Помоги проекту - поделись книгой:
– Потому что она ключевая. Если бы я задался целью проверить, с чем имею дело, с рудным телом или со случайными вкраплениями руды, я поставил бы скважину именно там. Так поступил бы любой элементарно грамотный геолог. И надо же, что документов как раз этой скважины нет!
– Но, может быть, она не показала руду?
– Объясняю научно: этого не может быть. Всё сходится: геофизические показания, идентичность структур с богатейшими месторождениями Канады. Был такой учёный Неверов, он предсказал Талнах. Он же предположил, что Имангда может быть продолжением Талнаха. Мне говорили, он очень интересовался Имангдой, даже приезжал сюда. Если здесь нет руды, то геология как наука ничего не стоит. А я ничего не стою как геолог. Это во-первых. А во-вторых, документы всё равно должны быть. Завтра на многие вопросы я смогу ответить точнее. Вернее, уже сегодня.
– Ты снова – туда? Но ведь из фондов ещё не ответили на твой последний запрос.
– Да я заранее могу сказать, что будет в радиограмме. Документы утеряны во время эвакуации партии. Вертолёт разбился. Или пожар. Что-нибудь в этом роде… Но, может, мы оставим в покое дела? В такую-то ночь!.. Кстати, не хочешь прогуляться со мной? Очень оригинальное свадебное путешествие – полсотни километров на лыжах по весенней тундре.
– Нет. Прогуляешься с Задонским… Хороший ты парень, Игорь Хазанов. Смелый, сильный, решительный. И вроде бы даже умный. Правда, не Грегори Пек…
– Ну, ты тоже не Софи Лорен.
– Когда наши девчонки узнали, что мне отсюда пришёл вызов, чуть не поумирали от зависти.
– Я рад, что тебе нравится твоя преддипломная практика.
– Разве я сказала, что она мне нравится?.. Не трогай меня.
– Не нравится? Что?
– Ты, милый.
– Ну и логика у тебя! Может, объяснишь, в чём дело?
– Сейчас объясню. Так у тебя, говоришь, было много женщин?
– Не помню, чтобы ты меня об этом спрашивала.
– Теперь спрашиваю.
– На этот вопрос всегда отвечают одинаково. У меня было много женщин, но люблю я только тебя.
– Ах-ах!.. Так вот, хочешь знать, что я думаю по этому поводу?
– Интересно.
– Я думаю, что у тебя было гораздо меньше женщин, чем тебе этого хотелось бы. И чем ты стараешься это показать.
– Так. Подумал. Можно спросить, как ты пришла к этому выводу?
– Это же так просто! Посмотри на себя – победитель! Какие уж разговоры о делах, в такую-то ночь!.. Пойду, а то поссоримся. Спокойной ночи. Желаю тебе приятно встретить тот дивный момент, когда высунется первый луч солнца.
– Подожди. Я не хотел тебя обидеть.
– Ещё бы хотел, только этого и не хватало!
– Не уходи. Ты права. Знаешь, у меня в самом деле плохо всегда получалось. С женщинами. Ты первая, когда мне не хочется тут же сбежать и вымарать телефон так, чтобы не разобрать. Я часто мечтал, чтобы так – свободно, гордо… Так, как пришла ко мне ты. Ты права, донжуан из меня никудышний. С каких пор это стало пороком?
– Это достоинство. И довольно редкое по нашим-то временам!.. Откровенность за откровенность. Хочешь знать, каким бы я хотела тебя увидеть? Только это не очень приятно, заранее предупреждаю.
– Чего уж там. Чуть больше, чуть меньше. Выкладывай.
– Жалким, побеждённым. Несчастным.
– Да, в такую ночь жалко тратить время на сон! Представляю, что бы ты сказала, если бы увидела меня таким.
– Я сказала бы: «Здравствуй, Игорь…» Удачного маршрута. Я буду ждать тебя… Игорь Хазанов!..
VIII
Егоров рассчитывал провести на Макусе всего день, переночевать там и утром вернуться в посёлок на Имангде. Но ночью погода испортилась, задуло так, что гудело в печной трубе. Ездовые собаки повизгивали в сенях. За ночь избу завалило снегом до окон, дверь удалось открыть с трудом. Снаружи ничего не было видно в трёх шагах, снег уже не падал с неба, а носился над тундрой широкими кругами.
– Это не надолго, – объяснил Эрик Саулис. – На неделю, не больше. Это в феврале, бывает, метет по месяцу.
