Московский дневник

Но его лицо было грубым, лишь поверхностно затронутым интеллектуальным влиянием, и он вполне подтверждал впечатление, которое сложилось у меня о немецких представителях за рубежом после морского путешествия и встречи с Франком и Цорном, походившими друг на друга, как близнецы. Ели мы уже вчетвером, потому что к нам подсел и секретарь посольства, и мне было очень удобно его наблюдать. Еда была хороша, снова водка на травах, закуска , два блюда и мороженое. Публика была самого худшего толка. Мало художников – любого рода, – но зато много «нэповской буржуазии. Примечательно, насколько эта новая буржуазия не находит ни малейших симпатий даже у иностранных представителей – если судить по словам генерального консула, которые в этом случае показались мне честными. Вся убогая натура этого класса проявила себя в последовавших танцах, которые были похожи на малопривлекательные провинциальные танцульки. Танцевали очень плохо. К сожалению, из-за любви подруги Бассехеса к танцам развлечение затянулось до четырех часов. От водки я засыпал, кофе меня не взбодрил, и к тому же тело мое болело. Я был рад, когда наконец оказался в санях и поехал в гостиницу; около половины пятого я был в постели.

18 января.

До обеда я навестил Райха в Маниной комнате. Нужно было ему кое-что отнести. Вместе с тем я пришел, чтобы дружеским поведением уладить трения, возникшие между нами перед тем, как он заболел. Внимательно слушая проспект его книги о политике и театре, которую он надеется издать в каком-то русском издательстве, я завоевал его расположение. Попутно мы обсудили план книги о театральных сооружениях, которую он мог бы написать с Пёльцигом117 и которая теперь, после многочисленных работ о сценографии и театральном костюме, наверняка была бы встречена с большим интересом. Прежде чем уйти, я сходил на улицу и купил ему сигарет, а также взялся сделать кое-что для него в доме Герцена. После этого я пошел в Исторический музей. Там я провел больше часа в необычайно богатом собрании икон, где было также множество поздних работ XVII и XVIII веков. Как же много времени требуется Христу-младенцу, чтобы обрести свободу движения на руке матери, достигаемую только в определенное время. И опять-таки столетия требуются, чтобы рука Младенца и рука Богородицы встретились: у византийских художников они только направлены друг к другу. Я быстро прошел после этого археологическое отделение и задержался еще только перед несколькими досками с Афона. Выходя из музея, я несколько приблизился к разгадке тайны поразительного воздействия, которое оказал на меня Благовещенский собор118, это было мое первое значительное впечатление в Москве. Дело в том, что когда подходишь к Красной площади со стороны площади Революции, то она немного поднимается вверх, так что купола собора выплывают постепенно, как из-за горы. В этот день была солнечная хорошая погода, и я снова испытал радость при виде собора. В доме Герцена я не смог получить деньги для Райха. Когда я в четверть пятого появился перед Асиной дверью, внутри было темно. Я дважды тихо постучал и, не получив ответа, пошел в комнату отдыха, чтобы подождать. Я почитал «Nouvelles Litteraires». Но когда и четверть часа спустя никто не ответил, я открыл и никого не обнаружил. Расстроенный тем, что Ася ушла так рано, не дождавшись меня, я пошел к Райху, чтобы все-таки попытаться договориться с ней на вечер. Я собирался пойти с ней в Малый театр , но Райх мне все испортил, высказавшись утром против. (Когда я потом действительно получил билеты на этот вечер, мне нечего было с ними делать.) Наверху я даже не разделся и был молчалив. Маня снова что-то объясняла, необычайно энергично и кошмарно громким голосом. Она показывала Райху статистический справочник. Неожиданно Ася повернулась ко мне и сказала, что в прошлый вечер она не пришла ко мне, потому что у нее очень болела голова. Я лежал на софе в пальто и курил маленькую трубку, которой все время пользовался в Москве.

В конце концов мне как-то удалось уговорить Асю прийти после ужина ко мне, мы пойдем куда-нибудь, или я прочту ей лесбийскую сцену. После этого я задержался еще на несколько минут, чтобы не возникало впечатления, будто я пришел только за этим. И вот я вскоре встал, сказав, что собираюсь уходить. «Куда?» – «Домой». – «Я думала, что ты еще пойдешь со мной в санаторий». – «Разве вы не останетесь здесь до семи?» – спросил я несколько наигранно. Дело в том, что утром я слышал, что в это время должна прийти секретарша Райха. В конце концов я все же остался, но не пошел с Асей в санаторий. Я посчитал, что ее приход вечером будет более вероятным, если я дам ей сейчас время отдохнуть. Пока что я купил для нее икры, мандаринов, конфет, пирожных. А еще я поставил на подоконник, где я собираю свои игрушки, две глиняные куклы, чтобы одну из них она выбрала себе. И она действительно пришла – заявив сначала: «Я могу задержаться только на пять минут и должна сразу же идти обратно». Но на этот раз она просто шутила. Я, конечно, чувствовал, что в последние дни – сразу после отчаянных ссор – она ощущает ко мне более сильную привязанность. Но я не знал, насколько она сильна. Когда она пришла, я был в хорошем настроении, потому что получил много почты с несколькими добрыми вестями от Виганда, Мюллера-Ленинга, Эльзы Хайнле119. Письма еще лежали на кровати, где я их читал. Кроме того, Дора написала мне, что деньги высланы, и поэтому я решил остаться здесь немного подольше. Я сказал ей это, и она бросилась мне на шею. Недели очень тяжелой ситуации настолько отдалили меня от надежды на подобное проявление симпатии, что потребовалось какое-то время, прежде чем я смог почувствовать себя счастливым. Я был словно сосуд с узким горлышком, в который плеснули жидкость из ведра. Постепенно я по собственной воле настолько сузил свое восприятие, что был уже едва доступен для полных, сильных внешних ощущений. Но в течение вечера это спало с меня. Сперва я с обычными уверениями попросил Асю о поцелуе. Но потом случилось вдруг такое, словно кто-то повернул электрический выключатель, и она требовала снова и снова, когда я говорил или собирался ей почитать, чтобы я ее целовал. Мы вспомнили почти забытые нежности. Тем временем я дал ей купленную еду и кукол; она выбрала одну из них, и теперь она стоит напротив ее кровати в санатории. И я еще раз заговорил о своем визите в Москву. И поскольку накануне, когда мы шли к Райху, она действительно сказала мне решающие слова, мне было достаточно их только повторить: «Место, которое в моей жизни занимает Москва, я могу узнать только через тебя – это правда, совершенно независимо от любовных историй, сантиментов и прочего».

Ну и потом, и это она тоже произнесла первой, шесть недель – это как раз то время, какое требуется, чтобы хоть как-то обжиться в каком-нибудь городе, к тому же не зная языка и ощущая его сопротивление на каждом шагу. Ася заставила меня убрать письма и легла на кровать. Мы много целовались. Но самое глубокое возбуждение у меня вызывало прикосновение ее рук, и она говорила мне раньше, что все, кто был с нею связан, ощущали, что наибольшая сила исходит именно от них. Я прижал свою правую ладонь к ее левой, и мы долго лежали так. Ася напомнила о замечательном совершенно крошечном письме, которое я как-то ночью передал ей на Виа Депретис в Неаполе, когда мы сидели за столиком перед маленьким кафе на почти пустынной улице. Надо будет попробовать разыскать его в Берлине. Потом я прочитал лесбийскую сцену из Пруста120. Ася поняла ее необузданный нигилизм: как Пруст, так сказать, врывается в аккуратно обставленный кабинет в душе обывателя, на котором висит табличка «Садизм», и все безжалостно разносит вдребезги, так что от блестящей, упорядоченной концепции греховности не остается ничего, более того, на всех разломах зло слишком ясно обнаруживает «человечность», даже «доброту», свою истинную основу. И пока я объяснял это Асе, мне стало понятно, насколько тесно это связано с основной тенденцией моей книги о барокко. Совсем как вечером накануне, когда я один читал в комнате и наткнулся на необычайное рассуждение о Caritas Джотто121, и мне стало ясно, что Пруст развивает здесь мысли, совпадающие с тем, что я пытался выразить понятием аллегории.

19 января. Об этом дне почти нечего записать. Поскольку отъезд отодвинулся, я немного отдохнул от забот, связанных с последними днями в Москве. Райх впервые снова спал у меня. Утром пришла Ася. Но ей скоро надо было уходить на собеседование, связанное с возможностью новой работы. Во время ее короткого визита разговор зашел о применении газов на войне. Сначала она яростно спорила со мной, но вмешался Райх. В конце она сказала, что я должен записать то, что говорил, и я решил написать статью об этом для «Weltbühne»122. Вскоре после ухода Аси ушел и я. Я встретился с Гнединым. Наш разговор был непродолжительным; мы разобрались с воскресной неудачей, он пригласил меня на следующее воскресенье вечером к Вахтангову и дал мне несколько советов относительно таможенного оформления багажа. По пути к Гнедину и обратно я проходил мимо здания ЧК. Перед ним постоянно расхаживает часовой с примкнутым штыком. Потом на почту; я телеграфировал насчет денег. Пообедал я в погребке, где мы ели по воскресеньям, поехал потом домой и отдохнул.

В вестибюле санатория мне встретилась Ася, и сразу же, с другой стороны, подошел Райх. Ася шла принимать ванну. Все это время я играл в ее комнате с Райхом в домино. Потом пришла Ася и рассказала о перспективах, открывшихся для нее сегодня утром, о возможности получить место помрежа в одном театре на Тверской, где два раза в неделю играют для пролетарских детей123. Вечером Райх был у Иллеша. Я с ним не пошел. Около одиннадцати он появился у меня в комнате; но идти в кино, как мы планировали, было уже поздно. Краткий, ничем не кончившийся разговор о трупах в дошекспировском театре.

20 января.

С утра я довольно долго писал у себя в комнате. Так как Райх в час должен был по своим делам быть в редакции энциклопедии, я хотел воспользоваться этой возможностью, чтобы побывать там, не столько чтобы протолкнуть свою статью о Гёте (на это я совершенно не надеялся), сколько чтобы последовать предложению Райха и не быть беспечным в его глазах. Ведь в противном случае он мог бы объяснить отклонение статьи о Гёте моим бездействием. Я с трудом мог сдержать смех, когда оказался наконец перед ответственным профессором. Едва он услышал мое имя, как вскочил, вытащил мою статью и вызвал на помощь секретаря. Тот принялся предлагать мне статью о барокко.

Неизвестный фотограф. Без названия (Фотография ВЦИК (?). Снятие памятника Александру III на Пречистенской набережной). 1918 г.

