаю. Чрезвычайность, вот в чем штука! Все то же самое: те же самые доводы, те же самые животрепещущие сомнения, но кроме них — какое-то неопределенное беспокойство, какое-то невыносимое… Прошу прощения. Я больше не буду отвлекаться. Позвольте мне приступить к главной теме. Итак, по порядку. Все началось в один из понедельников прошлого месяца с визитом Эстер.

2

(Свет ярче.

Дайзерт сидит на скамейке. На площадку поднимается Медсестра.)

МЕДСЕСТРА. Доктор, вас желает видеть Миссис Соломон.

ДАЙЗЕРТ. Приведите ее, пожалуйста.

(Медсестра уходит и направляется туда, где сидит Эстер.)

Однажды я нагрубил Эстер. Она привела его ко мне. Конечно, это нелепость. Какая, к черту, последняя соломинка? Какой последний шанс? Хотя, если не он, то был бы другой пациент, за ним еще и еще. И так до бесконечности.

(На площадку поднимается Эстер, женщина лет сорока пяти.)

ЭСТЕР. Привет, Мартин.

(Дайзерт встает и целует ее в щеку.)

ДАЙЗЕРТ. Мадам Судья! Добро пожаловать в палату пыток!

ЭСТЕР. Как мило с вашей стороны, что вы приняли меня немедленно.

ДАЙЗЕРТ. Вы вносите желанное разнообразие в мою жизнь. Садитесь на диван.

ЭСТЕР. Много новеньких?

ДАЙЗЕРТ. Нет. Только пятнадцатилетний шизофреник, да девочка восьми лет, избитая своим отцом до кататонии. Как обычно, правда… вы со своим заявлением.

ЭСТЕР. Мартин, это самое большое потрясение, которое я когда-либо испытывала.

ДАЙЗЕРТ. Именно так вы сказали по телефону.

ЭСТЕР. Потому что именно это я и хотела сказать. Присяжные намерены отправить мальчика в тюрьму. Пожизненно, если прокурор справится. Это дало мне возможность после двух часов крепкой перепалки требовать его обследования у вас.

ДАЙЗЕРТ. У меня?

ЭСТЕР. Да, в вашей клинике.

ДАЙЗЕРТ. А теперь послушайте меня, Эстер. Прежде чем вы скажете еще что-нибудь в этом роде, хочу предупредить, что в данный момент не могу принимать пациентов. Я кое-как управляюсь с теми, что есть.

ЭСТЕР. Вы должны.

ДАЙЗЕРТ. Почему?

ЭСТЕР. Потому что большинство людей питает отвращение к высшей мере наказания. Включая врачей.

ДАЙЗЕРТ. Могу я напомнить вам, что арендую это помещение совместно с двумя другими высококомпетентными психиатрами?

ЭСТЕР. Беннет и Торогуд? Они будут возмущены не менее остальной публики.

ДАЙЗЕРТ. Абсолютно бездоказательное утверждение.

ЭСТЕР. О, они будут хладнокровно неумолимы. И под влиянием своего возмущения начнут прикидываться непреклонными чопорными англичанами. Такими же, как присяжные.

ДАЙЗЕРТ. Хорошо, ну и а я-то кто? Полинезиец?

ЭСТЕР. Вы отлично знаете, что я имел в виду. (Пауза.) Прошу вас, Мартин. Это необходимо. Вы — единственный шанс этого мальчика.

ДАЙЗЕРТ. Почему? Что он натворил? Подсунул какой-нибудь маленькой девочке средство, повышающее сексуальную активность? Какое преступление могло ввергнуть ваших присяжных в двухчасовые конвульсии?

ЭСТЕР. Он железным гвоздем выколол глаза у шести лошадей.

(Долгая пауза.)

ДАЙЗЕРТ. Выколол глаза?

ЭСТЕР. Да.

ДАЙЗЕРТ. У всех разом или через какое-то время?

ЭСТЕР. Всё в одну ночь.

ДАЙЗЕРТ. Где?

ЭСТЕР. В конюшне клуба верховой езды неподалеку от Уинчестера. Он работал там по выходным.

ДАЙЗЕРТ. Сколько ему?

ЭСТЕР. Семнадцать.

ДАЙЗЕРТ. Что он говорил в суде?

ЭСТЕР. Ничего. Он только пел.

ДАЙЗЕРТ. Пел?

ЭСТЕР. Когда его спрашивали о чем-нибудь. (Пауза.) Пожалуйста, возьмите его, Мартин. Это будет последнее одолжение, о котором я вас попрошу.

ДАЙЗЕРТ. Нет, этому не бывать.

ЭСТЕР. Нет, этому не бывать — ведь он такой отвратительный. Но я знаю одно — вы нужны ему. Потому что в радиусе сотни миль от вашей конторы нет никого, кто мог бы с ним управиться. И, возможно даже, нет никого, кто мог бы понять, что с ним. А также…

ДАЙЗЕРТ. Что?

ЭСТЕР. С ним творится что-то экстраординарное.

ДАЙЗЕРТ. О чем вы?

ЭСТЕР. О припадках.

ДАЙЗЕРТ. Теперь вы добрались до припадков.

ЭСТЕР. Они просто поразительны. Вы увидите.