Он был высокий, крепкого телосложения, с рыжеватой бородой и светлыми голубыми глазами. К своей работе относился очень серьёзно, дважды в день выходил в снежную замять, ручным ареометром замерял скорость ветра, мерной рейкой глубину снежного покрова. Все данные записывал в журнал, а потом по рации передавал их на Имангду. Рация была маломощная, слышимость плохая. Саулис повторял сообщения по несколько раз и уходил со связи только тогда, когда убеждался, что всё понято правильно. Всё свободное от мелких хозяйственных дел время молча лежал на койке, заложив руки за голову и глядя в потолок. На расспросы Егорова отвечал односложно и словно бы неохотно, но не потому, что ему было что скрывать, а от природной неразговорчивости.
Егоров знал, что он получил шесть лет за злостное хулиганство, из них отсидел три и вышел условно-досрочно.
– Сидел-то где? – полюбопытствовал он. – В Норильске лагерей нет.
– Под Красноярском.
– До этого кем работал?
– Бульдозеристом на Медном заводе.
– Почему туда не вернулся?
– Побоялся. Я по пьянке дурной. Сорвусь и снова в лагерь, ещё на три года. А здесь не сорвусь, не с чего.
– Но спирт-то привозят, – напомнил Егоров.
– Сколько там его привозят, на раз поддать. Через год срок кончится, судимость снимут, тогда, может, и вернусь.
– А как ты в Норильске оказался? Ты же латыш.
– Родителей перед войной выслали из Риги в Сибирь. Завербовались в Норильск. Здесь я родился.
– Родители живы?
– Вернулись в Ригу. Я не поехал. Чего мне там делать? Языка не знаю, платят мало. Заговорился я с вами, пойду собак покормлю.
На второй день Егоров завёл разговор о том, что его интересовало.
– Неверов был старшим из гидрологов. По должности. Так?
– Ну? – подтвердил Саулис.
– Почему он жил на Макусе, а не на Имангде? Там удобнее, хорошая связь с городом.
– Народ там болтливый, а он этого не любил.
– Вы так и молчали целыми днями?
– Почему? Иногда разговаривали.
– Что он рассказывал о себе?
– Однажды сказал, что устал от Москвы. В другой раз заговорили о женщинах. Я ведь из-за бабы сел, подрался по пьянке. Он сказал, что женщины – это всегда испытание, мало кто его может выдержать. Сказал: я не смог.
– Почему?
– Не знаю. Больше мы об этом не говорили.
– Он что-нибудь писал?
– Было. В толстую такую тетрадку.
– Где эта тетрадка?
– Без понятия. Когда мы в тот день его нашли, ничего в избе не было.
– Письма он получал?
– С последним вертолётом получил письмо. Авиапочтой, из Красноярска.
– От кого?
– Я не спрашивал.
– Чем он вообще занимался целыми днями? Кроме метеонаблюдений?
– Ну чем? Читал, за рыбой ходил, на куропаток охотился. Ещё ездил на лыжах на какие-то старые буровые. Бывало, на целый день пропадал. Вообще-то нам не разрешают в одиночку уходить в тундру. Но он отмахивался: ничего со мной не случится. Да вот, случилось…
Егоров внимательно просмотрел три книги, присланные Нестерову с последним вертолётом. Одна была о теории математических игр, две другие о геофизике Таймырского полуострова. Никаких писем между страницами не оказалось.
Пурга закончилась через три дня. На четвёртое утро Егорова разбудила тишина. Так пассажир, спавший под перестук колёс, просыпается при остановке поезда. В трубе не гудело, оконце было освещено так, будто в стекло направили прожектор. Снаружи от солнца и сверкающего свежего снега резало глаза. Саулис уже встал, откапывал на метеоплощадке какие-то устройства. Вокруг него бегали собаки, купались в снегу.
– Жрать хотят, – озабоченно сказал Саулис. – А рыба кончается. Я сбегаю на озеро, тут недалеко. Вы пока дома посидите. А хотите, вместе пойдём.
– Мне на Имангду пора, а то там меня уже потеряли.
– Одного не пущу, и не думайте, – запротестовал Саулис. – Если с вами что случится, мне не отболтаться. Мало мне было Вадима.
– А если ничего не поймаете?
– Как это не поймаю? – удивился Саулис.