Я потребовал сохранения за мной статьи о Гёте в качестве условия любого дальнейшего сотрудничества. Потом я перечислил свои публикации, намекнул, как инструктировал меня Райх, о своем состоянии, и как раз в тот момент, когда я об этом говорил, вошел Райх. Однако он не подошел ко мне и беседовал с другим сотрудником. Мне пообещали дать ответ через несколько дней. Потом нам с Райхом еще долго пришлось ждать в приемной. Наконец мы пошли; он рассказал мне, что в редакции подумывают о том, чтобы поручить статью о Гёте Вальцелю124. Мы шли к Панскому. Невероятно – но все же возможно, – что ему, как мне потом сказал Райх, двадцать семь лет. Поколение, делавшее революцию, стареет. Похоже, что со стабилизацией в их жизнь вошел покой, даже равнодушие, что обычно бывает в преклонном возрасте. Между прочим, Панский совсем не радушен, и о москвичах вообще этого не скажешь. Он пообещал показать мне в следующий понедельник несколько фильмов, которые я хотел посмотреть до того, как начать писать статью против Шмитца, которую мне заказал «Literarische Welt». Мы пошли есть. После еды я отправился домой, потому что Райх сначала хотел поговорить с Асей один. Позднее я зашел на час и пошел потом к Бассехесу. Вечер у банковского начальника Максимилиана Шика был разочарованием в том смысле, что я остался без ужина. Днем я почти ничего не ел и совершенно изголодался. Так что я совершенно бесстыдно набросился на выпечку, которую подали к чаю. Шик из очень богатой семьи, учился в Мюнхене, Берлине и Париже и служил в русской гвардии. Теперь он с женой и ребенком живет в одной комнате, из которой, правда, с помощью перегородок и портьер сделаны три. Это, должно быть, очень хороший пример того, кого здесь называют «бывшими людьми». Он является таковым не только в социологическом отношении (как раз в этом он подходит не совсем, потому что занимает достаточно привлекательный пост). Характеристика «бывший» относится к продуктивному периоду жизни. Он писал стихи, например в «Die Zukunft»125, и статьи в совершенно забытых в наши дни журналах. Однако он верен своим пристрастиям, и в его кабинете находится небольшая, но тщательно подобранная библиотека французских и немецких авторов XIX века. Он сказал, сколько стоили некоторые, очень ценные из этих книг, и стало ясно, что для продавца они были просто макулатурой. За чаем я попытался получить от него информацию о новой русской литературе. Мои усилия были совершенно напрасными. Его понимание не идет дальше Брюсова. При этом постоянно присутствовала маленькая, очень милая женщина, по которой было видно, что она не работает. Но книгами она тоже не интересовалась, и было кстати, что Бассехес немного занимался ею. За некоторые любезности, которые он ожидает от меня в Германии, он осыпал меня дешевыми, неинтересными детскими книгами, от части из них я не мог отказаться. Лишь одну я взял с удовольствием, она, правда, ценности тоже не представляет, но довольно красива. Когда мы уходили, Бассехесу удалось заманить меня обещанием показать кафе, где собираются проститутки, пройтись до Тверской. Правда, в кафе я не увидел ничего особенного, но по крайней мере поел еще холодной рыбы и крабов. В роскошных санях он довез меня до пересечения Тверской и Садовой.

21 января.

Это день смерти Ленина. Все увеселительные заведения закрыты. Но для магазинов и конторских служащих выходной перенесен, из-за «режима экономии», на следующий день, субботу, когда рабочий день и без того сокращен наполовину. Рано утром я поехал к Шику в банк и там узнал, что на субботу был намечен визит к Мускину126, чтобы я посмотрел коллекцию детских книг. Я поменял деньги и поехал в Музей игрушки.

На этот раз я продвинулся на один шаг. Мне пообещали дать во вторник ответ насчет фотографий, которые я хотел заказать. Но потом мне показали отпечатки с имеющихся негативов. Поскольку они стоят гораздо дешевле, я заказал штук двадцать отпечатков. И в этот раз я с особым вниманием изучал глиняные игрушки из Вятки. – Накануне, как раз когда я уходил, Ася предложила в два часа дня пойти с ней в детский театр, находящийся на Тверской, в кинотеатре «Арс». Но когда я туда пришел, в театре никого не было; я понял, что в этот день представление, скорее всего, не состоится. Наконец, со словами, что театр закрыт, служитель выставил меня из вестибюля, где я грелся. Простояв еще некоторое время на улице, я дождался Маню, которая принесла мне записку от Аси. В ней говорилось, что она ошиблась, и спектакль будет не в пятницу, а в субботу. После этого я с Маниной помощью купил свечи. От работы при свечах мои глаза сильно воспалились. Поскольку я хотел сэкономить время для работы, я пошел не в дом Герцена (который, впрочем, в этот день мог быть закрыт), а в столовую поблизости. Еда была дорогой, но неплохой. Дома же я занялся не статьей о Прусте, как предполагал, а писал ответ на плохой и наглый некролог Рильке, сочиненный Францем Блайем127. Потом я прочел его у Аси, и сказанное Асей побудило меня в тот же вечер и еще следующим днем переработать его. Между прочим, она чувствовала себя не очень хорошо. – Потом я ел с Райхом в том же ресторане, где обедал. Он впервые был там. Потом мы пошли по магазинам. Вечером он до половины двенадцатого был у меня, и мы затеяли разговор, во время которого рассказывали друг другу, что мы читали в детстве – то, что осталось в памяти. Он сидел в кресле, я лежал на кровати. Во время этого разговора я обнаружил, что я уже мальчиком читал не то, что было обычным для сверстников. «Новый друг немецкой юности» Гофмана было почти единственным типичным детским изданием, которое я читал. Ну и, конечно, замечательные тома Гофмана, «Кожаный чулок», античные легенды Шваба. Но я не прочел больше одной книги Карла Мая, не был знаком с «Борьбой за Рим», как и с морскими романами Верисхефер128. И я прочел всего одну книгу Герштекера, в которой была довольно дурманящая любовная история (или я взялся за нее как раз потому, что слышал, будто в ней есть такое), это «Арканзасские ходики». К тому же я обнаружил, что всем моим знанием классической драматургии я обязан нашему литературному кружку129.

22 января.

Я еще не умылся, но сидел за столом и писал, когда вошел Райх.

В это утро я был еще меньше расположен к общению, чем обычно в такое время. К тому же я не хотел прерывать работу. Когда же я около половины второго собрался уходить и Райх спросил меня: «Куда?» – выяснилось, что и он собирается в детский театр, куда меня пригласила Ася. Значит, все мое преимущество состояло в том, что я днем раньше напрасно простоял полчаса перед порталом. Тем не менее я пошел вперед, чтобы выпить в привычном кафе чего-нибудь горячего. Но и кафе были в этот день закрыты, а в этом к тому же начался «ремонт». И я медленно пошел по Тверской к театру. Потом пришел Райх, за ним и Ася с Маней. Так как мы вчетвером стали уже компанией, мой интерес к спектаклю был небольшим. До конца я все равно остаться не мог, потому что в половине четвертого я все равно должен был быть у Шика. Я также не настаивал на том, чтобы сесть рядом с Асей, а занял место между Райхом и Маней. Ася заставила Райха переводить мне. В пьесе, кажется, шла речь о создании консервной фабрики, и она была с сильным шовинистическим акцентом, антианглийской. В антракте я ушел. Тут Ася даже предложила, чтобы удержать меня, место рядом с собой, но я не хотел приходить к Шику с опозданием и, самое главное, слишком уставшим. Он сам был еще не готов. В автобусе он говорил о времени, которое он провел в Париже, о том, как к нему приходил Жид и т. д. Визит к Мускину был не напрасным. Правда, я обнаружил всего одну действительно значительную детскую книгу, швейцарский детский календарь 1837 года, тоненький томик с тремя раскрашенными листами иллюстраций, но я увидел так много русских детских книг, что мог составить себе впечатление об уровне их иллюстраций. Они очень сильно зависят от немецких иллюстраций. Для многих книг иллюстрации делались в литографических мастерских Германии. Многие немецкие книги копировались. Русские издания «Штруввель-петера»130, которые я там увидел, очень грубые и некрасивые. Мускин закладывал в книги листочки, записывая на них сведения, которые я ему сообщал. Он руководит в государственном издательстве отделом, который выпускает детские книги. Несколько образцов своей продукции он мне показал. Среди них были и книги, в которых он был автором текста. Я рассказал ему о своем грандиозном плане документального издания «Фантазия». Он, похоже, не очень-то понял, о чем речь, и вообще произвел впечатление довольно заурядное. Состояние, в котором находилась его библиотека, произвело на меня ужасающее впечатление. У него не было места расставить книги, как полагается, и все лежало и стояло на стеллажах в коридоре как попало.

К чаю было много угощений, и я не заставлял себя упрашивать, ел очень много, потому что в этот день не обедал и не ужинал.

Мы пробыли там около двух с половиной часов. Под конец он дал мне еще две книги издательства, которые я про себя решил подарить Даге. Вечером писал дома статью о Рильке и дневник. Но – как и сейчас – такими плохими письменными принадлежностями, что мне ничего не идет в голову.

23 января.

(Я долго ничего не записывал в дневник, и теперь приходится писать все разом.) В этот день Ася готовилась к выписке из санатория. Она перебралась к Рахлиной131 и, тем самым, наконец, в приятную компанию. В следующие дни я смог оценить, какие возможности открылись бы для меня, если бы подобный дом стал доступен мне раньше. Теперь было уже слишком поздно пытаться воспользоваться этими возможностями. Рахлина живет в доме Центрального архива, в большой, очень чистой комнате. Она живет со студентом, который, однако, очень беден и из гордости там не проживает. На второй день нашего знакомства, в среду, она уже подарила мне кавказский кинжал, очень красивой работы, хотя и не представляющий большой ценности и игрушечный. Ася утверждала, что этим подарком я обязан ей. Правда, для моих встреч с Асей дни, которые она провела у Рахлиной, были ничуть не лучше, чем время в санатории. Потому что там всегда был красный генерал, который только два месяца назад женился, но всеми возможными способами ухаживал за Асей и упрашивал ее поехать с ним во Владивосток.

Неизвестный фотограф. Без названия (Стойка на голове). Конец 1920-х гг.

Именно туда его направили служить. Свою жену он собирался, по его словам, оставить в Москве. На этих днях, а точнее, в понедельник Ася получила от Астахова132 из Токио письмо, которое переслала ей из Риги Эльвира. В четверг, когда мы вместе уходили от Райха, она самым подробным образом рассказала мне о его содержании, говорила со мной об этом еще и вечером того же дня. Астахов, похоже, не забывает ее, и, так как она попросила у него платок с цветами вишни, я сказал ей, что, наверное, единственное, что он искал эти полгода в витринах Токио, был такой платок. В первой половине этого дня я диктовал заметку против Блая и несколько писем. После обеда я был в очень хорошем настроении, разговаривал с Асей, но помню только, что Ася, когда я уже вышел от нее с ее чемоданом, чтобы отнести его к себе, еще раз появилась в дверях и протянула мне руку. Не знаю, чего она от меня ожидала – может быть, ничего. Я лишь на следующий день сообразил, что Райх закрутил настоящую интригу, чтобы заставить меня тащить чемодан, потому что сам он чувствовал себя плохо. Через день, после того как Ася переехала, он слег в Маниной комнате в постель. Но гриппозное состояние быстро прошло. Во всяком случае, в том, что касалось моего отъезда, я по-прежнему полностью зависел от Бассехеса. Через четверть часа после того, как я ушел из санатория, мы встретились на автобусной остановке. На вечер я договорился с Гнединым пойти в театр Вахтангова, однако должен был до того пойти с Райхом к его переводчице, чтобы попытаться заполучить ее на следующее утро, когда мне будут показывать в Госкино фильмы. Это удалось. После этого Райх посадил меня в сани, и я поехал к Вахтангову. Через четверть часа после начала спектакля пришли Гнедин и его жена. Я уже было решил уйти и спрашивал себя, вспоминая происшедшее в прошлое воскресенье в театре Пролеткульта, не сумасшедший ли Гнедин. Но билетов уже не было. В конце концов ему все же удалось раздобыть какие-то билеты; однако мы сидели порознь, и в разных актах мы менялись местами на все лады, потому что два места были вместе, а одно отдельно133. Жена Гнедина массивна, приветлива и тиха, несмотря на некоторую невнятность черт, она не лишена шарма. Оба проводили меня после спектакля до Смоленской площади , где я сел на трамвай.

24 января. Этот день был чрезвычайно напряженным и, хотя я в конце концов достиг почти всех своих целей, досадным. Началось все с бесконечного ожидания в приемной в Госкино. Через два часа начался просмотр. Я увидел «Мать», «Потемкина» и одну часть «Процесса о трех миллионах»134. Это стоило мне червонец, потому что я хотел дать что-нибудь женщине, которую устроил мне Райх, но она не назвала мне суммы, а она работала на меня пять часов. Было очень утомительно смотреть без музыкального сопровождения так много фильмов в маленьком зале, где мы были почти единственными зрителями. В доме Герцена я встретил Райха. Он шел после обеда к Асе, потом они должны были зайти ко мне, чтобы ехать всем вместе к Рахлиной. Но сначала пришел один Райх. Тогда я пошел за денежным переводом на почту, которая была рядом. На это ушло около часа. Сцена была достойна описания. Почтовая служащая обращалась с переводом так, словно он был ее родным детищем, которое я у нее собираюсь похитить, и если бы через какое-то время не появилась другая сотрудница, которая немного говорила по-французски, то я бы так и вернулся ни с чем. Измотанный, я пришел назад в гостиницу. Через несколько минут мы отправились к Рахлиной, нагруженные чемоданом, верхней одеждой и одеялом. Ася тем временем поехала прямо туда. Там собралась большая компания, кроме красного генерала пришла еще подруга Рахлиной, которая хотела что-то передать для своей парижской знакомой, художницы. Ситуация по-прежнему была напряженной. Дело в том, что Рахлина – женщина вполне симпатичная – постоянно обращалась ко мне, я же смутно чувствовал, как сильно генерал интересуется Асей, и все время пытался следить за тем, что между ними происходит. Да еще и присутствие Райха. Нечего было и надеяться переговорить с Асей наедине; несколько слов, сказанных при прощании, в счет не идут. После этого я зашел на минутку к Бассехесу, чтобы обсуждать технические моменты отъезда, а потом домой. Райх спал в комнате Мани.

25 января. Жилищная проблема порождает здесь странный эффект: когда идешь вечером по улицам, то видишь, в отличие от других городов, что почти каждое окно и в больших, и в маленьких домах освещено. Если бы свет этих окон не был таким разнородным, можно было подумать, что это иллюминация. Еще кое-что я заметил в последние дни: не только снег заставит меня тосковать по Москве, но и небо. Ни над одним из других городов-гигантов нет такого широкого неба. Это из-за того, что много низких домов. В этом городе постоянно ощущаешь открытость русской равнины. Новым и радостным впечатлением был увиденный мной на улице мальчик, который гордо нес доску с чучелами птиц. Значит, и таких птиц можно купить на улице. Еще более странным впечатлением этих дней была встреча с «красной» похоронной процессией. Гроб, катафалк, лошадиная упряжь были красными. Еще я видел трамвайный вагон, разрисованный политпропагандой. К сожалению, он ехал слишком быстро, так что я не мог разобрать деталей. Поразительно, как много экзотического обрушивает на тебя этот город. В моей гостинице я каждый день вижу множество монгольских лиц. Но вот недавно на улице появились люди в красных и желтых одеяниях, буддийские священники, как мне сказал Бассехес, проводящие сейчас свой съезд в Москве. В то же время кондукторши в трамвае напоминают мне примитивные народы Севера. Они стоят на трамвайной площадке, в шубах, словно самоедки на своих санях. – В этот день удалось кое-что уладить. Первая половина дня прошла в хлопотах, связанных с подготовкой к отъезду. Я по глупости дал проштамповать свои паспортные фотографии, и теперь пришлось фотографироваться в срочной фотографии на Страстном бульваре. Потом по другим делам. Накануне я от Рахлиной связался с Иллешем и договорился зайти за ним в два часа в Наркомпрос. После нескольких безуспешных попыток удалось его найти. Мы потеряли много времени по пути пешком от министерства к Госкино, где Иллеш должен был поговорить с Панским. К несчастью, мне пришла в голову мысль попросить через Госкино кадры из «Шестой части мира», и я высказал это пожелание Панскому. В ответ я услышал какую-то чепуху: о фильме вообще не следует упоминать за границей, в нем использованы фрагменты иностранных фильмов, из каких именно, уже толком не известно, так что могут быть неприятности, – короче, поднял страшный шум. К тому же он всеми силами пытался заставить Иллеша тут же отправиться куда-то, чтобы заняться подготовкой экранизации «Покушения». Иллеш, верный нашей договоренности, все же отказался, так что наш разговор все таки состоялся в расположенном неподалеку кафе («Люкс»). В результате, как я и ожидал, я получил от него интересную схему литературных группировок в современной России на основе политической ориентации авторов135. После этого я сразу пошел к Райху. Вечером я снова был у Рахлиной, Ася попросила меня прийти. Я совершенно вымотался и ехал на санях. Наверху я обнаружил непременного Илюшу136, накупившего кучу сладостей. Сам я принес не водку, как просила Ася, потому что достать ее не смог, а портвейн. В этот день, а еще больше на следующий, мы долго говорили по телефону, это было очень похоже на наши берлинские разговоры. Ася очень любит говорить важные вещи по телефону. Она говорила, что хочет жить у меня в Груневальде, и была очень недовольна, когда я сказал, что это не выйдет. От Рахлиной же я получил в этот вечер в подарок кавказскую саблю. Я оставался, пока и Илюша не ушел; я был не очень доволен, особенно потом, когда Ася устроилась рядом в кресле на двоих, сидящие в нем оказываются спиной к спине. Но она села на кресло с ногами и накинула на себя мое шелковое парижское кашне. К сожалению, я уже поужинал дома, так что не смог съесть много сладостей, стоявших на столе.

26 января. В этот день стояла прекрасная теплая погода. Москва снова стала мне много ближе. Как и в первые дни после приезда, мне хочется изучать русский язык. Из-за тепла и от того, что солнце не слепит, я могу спокойно наблюдать уличную жизнь, и каждый день для меня – двойной и даже тройной подарок: потому что он так хорош, потому что теперь Ася чаще близка мне и потому что я сам себе подарил его, продлив свое пребывание в Москве сверх запланированного срока. И я вижу много нового. Прежде всего это уличные продавцы: человек, с плеча у которого свисает связка детских пистолетов, стреляет время от времени, взяв в руку один из них, так что эхо разносится по всей морозной улице. А еще множество продавцов корзин, самого разного рода, пестрые, немного похожие на те, что продаются на Капри, большие корзины с двумя ручками, со строгим квадратным узором, с четырьмя цветными значками посреди квадратов. Видел я и человека с большой дорожной корзиной, в плетении которой выделялись окрашенные в зеленый и красный цвета ветви; но это был не торговец. – В это утро я безуспешно пытался зарегистрировать на таможне свой чемодан. Поскольку паспорта у меня с собой не было (я сдал его для получения выездной визы), чемодан приняли, но оформлять его не стали. Вообще же в первой половине дня я ничего сделать не успел, пообедал в маленьком подвальном ресторанчике и пошел после этого к Райху, Ася попросила отнести ему яблок. Асю я в этот день не видел, но два раза, после обеда и вечером, долго говорил с ней по телефону. Вечером писал ответ на статью Шмитца о «Потемкине»137.

27 января.

Я все ношу пальто Бассехеса. – Это был важный день. С утра я еще раз был в Музее игрушки, и вполне может быть, что фотографии мне удастся получить. Я увидел вещи, хранящиеся в кабинете Бартрама. Замечательна настенная карта, длинный узкий прямоугольник, на которой в виде ряда рек, вьющихся разноцветными лентами, аллегорически представлена история. Вдоль по течению расположены даты и имена в хронологическом порядке. Карта была сделана в начале девятнадцатого века, я бы дал ей на полтора столетия больше. Рядом – очень интересная игрушка: заключенное в стеклянный ящик рельефное изображение местности. Механизм был разбит, выломаны и часы, при бое которых приходили в движение ветряные мельницы, колодезные журавли, ставни и люди. Справа и слева висели, тоже под стеклом, похожие рельефные композиции, пожар Трои и Моисей, исторгающий воду из скалы. Но они были неподвижные. А еще детские книги, коллекция игральных карт и многое другое. Музей в этот день (вторник) был закрыт, и я попал к Бартраму через двор. Рядом я увидел невероятно красивую старую церковь. Стили колоколен отличаются здесь удивительным разнообразием. Я полагаю, что узкие, изящные, напоминающие по форме обелиск относятся к восемнадцатому веку. Эти церкви стоят во дворах, совсем как деревенские церкви среди почти не освоенного в архитектурном отношении ландшафта. Сразу после этого я пошел домой, чтобы избавиться от здоровенной картины – редкой, но поврежденной и, к сожалению, наклеенной на картон гравюры, которую Бартрам подарил мне (в его Коллекции было два экземпляра). Потом к Райху. Там встречались Ася и Маня, которые как раз пришли (мое знакомство с очаровательной Дашей, украинской еврейкой, которая в эти дни готовит Райху, состоялось лишь в следующий раз). Я угодил в напряженную атмосферу, и, чтобы она не разрядилась на меня, пришлось приложить немало усилий. Поводы были незначительны, так что не стоит и вспоминать. Так что скандал тут же разразился между Райхом и Асей, когда Ася принялась стелить ему постель, раздраженная и недовольно ворчащая. Наконец мы ушли. Ася была поглощена своими усилиями, направленными на то, чтобы получить постоянную работу, и об этом она говорила по пути. Вообще-то вместе мы прошли только до следующей остановки трамвая. Я надеялся увидеть ее вечером, но сначала она должна была позвонить и выяснить, не придется ли ей идти к Кнорину. Я уже приучил себя ожидать от таких ситуаций как можно меньше. И когда она вечером позвонила и сказала, что визит к Кнорину она отложила из-за слишком сильной усталости, но тут позвонила портниха и сообщила, что Асе надо срочно забрать платье, потому что на другой день в квартире не будет никого – портниха ложится в больницу, – то я уже расстался с надеждой увидеть ее в этот вечер. Но вышло иначе: Ася попросила встретиться с ней у дома портнихи и пообещала после этого пойти со мной куда-нибудь. Мы подумали об одном из арбатских заведений. Мы почти одновременно оказались у дома портнихи, расположенного рядом с Театром революции. Мне пришлось ждать ее перед домом час – и под конец я был уверен, что упустил Асю в тот момент, когда совсем ненадолго отлучился, чтобы заглянуть во двор дома, а этих дворов оказалось не менее трех. Я уже десять минут твердил про себя, что мое ожидание лишено всякого смысла, когда она наконец все же появилась. До Арбата мы поехали.

Макс Альперт. Товарищ Фрунзе. 1925 г.

И там после короткого колебания мы направились в «Прагу». Мы поднялись по широкой изогнутой лестнице на второй этаж и попали в очень светлый зал со множеством столов, по большей части свободных. Справа поднималась эстрада, с которой с большими паузами доносилась оркестровая музыка, голос конферансье или пение украинского хора. Мы сразу же поменяли место, Асе дуло от окна. Она стеснялась, потому что пришла в такой «шикарный» ресторан в разбитых туфлях. У портнихи она надела новое платье, сшитое из старой черной, уже побитой молью ткани. Оно ей очень шло, в общем оно было похоже на синее. Поначалу мы говорили об Астахове. Ася заказала шашлык, а я пиво. Так мы сидели друг против друга, думали о моем отъезде, говорили об этом же и смотрели друг на друга.

И тут Ася сказала мне, должно быть впервые так прямо, что одно время она очень хотела выйти за меня замуж. И если этого не случилось, то, как ей кажется, прошляпил эту возможность именно я, а не она. (Может быть, она и не сказала это резкое слово «прошляпил»;уже не помню.) Я сказал, что желание выйти за меня замуж не обошлось без ее демонов. – Да, конечно, ответила она, она думала, как невероятно смешно было бы, если бы она явилась к моим знакомым в качестве моей жены. Но теперь, после болезни, ее демоны исчезли. Она стала совершенно пассивной. Но теперь ничего у нас не выйдет. Я: но я все равно с тобой, и я приеду даже во Владивосток, если ты там окажешься. – Ты собираешься и там, у красного генерала, выступать в роли друга дома? Если он будет так же глуп, как Райх, и не вышвырнет тебя. Я ничего не имею против. А если он тебя вышвырнет, то я тоже не против. – И еще она сказала: «Я к тебе уже очень привыкла». Я же сказал под конец: «Когда я только приехал, я сказал тебе в первые дни, что готов сразу же на тебе жениться. Но я все же не знаю, решился ли бы я на это. Я думаю, я бы этого не выдержал». И тогда она сказала совершенно замечательную вещь: «Почему нет? Я верная собака. У меня такие варварские привычки, если я живу с мужчиной, – это неправильно, но я не могу иначе. Если бы ты был со мной, то ты был бы свободен от страха и печали, которые тебя часто мучают». Так мы говорили о многом. Собираюсь ли я и дальше смотреть на луну и думать об Асе. Я сказал: надеюсь, что в следующий раз будет лучше. «Что ты тогда снова сутками сможешь лежать на мне?» Я ответил, что об этом сейчас как раз не думал, а думал о том, чтобы быть рядом с ней, говорить с ней. Если буду с ней рядом, тогда снова придет и это другое желание. «Очень приятно», – сказала она. Этот разговор очень волновал меня весь следующий день, да и всю ночь. Но мое стремление уехать было все же сильнее влечения к ней, хотя, возможно, только из-за множества препятствий, с которыми оно сталкивалось. Жизнь в России для меня слишком тяжела, если я буду в партии, а если нет, то почти бесперспективна, но вряд ли легче. Ее же слишком многое связывает с Россией. Правда, есть еще ее стремление в Европу, связанное, видимо, с тем, что ее может привлекать во мне. А жить с ней в Европе – это могло бы быть для меня, если бы удалось ее к этому склонить, самым важным, первостепенным делом. В России – не думаю. Мы проехали в санях до ее квартиры, тесно прижавшись друг к другу. Было темно.

Это была единственная темнота, в которой мы оказались вдвоем в Москве – посреди улицы и на узком сиденье саней.

28 января.

Была прекрасная оттепель, я рано вышел, чтобы побывать на улицах справа от Арбата, что я уже давно собирался сделать.

И вот я пришел на площадь, где прежде находилась царская псарня138. Она окружена низкими домами, у некоторых из них – порталы с колоннами. Но на одной стороне между ними стоят и отвратительные высокие дома, более новые. Здесь расположен «Музей быта сороковых годов»139 – это приземистый четырехэтажный дом, квартиры которого со вкусом обставлены в стиле домов богатых горожан того времени. Прекрасная мебель, во многом напоминающая стиль Луи Филиппа, шкатулки, подсвечники, трюмо, ширмы (одна из них очень своеобразная, из толстого стекла в деревянной оправе). Все эти помещения обустроены так, словно в них еще живут, бумаги, записки, халаты, шарфы – все это лежит на столах или висит на стульях. Но всю экспозицию я прошел очень быстро. К своему удивлению, я не обнаружил детской (потому и игрушек тоже не было), может быть, тогда не было отдельных детских комнат? Или ее не собрали? Или она находилась на последнем этаже, который был закрыт? После этого я продолжил прогулку по боковым улицам. Под конец я снова вышел на Арбат, остановился перед одним из книжных лотков и увидел книгу Виктора Тиссо «Россия и русские» 1882 года издания. Я купил ее за 25 копеек, решив, что из нее можно почерпнуть кое-какие факты и имена, которые могли бы быть полезны мне, чтобы лучше понять город, и пригодятся в работе над запланированной статьей. Я оставил эту книгу дома и потом пошел к Райху. В этот раз наша беседа шла лучше, я твердо решил не допускать никаких обострений. Мы говорили о «Метрополисе»140 и той отрицательной реакции, которую фильм вызвал в Берлине, по крайней мере у интеллигенции. Райх пытался свалить всю вину за неудавшийся эксперимент на завышенные требования интеллигенции, которые и провоцируют подобные рискованные попытки. Я опровергал это. Аси не было – она должна была прийти только вечером. Но какое-то время там была Маня. Еще там была Даша, маленькая украинская еврейка, которая там живет и сейчас готовит Райху. Она мне очень понравилась. Девушки говорили на идише, но я не понимал, что они говорили. Оказавшись снова дома, я позвонил Асе и попросил прийти после Райха ко мне. Она и в самом деле пришла. Она была очень усталой и сейчас же улеглась на кровать. Я сперва был очень скован, едва мог сказать слово, опасаясь, что она снова уйдет. Я достал свою картину с мышами, которую мне подарил Бартрам, и показал ей. Потом мы еще поговорили о воскресенье: я все же пообещал поехать с ней к Даге. Мы снова целовались и говорили о том, чтобы жить вместе в Берлине, пожениться, по крайней мере – как-нибудь отправиться вместе путешествовать. Ася сказала, что ей еще ни с одним городом не было так тяжело прощаться, как с Берлином, не из-за меня ли это? Мы вместе поехали к Рахлиной на санях. На Тверской даже не хватало снега, чтобы сани могли быстро ехать. Зато на боковых улицах все было отлично. Извозчик свернул по незнакомому мне пути, мы проехали мимо бань и увидели прелестный потаенный уголок Москвы. Ася рассказывала мне о русских банях; я уже знал, что это настоящие центры проституции, как это было в средневековой Германии.

Александр Родченко. Часовой у Шуховской башни. 1929 г.

Я рассказал ей о Марселе. У Рахлиной никого не было, когда мы к ней приехали почти в десять. Это был прекрасный тихий вечер. Она рассказывала разные разности об архиве. В том числе что в секретных местах переписки некоторых членов царской фамилии была найдена невообразимая порнография. Разговор, следует ли это публиковать. Я понял истину умного замечания Райха, который зачислил Маню и Рахлину в категорию «моральных» коммунистов, которые обречены оставаться на средних постах и никогда не достигнут собственно «политических» высот. Я сидел на большом диване совсем рядом с Асей. На ужин была каша с молоком и чай. Я ушел без четверти двенадцать. Ночь тоже была замечательно теплой.

29 января.

День был почти до малейшей детали неудачным. Утром я около одиннадцати появился у Бассехеса и нашел его против ожидания уже бодрствующим, за работой. Но именно поэтому я не смог избежать ожидания в приемной. На этот раз задержка произошла из-за того, что куда-то запропастилась его почта; пока ее нашли, прошло не меньше получаса. После этого пришлось ждать, пока что-то будет отпечатано на машинке, и помимо того я получил для чтения какие-то только что написанные передовые статьи в рукописи. Короче, и без того нелегкие формальности, связанные с отъездом, оказывались при таком способе их урегулирования еще более утомительными.

В течение этого дня стало ясно, насколько неудачным был совет Гнедина провести таможенное оформление багажа в Москве.

Александр Родченко. Небо. 1935 г.

И когда я потом, переживая немыслимые трудности и подвергаясь из-за него издевательствам, думал о нем, я еще яснее, чем прежде, осознал верность одного из своих старых правил путешественника: никогда не обращать внимания на советы, данные людьми, которых об этом не просят. К этому же, конечно, следует добавить практическую рекомендацию: если уж перепоручил свои дела другому (как это сделал я), то надо строго следовать его указаниям. Но и Бассехес бросил меня в последний решающий день отъезда, и мне пришлось приложить неописуемые усилия, чтобы с помощью слуги, которого он отрядил мне, сдать i февраля-за несколько часов до отхода поезда – багаж. В этот день не удалось сделать почти ничего. Мы получили в милиции паспорт с выездной визой. Я слишком поздно сообразил, что сегодня суббота и таможня вряд ли работает после часа. Когда мы добрались до Наркоминдела , был уже третий час. Дело в том, что мы спокойненько прошлись по Петровке, потом зашли в дирекцию Большого театра , где благодаря Бассехесу мне пообещали билеты на балет в воскресенье, да еще были в Госбанке. Когда мы, наконец, около половины третьего добрались до Каланчевской площади, нам сказали, что таможенники только что ушли. Я сел вместе с Бассехесом в машину и попросил высадить меня на трамвайной остановке, чтобы ехать к Рахлиной. Мы договорились, что в половине третьего я зайду за ней, чтобы ехать на Ленинские горы. Она и Ася были дома. Известие, что я получу билеты на балет, обрадовало Асю не так сильно, как я рассчитывал. Важнее достать билеты на понедельник, когда в Большом театре будет «Ревизор». Безрезультатная суета этого дня так утомила и разозлила меня, что я ничего не мог ответить. Рахлина же пригласила меня пообедать у нее после прогулки. Я согласился и удостоверился, что Ася тоже будет. Наш поход проходил следующим образом: в самом начале, у дома, мы упустили трамвай, ушедший у нас из-под носа. Мы пошли дальше, в сторону площади Революции – наверное, Рахлина решила ждать трамвая там, потому что на этой остановке больше линий. Не знаю. Идти было не далеко, и меня утомила не ходьба, а ее беседа, полная непонимания и недоразумений, и утомила так, что я от полного бессилия сказал «да», когда она предложила вскочить на проезжающий мимо трамвай. Моя ошибка была уже в том, что я обратил ее внимание на трамвай, который она наверняка не заметила бы. Когда она уже была наверху, трамвай ускорил ход, и я, хотя и пробежал еще несколько шагов рядом, прыгать не стал. Она крикнула мне: «Я жду вас там», и я поплелся к остановке, которая была посреди Красной площади. Она же, видимо, посчитала, что я буду там раньше, потому что, когда я дошел, ее уже не было. Как выяснилось потом, она искала меня поблизости. Я же все это время ждал и не мог понять, куда она подевалась. Тогда я истолковал ее выкрик так: она будет ждать меня на конечной остановке – и сел на следующий трамвай нужного номера и проехал примерно полчаса по расположенной на другом берегу Москвы части города до конечной. Может быть, я, в сущности, и был настроен на такую поездку в одиночестве. Действительно, куда бы я ни направился, совместный поход с ней был бы для меня, скорее всего, гораздо менее приятен. Я был слишком усталым. Я был очень счастлив во время этой вынужденной и почти бесцельной поездки по совершенно незнакомой части города. Только теперь я смог оценить, насколько некоторые части пригорода были похожи на портовые улицы Неаполя. Я видел и большую московскую радиобашню, отличающуюся от всех башен такого рода, которые мне приходилось видеть. Справа от шоссе, по которому шел трамвай, попадались дворянские дома, слева были редкие сараи и домишки, чаще же – чистое поле. Деревенская сущность Москвы неожиданно открывается в пригородных улицах со всей откровенностью, ясно и безусловно. Возможно, нет другого такого города, в котором огромные площади оказываются по-деревенски бесформенными и словно размытыми после непогоды растаявшим снегом или дождем. На такой площади, уже не городской, но и едва ли деревенской, перед каким-то трактиром, заканчивался маршрут трамвая; Рахлиной там, конечно, не было. Я тут же поехал обратно, и у меня едва хватило сил добраться до дома, ее приглашению на обед я не последовал. Я ограничился тем, что перекусил государственными вафлями. Едва я оказался дома, как позвонила Рахлина. Я был в раздражении и вел себя очень сдержанно, однако был вдвойне приятно удивлен ее любезными, примирительными словами. Прежде всего мне стало ясно, что она не будет представлять происшедшее Асе в слишком смешном виде. Но сразу идти к ней я все же отказался, я слишком устал. Мы договорились, что я приду в семь. Я был приятно удивлен тем, что я был с ней и Асей один. Не помню уже, о чем шла речь. Запомнил только, что, когда я выходил вслед за Рахлиной, Ася послала мне воздушный поцелуй. После этого безуспешная попытка поесть чего-нибудь горячего в ресторане у Арбата. Я хотел заказать суп, а мне принесли два ломтика сыра.

30 января.

Я дописываю кое-что о Москве из того, что стало ясно для меня лишь в Берлине (где я с 5 февраля завершаю эти записи, от 29 января и дальше). Для приезжающего из Москвы Берлин – мертвый город. Люди на улице кажутся безнадежно обособленными, от одного до другого очень далеко, и каждый из них одинок на своем участке улицы. И еще: когда я ехал от вокзала Цоо в Груневальд, то местность, по которой я ехал, показалась мне похожей на подметенный и натертый паркет, излишне чистой, излишне комфортабельной. Новый взгляд на город, как и новый взгляд на людей, напоминают обретение нового духовного состояния: все это несомненный результат поездки в Россию. Пусть знакомство с Россией было совсем поверхностным – все равно после этого начинаешь наблюдать и оценивать Европу с сознанием того, что происходит в России. Это первое приобретение стремящегося к пониманию европейца в России. С другой стороны, поэтому и пребывание в России – такой верный пробный камень для иностранных визитеров. Каждый оказывается вынужден занять определенную позицию и точно ее обозначить. Вообще он тем больше будет склонен к скороспелым теориям, чем больше он будет отстранен и замкнут на своем личном, чем дальше он будет от российской жизни. Кто проникнет в российскую ситуацию глубже, тут же потеряет склонность к абстракциям, которые даются европейцу без особого труда. – В последние дни в Москве мне показалось, что монгольские продавцы разноцветных бумажных изделий снова стали попадаться на улицах чаще. Я видел человека, – правда, это был не монгол, а русский, – который вместе с корзинами продавал маленькие клетки из блестящей бумаги, в них сидели бумажные птички. Встретил я и настоящего попугая, белого ара: на Мясницкой он сидел на корзине, в которой женщина держала белье, приготовленное на продажу. – Где-то я видел в продаже детские качели. В Москве практически нет колокольного звона, накрывающего большие города такой неодолимой тоской. Это еще одно обстоятельство, которое понимаешь и начинаешь любить только по возвращении домой. – Когда я приехал на Ярославский вокзал, Ася была уже там. Я опоздал, потому что прождал трамвай четверть часа, а автобусов в воскресенье утром не было. Завтракать было уже некогда. День, по крайней мере его первая половина, прошел под знаком угнетенного состояния. Только на обратном пути из санатория я смог по-настоящему насладиться великолепной поездкой на санях.

Алексей Сидоров (?). Без названия (Танцевальный этюд для выставки «Искусство движения»). 1926–1927 гг.

Погода была совсем мягкой, солнце было сзади, и когда я положил Асе руку на спину, чувствовалось, что оно греет. Наш извозчик был сыном человека, который всегда возил Райха. В этот раз я узнал, что восхитительные маленькие домики, мимо которых мы проехали вначале, – не дачи, а дома зажиточных крестьян. Пока мы ехали, Ася была совершенно счастлива, тем более горьким был удар, который ждал ее в санатории. Даги не было на улице среди детей, игравших под теплым солнцем в тающем снегу. За ней пошли в здание. С заплаканным лицом, в рваных туфлях и чулках, почти босая спустилась она по каменной лестнице в вестибюль. Выяснилось, что посылка с чулками до нее не дошла и что за последние две недели ею вообще почти никто не занимался. Ася была так взволнована, что не могла произнести ни слова, не могла даже сделать выговор врачу, как собиралась. Почти все время она просидела с Дагой на деревянной скамейке в вестибюле и в отчаянии зашивала чулки и туфли. Но и в этом она потом себя упрекала: что она попыталась починить обувь. Это были совершенно разодранные домашние туфли, тепла от которых все равно не было. И она боялась, что ее снова в них обуют, вместо того чтобы дать ей ботинки или валенки. Мы хотели проехать с Дагой в наших санях минут пять; но это было невозможно. Мы уже давно остались единственными посетителями, а Ася все сидела и зашивала, и тут Дагу позвали есть. Мы пошли; Ася была в безутешном состоянии. Из-за того, что мы приехали на вокзал через несколько минут после того, как ушел поезд, нам пришлось прождать почти час. Сначала мы долго препирались: где сядем? Ася настаивала на месте, которое меня никак не устраивало. Когда она все же уступила, я остался непреклонным и настаивал на выбранном сначала месте. Мы заказали яйца, ветчину и чай. На обратном пути я говорил о сюжете, на который меня натолкнула пьеса Иллеша: поставить пьесу о транспорте (скажем, продовольствие для пленных) в период революции. С вокзала мы на санях поехали к Райху, который уже переехал на новую квартиру. На следующий день туда въехала и Ася. Мы долго оставались там и ждали еды. Райх снова спрашивал меня по поводу моей статьи о гуманизме, и я объяснил ему, как важно, по моему мнению, учитывать, что с победой буржуазии и с потерей литератором своего места в обществе совпадает раздвоение до того объединенных (по крайней мере, в образе ученого) фигур литератора и ученого. Не следует забывать, что в период назревающей революции наиболее влиятельные литераторы были в равной степени и учеными, и поэтами. Не исключено даже, что ученые имели преимущество. У меня начались боли в спине, которые досаждали мне в последние московские дни. Наконец была готова еда, принесенная соседкой. Еда была очень хороша. После этого мы, Ася и я, ушли, каждый к себе домой, чтобы вечером встретиться на балете. Прошли мимо пьяного, лежавшего на улице и курившего. Я посадил Асю в трамвай, а сам поехал в гостиницу. Здесь меня ждали билеты в театр. В этот вечер играли «Петрушку» Стравинского, «Сильфиды» – балет малоизвестного композитора141 – и «Испанское каприччо» Римского-Корсакова. Я пришел рано и, ожидая Асю в вестибюле, думал: это последний вечер в Москве, когда мы сможем поговорить вдвоем, и у меня было только одно желание – сесть с ней в театре как можно раньше и долго ждать, пока поднимется занавес. Ася пришла поздно, но мы все же успели занять наши места вовремя. За нами сидели немцы; в нашем ряду сидела японская пара с двумя дочерьми, их блестящие черные волосы были убраны на японский манер. Мы сидели в седьмом ряду. Во втором балете танцевала знаменитая, сейчас уже старая, балерина Гельцер, с которой Ася была знакома по Орлу. «Сильфиды» – во многих отношениях беспомощная постановка, но она дает прекрасное представление о том, каким был этот театр раньше. Возможно, это пьеса еще времен Николая I. Удовольствие, которое она может доставить, очень похоже на удовольствие от парадов. Под конец превосходно поставленный, стремительно развертывающийся балет Римского-Корсакова. Было два антракта. В первом я отошел от Аси и попытался достать перед театром программку. Когда я вернулся, то увидел, что она стоит у стены и разговаривает с каким-то мужчиной. Я с ужасом отметил про себя, с каким нахальством я на него уставился, когда узнал от Аси, что это Кнорин. Он всегда тыкает ей – против ее воли, – и ей не остается ничего другого, как отвечать ему тем же. На его вопрос, одна ли она в театре, она ответила: «Нет», пояснив, что она с од ним журналистом из Берлина. Она уже говорила ему обо мне раньше. Ася была в этот вечер в новом платье, из материи, которую подарил ей я. На плечи она накинула желтую шаль, которую я привез ей из Рима в Ригу. Поскольку лицо ее отчасти по природе, отчасти от болезни и возбуждения этого дня было желтоватым, без какого-либо признака румянца, то вся она была сочетанием трех близких цветовых оттенков. После театра я успел только договориться с ней на следующий вечер. Поскольку весь день меня не будет, если экскурсия в Троицу действительно состоится, остается только вечер. Она же не хотела выходить из дому, потому что через день она собиралась совсем рано снова ехать к Даге. Так что речь шла о том, что я должен прийти вечером, и даже об этом удалось условиться с трудом. Посреди разговора Ася хотела было вскочить на подножку трамвая – но передумала. Мы стояли среди суеты и движения большой Театральной площади. Раздражение и любовь к ней мгновенно сменяли во мне друг друга; наконец мы распрощались, она – стоя на площадке трамвая, я – на тротуаре, колеблясь, не вскочить ли за ней, к ней.

31 января.

Мой отъезд уже окончательно определен, это 1-e число, на которое я 30-го заказал место. Но надо было все-таки оформить в таможне мой багаж. Как и условились, я был без четверти восемь у Бассехеса, чтобы быть в таможне пораньше и не пропустить поезд, который отходил в десять. В действительности поезд отходил только в половине одиннадцатого. Но мы узнали об этом слишком поздно, чтобы как-то использовать эти полчаса. Но именно благодаря этому лишнему получасу наша поездка в Троицу142 вообще состоялась. Потому что, если бы поезд действительно отходил в 10 часов, мы бы на него не успели. Формальности на таможне мучительно затягивались, и мы в этот день их вообще не успели уладить. Конечно, мне снова пришлось заплатить за машину. Все усилия были напрасны, потому что на игрушки просто не обратили внимания, то же самое наверняка было бы и на границе. С нами был слуга, чтобы получить в таможне мой паспорт и тут же ехать в польское консульство за визой. Так что мы не только успели на поезд, но и прождали в вагоне двадцать минут, пока поезд тронется. Я же подумал, не без досады, что за это время мы могли бы закончить дела в таможне. Но поскольку Бассехес был уже достаточно раздражен, я вида не показывал. Поездка была скучной. Я не взял ничего почитать и проспал часть пути.

Александр Родченко. Вид на Кремль и Большой Каменный мост. Конец 1926-х гг.

Мы ехали два часа. Я еще не говорил о своем намерении купить здесь игрушек. Я боялся, что его терпение лопнет. Так получилось, что мы сразу же оказались у склада игрушек. Тут уж я решился сказать ему о своем желании. Но уговорить его сразу же зайти на склад я не смог. Перед нами на небольшой возвышенности находился большой, похожий на крепость комплекс монастырских зданий. В своей замкнутости укрепленного города он походил на Ассизи; но мне, как ни странно, сперва вспомнился Дахау, там холм с церковью так же поднимается над городом, венчая его, как и здесь длинные строения с большой церковью посередине. В этот день город был почти как вымерший: многочисленные ларьки и будки портных, часовщиков, булочников, сапожников, расположенные у подножия монастырского холма, были все закрыты. И здесь стояла прекраснейшая, теплая зимняя погода; солнце, правда, не показывалось.

Вид склада игрушек так подогрел мое желание приобрести здесь новые игрушки, что я с нетерпением ожидал конца осмотра монастырских сокровищ; я выделывал аллюры на манер тех туристов, которых сам терпеть не могу. Тем любезнее был наш гид, администратор музея, в который был превращен монастырь. У моей торопливости были и другие причины. В большинстве залов, где в стеклянных витринах (перед нами шел служитель, снимавший с витрин занавески) хранились бесценные ткани, серебряные и золотые изделия, рукописи, церковная утварь, стоял леденящий холод, и я, должно быть, подхватил во время этого часового обхода музея ту тяжелую простуду, которая свалила меня по приезде в Берлин. Вообще же необозримое множество ценностей, истинная художественная значимость которых к тому же ясна только истинным знатокам, как-то притупляет восприятие, оно даже прямо-таки провоцирует посетителя на некую жестокость в отношении к ним. К тому же Бассехес был одержим стремлением «полностью» осмотреть все фонды и попросил даже спуститься в гробницу, где под стеклом хранились останки святого Сергия, основателя монастыря. Я не в состоянии даже приблизительно перечислить все, что нам было показано. Прислоненная к стене стояла знаменитая картина Рублева, ставшая символом этого монастыря. Потом мы увидели в самом соборе пустое место в иконостасе, где она прежде висела и откуда ее сняли, чтобы провести консервацию. Фрескам собора угрожает серьезная опасность.

Из-за того, что центрального отопления в соборе нет, весной стены резко согреваются, в стенах возникают трещины, через которые проникает влага. В одном из стенных шкафов я видел огромный золотой оклад, сделанный на икону Рублева, он весь украшен драгоценными камнями. Он закрывает все тело ангелов, открывая только обнаженные места: лицо и кисти рук.

Все остальное покрывает массивная золотая пластина, и шея и руки, когда оклад накрывает икону, оказываются словно в массивных цепях, так что ангелы несколько напоминают китайских преступников, осужденных за свои злодеяния на пребывание в металлических колодках. Экскурсия закончилась в комнате нашего гида. Старик был женат, он показал нам написанные маслом портреты жены и дочери, висящие на стене. Теперь он живет в этом просторном, светлом монастырском покое один, не совсем отрезанный от мира, потому что монастырь посещает много иностранцев. На маленьком столике лежала только что распечатанная посылка с научными книгами из Англии. И здесь мы записались в книге посетителей. Этот обычай, похоже, сохранился в России прежде всего у буржуазии, если можно сделать такой вывод из того, что подобный альбом с просьбой записаться в него мне предложили и у Шика. – Но, пожалуй, великолепнее всего, что было внутри монастыря, архитектура самого монастыря. Прежде чем вступить на окруженную крепостными стенами территорию, мы задержались у ворот. Справа и слева от них на двух латунных табличках можно было прочитать основные даты истории монастыря. Красивее и строже, чем расположенная посреди двора желто-розовая церковь в стиле рококо – она окружена более старыми зданиями поменьше, среди них мавзолей Бориса Годунова, – красивее и строже длинные жилые и хозяйственные постройки, образующие прямоугольное обрамление огромной площади. Красивее же всего большая разноцветная трапезная. Окна выходят то на площадь, то на ходы-колодцы между стенами, лабиринт каменных преград, похожих на крепость.

Был здесь когда-то и подземный ход, который во время осады два монаха взорвали вместе с собой, чтобы спасти монастырь. Мы поели в столовой , находившейся наискосок от входа в монастырь. Закуска , водка, суп и мясо. Несколько больших залов были заполнены людьми. Там были настоящие русские типажи – люди из деревни или маленького города – Сергеево недавно было объявлено городом. Пока мы ели, пришел бродячий торговец, предлагавший проволочную конструкцию, которую можно было превратить то в абажур, то в тарелку, то в вазу для фруктов. Бассехес полагал, что это хорватская работа. У меня самого при взгляде на эти не слишком элегантные упражнения пробудились очень старые воспоминания. Кажется, мой отец, когда я был совсем маленьким, привез с летнего отдыха (во Фройденштадте?) нечто подобное. Во время еды Бассехес выяснил у официанта адреса торговцев игрушками, и мы отправились в путь. Но не прошли мы и десяти минут, как короткое разъяснение, полученное Бассехесом по дороге, заставило нас повернуть и сесть в сани, которые как раз проезжали рядом. Ходьба после еды утомила меня, так что у меня даже не было сил спросить, почему мы повернули. Похоже было, что мое желание могло быть с большей вероятностью исполнено именно в складах у железной дороги. Они были расположены рядом друг с другом. В первом были деревянные игрушки.

Когда мы вошли, зажгли свет, уже темнело. Как я и ожидал, на складе деревянных игрушек не было почти ничего для меня нового. Я купил несколько вещей не столько по собственному желанию, сколько по настоянию Бассехеса, однако теперь я рад, что сделал это. И здесь мы потеряли время, пришлось долго ждать, пока сбегают и разменяют где-то поблизости червонец.

Я же горел от нетерпения увидеть склад игрушек из папье-маше; я боялся, что его уже закрыли. Но этого не случилось. Зато, когда мы зашли туда, в помещении было совсем темно, а света на этом складе не было. Мы были вынуждены наудачу шарить по полкам. Время от времени я зажигал спичку. Мне удалось обнаружить кое-что замечательное, чего мы скорее всего не получили бы, потому что объяснить этому человеку, что я ищу, было, конечно же, невозможно. Когда мы наконец уселись в сани, у каждого из нас было по два больших свертка – у Бассехеса еще и куча брошюр, которые он купил в монастыре, чтобы обеспечить себя материалом для статьи. Долгое ожидание в плохо освещенном вокзальном ресторане мы скрасили чаем и закуской. Я устал, к тому же начал чувствовать недомогание. К этому прибавлялся страх при мысли о множестве дел, которые еще ждали меня в Москве. Обратная дорога была живописной.

Неизвестный фотограф. Без названия. Ретушированный фотоснимок для журнала «СССР на стройке». Начало 1930-х гг.

В вагоне горел фонарь, из которого в дороге украли стеариновую свечу; недалеко от наших мест стояла железная печка, под сиденьями лежали где попало поленья. Время от времени кто-нибудь из железнодорожников подходил к одному из сидений, поднимал его и вынимал из открываемого таким образом сундука дрова. Было восемь часов, когда мы доехали до Москвы. Это был мой последний вечер, Бассехес взял машину. У моей гостиницы я попросил остановиться, чтобы оставить купленные игрушки и быстро взять рукописи, которые через час надо было отнести Райху. У Бассехеса длинная инструкция его слуги, за которым я пообещал зайти в половине двенадцатого. После этого я сел на трамвай, удачно угадал остановку, на которой надо выходить, чтобы попасть к Райху, и был у него даже раньше, чем рассчитывал. Я бы с удовольствием поехал на санях, но это было невозможно: я не знал названия улицы, на которой жил Райх, не мог найти на карте и названия расположенной поблизости площади. Ася былауже в постели. Она сказала, что долго меня ждала, а теперь уже и не надеялась, что я приду. Она бы сразу вышла со мной, чтобы показать притон, в который она случайно попала. Неподалеку были и бани. Все это она обнаружила, когда попробовала пройти дворами и переулками. Райх тоже был в комнате, у него постепенно отрастала борода. Я был совершенно вымотан, до такой степени, что на привычные робкие вопросы Аси (о ее губке и т. д.) ответил, сославшись на большую усталость, довольно грубо. Но все очень быстро уладилось. Я рассказал, наколько это было возможно за такое короткое время, о своей поездке. Потом пошли поручения в Берлине: звонки самым различным знакомым. Потом Райх вышел, оставив нас с Асей на какое-то время одних, чтобы послушать по радио трансляцию спектакля «Ревизор» с Чеховым в Большом театре143. На следующее утро Ася должна была ехать к Даге, и мне не приходилось рассчитывать, что я увижу ее до отъезда еще раз. Когда вошел Райх, Ася вышла в соседнюю комнату, чтобы послушать радио. Я не стал задерживаться. Но прежде чем уйти, я показал открытки, купленные мной в монастыре на память.

1 февраля.

Утром я еще раз сходил в мою обычную кондитерскую, заказал кофе и съел паштет. Потом в Музей игрушки. Не все из заказанных мной фотографий были сделаны. Я не слишком горевал об этом, поскольку я тем самым как раз в тот момент, когда деньги были мне очень нужны, получил 10 червонцев. (Дело в том, что фотографии я оплатил заранее.) В Музее игрушки я пробыл недолго, а поскорее поехал в институт Каменевой, чтобы попрощаться с доктором Нимен. Оттуда на санях к Бассехесу. Оттуда со слугой в железнодорожную кассу и дальше на машине в таможню. Что там снова предстояло сделать, описанию не поддается. У кассы, где пересчитывали тысячи, пришлось прождать двадцать минут. Во всем учреждении никто не мог разменять пять рублей. Было необходимо, чтобы этот чемодан, в котором были не только замечательные игрушки, но и все мои рукописи, попал на поезд, на котором я ехал сам. Поскольку багаж шел только до границы, мое присутствие в тот момент, когда он достигнет границы, было обязательным. В конце концов все удалось. Но я снова убедился в том, насколько люди еще пропитаны холопством. Как беззащитен был этот слуга против всех издевательств и равнодушия таможенников. Я облегченно вздохнул, когда отпустил его, дав червонец. Нервозность снова пробудила у меня боли в спине. Я был рад, что у меня есть еще несколько спокойных часов. Я неторопясь прошелся вдоль ряда красивых ларьков на площади, снова купил красный кисет с крымским табаком и заказал после этого в ресторане Ярославского вокзала обед. У меня еще оставались деньги, чтобы послать телеграмму Доре и купить Асе домино. Подсобравшись, я проделал эти последние походы по городу; и они доставили мне удовольствие, поскольку я мог позволить себе большую беспечность, чем это было обычно в Москве. Без малого в три я снова был в гостинице. Швейцар сказал мне, что ко мне приходила дама. Она сказала, что придет еще. Я пошел в свою комнату, а потом сразу же в контору, чтобы заплатить. Лишь вернувшись, я заметил на письменном столе записку от Аси. Там было написано, что она долго ждала, ничего еще сегодня не ела и пошла в столовую рядом. Она ждет меня там. Я поспешил на улицу и увидел, что она идет мне навстречу. Она съела только кусок мяса, была все еще голодна, и прежде чем идти с ней в комнату, я еще раз выскочил на площадь, купил ей мандаринов и сладостей. Второпях я взял с собой ключ от комнаты; Ася сидела в вестибюле. Я спросил: «Почему ты не пошла в комнату? Ведь ключ в двери!» И меня поразила редкая дружелюбность ее улыбки, когда она ответила: «Нет».

В этот раз Дага была в хорошем состоянии, у Аси состоялся очень резкий и успешный разговор с врачом. И вот она лежала в моей комнате на кровати, усталая, но в хорошем настроении. Я сидел то около нее, то у стола, где я надписывал для нее конверты с моим адресом, то подходил к чемодану, доставал и показывал ей игрушки, приобретения прошедшего дня. Они ее очень порадовали. Но тем временем – не без влияния огромной усталости – слезы все ближе подступали к моим глазам. Мы еще говорили о чем-то. О том, что писать ей и что нет. Я попросил ее сделать для меня кисет. Писать. И когда оставалось лишь несколько минут, мой голос начал дрожать, и Ася увидела, что я плачу. Тогда она сказала: «Не плачь, а то я тоже заплачу, а если я заплачу, то перестану не так скоро, как ты». Мы крепко обнялись. Потом мы пошли наверх, в контору, где делать было нечего (но ждать заведующего мы не хотели), появилась горничная – я пробрался, не дав чаевых, с чемоданом к выходу, а Ася с пальто Райха под мышкой – за мной. Я тут же попросил ее позвать сани. Но когда я собирался садиться и еще раз попрощался, я попросил ее проехать со мной до угла Тверской. Там она вышла, я рывком, когда сани уже пошли, еще раз прижал посреди улицы ее руку к губам. Она еще долго стояла и махала. Я махал ей в ответ. Сначала мне показалось, что она повернулась и пошла, потом я потерял ее из виду. С большим чемоданом на коленях я плача ехал по сумеречным улицам к вокзалу.

Примечания

Ссылки на немецкие тексты В. Беньямина даются по изданию: Benjamin W. Gesammelte Schriften. Frankfurt a. M.: Suhrkamp, 1972–1989 (сокращенное обозначение GS с указанием тома и страницы). Ссылки на русские тексты В. Беньямина даются по изданию: Беньямин В. Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости: Избр. эссе. М.: Медиум, 1996 (сокращенное обозначение БИЭ с указанием страницы).

1 Первоначальное заглавие московского дневника Беньямин замазал чернилами и приписал новое: «Испанское путешествие». Причины, побудившие его изменить заглавие рукописи, как и время, когда это было сделано, до сих пор не выяснены. Материалы дневника в переработанном виде вошли в ряд публикаций, подготовленных им в Москве и по возвращении в Берлин. Основным литературным результатом поездки был очерк «Москва» (см. БИЭ, с. 163–209). Несколько небольших статей публикуются в приложении.

2 Бернхард (Бернгард Фердинандо-вич) Райх (Reich, 1894–1972) – театральный режиссер и театровед. Свою театральную деятельность начал в Вене накануне Первой мировой войны, продолжив ее затем в Берлине с М. Рейнхардтом и в Мюнхене с Б. Брехтом. Испытал сильное влияние театрального авангарда (в том числе и русского) и марксизма. С 1925 г. жил в Советском Союзе, где занимался главным образом театроведческой деятельностью и критикой. В 1941–1949 гг. в заключении. Автор монографии «Брехт» (М., 1960). Опубликовал книгу воспоминаний (русск. изд.: Вена – Берлин – Москва – Берлин. – М., 1972). С начала 20-х гг. в тесных отношениях с А. Лацис (сыгравшей существенную роль в его увлечении левыми идеями), которая позднее становится его женой.

3 Ася (Анна Эрнестовна) Лацис (1891–1979) – актриса и театральный режиссер. Закончила гимназию в Риге, училась сначала в Петербурге в Психоневрологическом институте Бехтерева, а в 1915–1916 гг. – в Москве в студии Ф. Комиссаржевского.

В 1918–1919 гг. руководила в Орле Театром эстетического воспитания. В 1920–1922 гг. возглавляла театральную студию при Рабочем университете в Риге. В 1922 г. уезжает в Германию и работает в Берлине с М. Рейнхардтом, где знакомится с Б. Райхом. Вместе с ним переезжает в Мюнхен, где работает в 1923–1924 гг. ассистентом у Б. Брехта.

В 1925 г. возвратилась в Ригу, чтобы руководить театром при Клубе левых профсоюзов. Из-за преследований латышских властей была вынуждена весной 1926 г. покинуть Латвию и переехать в Москву. Работала в отделе народного образования, руководила первым детским кинотеатром в Москве. В 1928–1930 гг. была референтом по вопросам культуры в торгпредстве СССР в Берлине (в это время В. Беньямин пишет для нее «Программу пролетарского детского театра», см. GS II.2,763-769).

В 1930 г. вернулась в СССР, где работала режиссером латышских театров. В 1938–1948 гг. в заключении, а затем в ссылке. В 1948 г. возвратилась в Латвию, где руководила театром в Валмиере, а затем, после реабилитации, переехала в Ригу. Автор ряда работ о театре, в том числе немецком (Революционный театр Германии. М., 1935). Опубликовала в Германии книгу воспоминаний «Революционер по профессии» (Lacis A. Revolutionär im Beruf. München, 1971), которая была сочувственно принята левой интеллигенцией. Русский вариант воспоминаний появился позднее (Алая гвоздика. Рига, 1984). В. Беньямин познакомился с А. Лацис в 1924 г. на Капри. Их – судя по всему, достаточно сложные – отношения продолжались до 1930 г.; после возвращения Лацис в СССР они практически оборвались, хотя в 30-х гг. она послала Беньямину несколько писем, в которых призывала его приехать в Советский Союз.

4 В. Беньямин жил в Москве в государственной гостинице 3-го разряда «Тироль» на Садовой-Триумфальной, д. 7 (дом не сохранился).

5 После тяжелого нервного расстройства А. Лацис находилась на лечении в санатории проф. Рота в Благовещенском пер., д. 6 (дом не сохранился).

6 В 1925 г. В. Беньямин приезжал в Ригу, чтобы встретиться с А. Лацис. Поездка эта была, по-видимому, во всех отношениях неудачной.

7 Театр им. Мейерхольда находился на Большой Садовой, д. 20 (здание не сохранилось).

8 Институтом Каменевой (или просто институтом) Беньямин называет BOKC (Всесоюзное общество культурной связи с заграницей, которое находилось в то время на М. Никитской, д. 6, в бывшем особняке Рябушинского, позднее – дом A.M. Горького, сейчас – его музей), которым руководила О.Д. Каменева (1883–1941), сестра Л.Д. Троцкого.

9 Явная ошибка. Беньямин, скорее всего, имел в виду храм Христа Спасителя.

10 Домом Герцена (особняк на Тверском бульваре, д. 25, в настоящее время – Литературный институт) назывался центр писательских организаций, в том числе упомянутой Беньямином ВАПП (Всесоюзной ассоциации пролетарских писателей; основная часть писателей, с которыми имел дело Райх, входили при этом в РАПП – Российскую ассоциацию пролетарских писателей).

11 Петр Семенович Коган (1872–1932) – историк литературы, критик, один из основоположников официального советского литературоведения. Президент Государственной академии художественных наук (основана в 1921 г.).

12 Речь идет о постановке «Дней Турбиных» M.A. Булгакова во МХАТе.

13 «Повесть непогашенной луны» Б.А. Пильняка была опубликована в конце 1926 г. в журнале «Новый мир».

14 Театральный художник Виктор Алексеевич Шестаков (1898–1957), начинавший свою театральную деятельность, как и А. Лацис, в Орле. В 1922–1927 гг. он был художником Театра революции, затем – Театра им. Мейерхольда. В середине 20-х гг. входил, так же как и Райх и Лацис, в театральную секцию РАППа.

15 Жена В.Э. Мейерхольда, Зинаида Николаевна Райх (1894–1939), была ведущей актрисой его театра.

16 Позиция Троцкого изложена в его книге «Литература и революция» (М., 1924).

17 Григорий Лелевич (псевдоним, наст, имя Лабори Гилелевич Калмансон; 1901–1945) – наиболее видный представитель «левой» литературной группы напостовцев в составе ВАПП-РАПП, редактор журнала «На посту». Начинал революционными стихами, затем перешел к программным и теоретическим сочинениям: «О принципах марксистской литературной критики» (1925), «Творческие пути пролетарской литературы» (1925), «Марксистское литературоведение и биография художника» (1926). В начале 1926 г. в РАППе произошел раскол, в результате которого «левые» пролетарские писатели, лидером которых был Лелевич, оказались оттесненными от руководства ассоциацией. Погиб в ходе репрессий.

18 Книга литературно-философских фрагментов «Улица с односторонним движением» (Einbahn§trasse. Berlin, 1928), о которой идет речь, открывалась посвящением: «Эта улица называется улицей Аси Лацис, по имени инженера, пробившего ее в авторе».

19 Речь идет, по-видимому, об отце советского дипломата в Берлине А. Неймана (см.: Райх Б. Вена – Берлин – Москва – Берлин. М., 1972. С.166).

20 Неясная запись (описка?).

21 Гостиница «Ливерпуль» (позднее переименована в «Урал») находилась в Столешниковом переулке. В этой гостинице Б. Райх некоторое время жил вместе с А. Лацис после ее переезда в Москву в мае 1926 г.

22 Эрнст Толлер (1893–1939) – немецкий писатель-экспрессионист. Его драмы («Человек-масса», «Разрушители машин» и др.), благодаря острой социально-критической направленности, переводились и достаточно часто ставились в СССР в 20-х годах. Во время революции в Германии оказался в руководстве Баварской Советской Республики в 1919 г.; после ее поражения был осужден и провел пять лет в заключении.

23 Датский писатель-реалист Енс Петер Якобсен (1847–1885).

24 Алексей Михайлович Грановский (1890–1935) – директор Государственного еврейского театра (ГОСЕТ), находившегося на М. Бронной, д. 2 (в настоящее время – Театр на Малой Бронной). Позднее (в апреле 1928), в связи с гастролями ГОСЕТа в Германии, Беньямин опубликовал статью «Грановский рассказывает», в которой со слов Грановского изложена история возникновения театра (GS IV. i, 518–522).

25 До поездки в Москву Беньямин получил, благодаря Б. Райху, от редакции «Большой советской энциклопедии» предложение написать статью о Гёте.

26 Александр Ильич Безыменский (1898–1973) – советский поэт (один из «комсомольских поэтов»), в 1923–1926 гг. активный участник РАППа, сотрудник журнала «На посту».

27 Якоб Громмер (1879–1933) – ученый русского происхождения, учился в Германии и работал ассистентом у А. Эйнштейна. Из-за акромегалии обладал аномальными чертами лица.

28 Фрагмент, о котором идет речь:

«Кто любит, испытывает слабость не только к “недостаткам”, не только к причудам и слабостям женщины; морщинки на лице и родимые пятна, заношенные платья и неровная походка привязывают его гораздо прочнее и безжалостнее, чем любая красота. Об этом давно известно. А почему? Если верна теория, согласно которой восприятие берет свое начало не в голове, мы ощущаем окно, облако, дерево не столько мозгом, сколько через то пространство, в котором мы их видим, тогда и при взгляде на возлюбленную мы оказываемся вне себя. Только в этом случае – в мучительном напряжении и захваченные внешней силой. Ослепленное восприятие бьется в сиянии женщины, словно стая птиц. И подобно тому как птицы ищут прибежище в тенистой гуще листвы, так и ощущения скрываются, забиваясь в тень морщинок, лишенные фации движения и неприглядные изъяны любимого тела, прячась в них.

И никто из посторонних не угадает, что как раз здесь, в несовершенном, в достойном порицания, замер стремительный порыв страсти обожателя» (GS IV. 1, 92).

29 Речь идет об Оперной студии-театре им. Станиславского, находившейся в одном помещении (Б. Дмитровка, д. 17) с театром Музыкальная студия (бывш. музыкальная студия МХАТ), в настоящее время – Музыкальный театр им. Станиславского и Немировича-Данченко.

30 Альфредо Казелла (1883–1947) – итальянский композитор и пианист-виртуоз, выступал в начале декабря 1926 г. в Москве.

31 Обюссон-тип ковра, названный по месту его производства на юге Франции.

32 «Царская невеста» на самом деле не была первой оперной постановкой Станиславского; упомянутая далее постановка «Евгения Онегина» была осуществлена раньше, в 1925 г.

33 Штефан – сын Беньямина, Дага (Дагмара) – дочь А. Лацис от первого брака.

34 Постановка по роману Федора Васильевича Гладкова (1883–1958) «Цемент» (1925) шла в театре им. МГСПС (зимний Эрмитаж, Каретный ряд, д. 3). Позднее, летом 1927 г., Беньямин опубликовал рецензию на немецкое издание романа (GS III, 61–63), в которой наряду с «Голодным годом» Пильняка и книгой Федина «Города и годы» «Цемент» был отнесен к числу «решающих произведений новой русской литературы».

35 Беньямин был на музыкальном спектакле «Три еврейских изюминки (вечер пародий)».

36 Бела Иллеш (1895–1974) – венгерский писатель, участник венгерской революции 1919 г., с 1923 по 1945 г. жил в СССР, член РАПП, председатель МОРП (Международной организации революционных писателей).

37 Директором Театра революции (Б. Никитская, д. 17, в настоящее время – Театр им. Маяковского; основан в 1922 г., в его работе первоначально принимал участие В.Э. Мейерхольд) в это время был венгерский революционер, писатель Матэ Залка (1896–1937). В 1919–1921 гг. он воевал в партизанских отрядах и Красной Армии, затем на дипломатической и административной работе. В 1936–1937 гг. воевал в интербригадах в Испании под именем «генерал Лукач», где и погиб. В своих произведениях описывал события Первой мировой и Гражданской войны. Подробнее об упомянутом эпизоде см.: Райх Б. Вена – Берлин – Москва – Берлин. М., 1972. С. 218–220.

38 Вилис (Вильгельм Георгиевич) Кнорин (1890–1938) – латышский публицист и партийный деятель, был в это время заведующим отдела агитпропа ЦК ВКПб.

39 Эгон Эрвин Киш (1885–1948) – «неистовый репортер», чешско-немецкий публицист левой ориентации. В 1925–1926 гг. путешествовал по СССР, его статьи об этой поездке были изданы в 1927 г. в Берлине отдельной книгой «Цари, попы, большевики».

40 Вацлав Панский (Panski, 1897–1990), публиковался под псевдонимом Сольский (Solsky) – польский писатель. В 1917–1918 гг. вел революционную деятельность в Белоруссии и Польше, сотрудничал в польской коммунистической прессе. В 1921–1925 гг. в Берлине и Париже, корреспондент «Известий» (именно в это время с ним могли познакомиться Райх и Беньямин). В 1925 г. возвратился в Минск, затем переехал в Москву. Сотрудничал в «Известиях», был членом правления и председателем национальной комиссии ВАППа, работал в сценарном отделе Совкино. В начале своей литературной деятельности писал по-польски и по-русски (в дальнейшем также на западноевропейских языках); в Москве опубликовал, в частности, роман «Колеса» (М., 1928) и книгу «Звучащее кино» (М., 1929). В конце 20-х гг. уехал в Западную Европу и отошел от коммунистического движения. Последние десятилетия жил в Нью-Йорке, где и скончался.

41 boarding house (англ.)  – пансион; Беньямин называет так один из так называемых «домов советов», в которых жили партийные и государственные функционеры.

42 Крыленко Николай Васильевич (1885–1938) был во время Октябрьской революции членом Петроградского военно-революционного комитета, затем первым наркомом по военно-морским делам.

43 Карл Киндерман – главный обвиняемый на показательном процессе в 1924 г., на котором трое немцев были осуждены зато, что якобы готовили покушение на Ленина. Приговорен к смертной казни, однако приговор не был приведен в исполнение.

44 Эрнст Блох (1885–1977) – немецкий философ, автор книг «Духутопии» (1918), «Принцип надежды» (1954–1959), находился в то время на марксистских позициях. Насколько известно, эта открытка пропала и до Блоха не дошла.

45 Йозеф Рот (1894–1939) – австрийский писатель, романист и эссеист, с августа по декабрь 1926 г. был командирован «Frankfurter Zeitung» в СССР для написания серии репортажей.

46 «Чья власть, того и вера» (лат.)  – принцип Аугсбургского мира 1555 г., определивший отношения протестантских князей с императором Карлом V.

47 Пауль Шеербарт (1863–1915) – писатель, автор гротескных фантастических сочинений, в последние годы жизни примыкал к экспрессионистам.

48 Эмиль Людвиг(1881–1948) – немецко-швейцарский писатель, автор драматических и прозаических произведений, посвященных историческим личностям: Наполеону, Гёте, Бисмарку, позднее – Рузвельту и Сталину (см. далее).

49 Личность не установлена. Издатель дневника, Г. Смит, полагает, что это была актриса театра им. Мейерхольда Нина Ермолаева, однако в этом случае приходится предполагать слишком большое искажение имени Беньямином.

50 Немецкий еженедельник по литературе и искусству, для которого писал Беньямин; несколько его статей, написанных им по впечатлениям от поездки в Москву, были опубликованы в этом издании (см. далее).

51 Музей игрушки, созданный в 1918 г., находился с 1925 г. и до начала 30-х гг., когда он был переведен в Загорск, на Кропоткинской (Пречистенка) ул., д. 12 (в настоящее время – музей A.C. Пушкина).

52 Московский драматический театр (бывш. Корша) находился в Богословском пер., д. 3 (в настоящее время – филиал МХАТа). Созданный Ф.А. Коршем в 1882 г., театр был одним из лучших частных драматических театров. Начиная с сезона 1926–1927 гг. вошел в сеть гостеатров. Закрыт в 1932 г. Премьера пьесы Д.Ф. Чижевского «Александр I (Федор Кузьмич)» состоялась 8 декабря 1926 г.

53 В 20-х годах Беньямин совместно с Ф. Хесселем (см. далее) работал над переводами М. Пруста. Перевод «Под сенью девушек в цвету» вышел в 1927 г., в Москве Беньямин работал над переводом тома «В сторону Германтов» (опубликован в 1930 г.).

54 AXPP-Ассоциация художников революционной России (1922–1932) – художественная организация, заложившая основы соцреализма в изобразительном искусстве (И. Бродский, А. Герасимов, М. Греков, Б. Иогансон).

55 Издательство «Советская энциклопедия» находилось на ул. Волхонка, д. 14.

56 Перевод книги Бухарина «Теория исторического материализма» был издан в 1922 г. в Германии.

57 Кустарный музей (сейчас – Музей народного искусства) в Леонтьев-скомпер.,д. 7.

58 Пьеса А. Н. Островского была поставлена в Театре им. Мейерхольда в 1924 г.

59 Николаус Бассехес (1895–1961) – австрийский журналист, работал в Москве корреспондентом австрийских изданий. Написал несколько книг о Советском Союзе.

60 Николай Дмитриевич Бартрам (1873–1931) – художник и искусствовед, иллюстратор детских книг, специалист по народным промыслам и игрушке, основатель и первый директор Музея игрушки. Автор книг: «От игрушки к детскому театру» (М., 1925), «Игры с масками и уборами» (М., 1926), «Музей игрушки» (М., 1928, в соавт. с Е.С. Овчинниковой). О Бартраме см. в кн.: Н.Д. Бартрам. Избранные статьи. Воспоминания о художнике. М., 1979.

61 2-е отделение Музея нового западного искусства (собрание Морозова) на Пречистенке, д. 21 (в настоящее время – здание Академии художеств).

62 Картина П. Сезанна «Дорога в Понтуазе» (1874–1877) находится в настоящее время в ГМИИ.

63 «Бульвар Монмартр в Париже» К. Писсарро (1897, из собрания Рябушинского, в настоящее время в Эрмитаже) и «Бульвар капуцинок» К. Моне (1873, в настоящее время в ГМИИ).

64 Пастель О. Редона (1840–1916) «Ночь и день» первоначально не входила в собрание Морозова, она была приобретена музеем в 1925 г., в настоящее время в ГМИИ.

65 Книга Беньямина «Происхождение немецкой трагедии» (посвященная драме эпохи барокко, поэтому Беньямин несколько раз упоминает о ней как о «книге о барокко») была опубликована в 1928 г. в Берлине, после того как он безуспешно пытался защитить свое исследование в университете Франкфурта-на-Майне в качестве второй диссертации, необходимой для получения профессорского звания, однако работа была отклонена. Упомянутое предисловие не было включено в окончательный варианткниги.

66 Зеесхаупт-вилла, где Беньямин встречался со своей будущей женой Дорой.

67 Гедда Габлер – героиня одноименной пьесы Г. Ибсена.

68 Филипп Келлер – литератор, близкий к экспрессионистам; Беньямин общался с ним в студенческие годы.

69 Проблему языка русской литературы послереволюционного времени Беньямин затрагивает в статье «Новая литература в России» (БИЭ, 210–219).

70 Карл Краус (1874–1936) – австрийский писатель, известный философской лирикой, эссеистикой на острые социально-культурные темы, автор пьесы «Последние дни человечества»; Беньямин не раз писал о К. Краусе; в данном случае речь, по-видимому, идет о характеристике писателя, включенной в книгу «Улица с односторонним движением».

71 Губернский дом крестьянина находился на Трубной площади.