До озера было километра два. Гидролог торил дорогу на коротких широких лыжах, подбитых оленьим мехом. Следом собаки тащили пустые нарты, проваливаясь до брюха в рыхлый глубокий снег. Последним шёл Егоров на длинных фабричных лыжах с мягкими креплениями. И хотя он за полторы недели прошёл с геологами не один десяток километров по твёрдому снежному насту, каждый шаг давался с трудом, он взмок и уже проклинал себя за решение сопровождать Саулиса.
Никаких признаков озера не было, но Саулис уверенно раскидал снег с небольшого возвышения. Под снегом оказались сосновые ветки, прикрывавшие круглую прорубь, затянутую тонким ледком. Саулис разбил лёд лыжной палкой и закинул в прорубь блесну. Не прошло и трёх минут, как из проруби высунулась рыбья морда и полутораметровая щука забилась на снегу. Всё это было мало похоже на рыбалку, как её представлял Егоров, любивший при случае посидеть с удочкой или покидать спиннинг на тундровых речках. Одну за другой гидролог деловито вытаскивал огромных щук из озера, как из садка. Некоторое время они бились, но быстро застывали, схваченные морозом. Потом Саулис сменил снасть. Объяснил Егорову:
– Это на окуня. Щуки собакам и на котлеты. А окуни на уху.
Ещё через час он покидал полтора десятка крупных окуней в мешок, погрузил щук на нарты, увязал их, как дрова. Егоров понял, что теперь рыбалка утратит для него всякую привлекательность.
Обратная дорога оказалась труднее. Собаки тащили тяжелые нарты, выбиваясь из сил, мордой к морде. Саулис подталкивал нарты сзади. У крыльца собаки легли на снег, высунув языки и тяжело дыша. Эти два километра вконец вымотали Егорова. Он чувствовал, что на двадцать километров до Имангды его не хватит, и охотно согласился с предложением гидролога отложить возвращение в посёлок на завтра.
Вышли около полудня. Только часам к четырём впереди показались мёртвые дома Имангды. Егоров оглянулся. Их след, проторённый в глубоком рыхлом снегу, уходил далеко назад, терялся в распадках. Он был длинный, как жизнь.
Саулис свернул к избе гидрологов, а Егоров подъехал к своему дому. У крыльца сходились две лыжни, в сугробе торчали два коловорота, которыми бурили лёд на озерах. Значит, две группы уже вернулись из маршрутов, а третьей ещё не было. В доме было тепло, в буржуйке потрескивали дрова. В передней комнате начальник отряда Щукин колдовал у самодельного лабораторного стенда: переливал из пластмассовых фляжек в бутылки пробы воды из разных озер, наклеивал на бутылки этикетки, немного воды отливал в пробирки для анализа. Леонтьев пил чай и мучал «Спидолу», безуспешно пытаясь отстроить от глушилок «Голос Америки». Студентка на другом конце стола что-то писала, из комнаты Мартыныча доносился треск рации.
При появлении Егорова все оторвались от своих занятий. Он понял, что они кого-то ждали, но не его. Лишь Щукин заметил:
– Долго вас не было, мы уже начали беспокоиться.
– Мело, – объяснил Егоров. – А потом Саулис не отпустил одного.
– И правильно сделал, – одобрил Щукин.
Егоров не сразу понял, почему комната показалось ему необычной. В ней было светло, сквозь чистые стекла било закатное солнце.
– Помыли окно? – удивился он. – Это кто же такой хозяйственный?
– Ольга, – ответил Щукин. – Мы не догадались.
– Вот что значит женщина в доме!..
Егоров допивал вторую кружку чая, когда треск рации прекратился, вошел Мартыныч с листком радиограммы в руке. В ней было:
IX
– Как заметно прибавляются дни! Восемь вечера, а ещё светло. В Ленинграде тоже скоро белые ночи… Андрей Павлович, можно вас на секунду отвлечь от пробирок? Я правильно сформулировала тему? «К вопросу о применении гидрогеохимического метода для поиска полиметаллов в условиях вечномерзлых грунтов. Отработка поисковых критериев».
– Напишите просто: «Применение метода». Для диплома достаточно. Когда будете готовить диссертацию, тогда и поставите «К вопросу». Или даже «Некоторые аспекты»… Интересно, догадается Игорь взять на той скважине пробу воды?
– Можете не сомневаться. Вас тоже заинтересовала та буровая?
– Да. Постольку поскольку любые новые данные могут быть полезны в нашей работе.
– А поскольку они могут быть полезны?
– При определенных условиях они дадут нам возможность проверить эффективность нашего метода…
Поделиться книгой: