— Борода настоящая. Значит — и колдун настоящий! — приговорил князь, голос раздраженный, еле сдерживает злость.

— Может, подождем, пока околдованный отрок оправится? — предложил Иггельд.

— С отроком еще разберемся, во всем разберемся, — загремел железом в голосе Дидомысл, — а ты, Иггельд, отправляйся, зови жрецов Виевых, пускай обряды проведут — что б не ожил ненароком. И тех «смельчаков» — назад пусть приведут, слышь, воевода?

— Слышу, Дидо…

— Пусть посмотрят, как их колдуна силы лишать будут. И на костер, при них же, чтобы потом всем, возле Гремячей речки живущим, рассказали. Будут упираться — держи. Потом штаны новые подаришь, коли собственные изгадят…

— Я так думаю… — попытался возразить Иггельд.

— Все, слово князь сказал — мало тебе? — владыка, на удивление, даже не рассердился на старика, — Сказано тебе, приговорено — мертв Белый Ведун, сжечь и пепел — в отхожее место! А ты куда, Млад?

— Руки обмыть, я… — княжич кивнул на мертвеца.

— А и верно, сынок, — спохватился Дидомысл, вдруг став ласковым и каким-то беззащитным, — я ведь тоже руки опоганил… Пошли вместе!

* * *

Во время последней церемонии можно было плакать — ветер относил черный дым прямо в лицо стоявшему впереди Младояру. Где-то рядом стояли отец и брат, теперь уже единственный! Юноша не поднимал глаз, он так ни разу и не взглянул на самых дорогих ему людей. В жизни Младояра это была первая осмысленная потеря близкого человека. Мать он не помнил, она умерла, когда княжич родился. Конечно, Младояр понимал, что люди смертны, рано или поздно кто-то из близких умрет. Но то, что этим кто-то явится Гориполк, юноша, лишь чуть двумя годами старше его самого, княжич никак не мог предположить. Растерянность — и, одновременно, черная дума, камнем лежащая на сердце — не мог ли он, Младояр, сделать все по-другому, так, чтобы не стоять сейчас у погребального костра брата? Если бы он поехал тогда с Гориполком на охоту? Ну и что — горько подшутил над собой княжич — лежал бы сейчас без памяти на месте Бегуни… Но вот в ту ночь, с Иггом, вместо того, чтобы рассуждать о разных разностях, если бы только чуть раньше вспомнили о неутоленном чувстве мести Белого Ведуна. Эх, часом раньше… Какое там часом, и четверть часа оказалась бы достаточной, чтобы все повернулось по другому, они с Иггельдом ни за что бы не выпустили Гориполка из палат!

В отличие от воспитанника, Иггельд наблюдал церемонии почти равнодушно. Что есть жизнь, как не череда вот таких погребальных костров, уносящих, одного за другим, те лица, к которым привыкаешь за долгие годы. Когда-нибудь, может — уже скоро, и тебя унесет черный дым. Вот суетятся жрецы, говорят слова, которые ничего не изменят. Человека не воскресить, а от того, что сказать на прощание, уже мало чего зависит, если душа — далеко-далеко. Может, правду говорят, что люди были когда-то совсем другими, змеями или вовсе чудищами, но потом от них остались только души, долго искавшие нового пристанища. И вот, в незапамятные времена эти бесплотные духи нашли убежища в бренных телах, вроде того, в котором мается сейчас дух Иггельда. Мудрецы говорят, что тела наши совсем не подходят к душам, живущим в них, это — чужие тела. Но — ведь нет же других. И душа стремится к свободе! Вот сейчас, смешавшись с черным дымом, и дух Гориполка получил свободу. Если, конечно — рассуждал Иггельд — он не получил свободу в тот момент, когда остановилось сердце юного княжича, с последним вздохом…

Никто никого не выгоняет с обряда, так принято, даже когда костер догорает полностью, и даже тогда, когда собран пепел для Даны, можно еще стоять и стоять, хоть три дня и три ночи, как в старых сказках. Иггельд решил не уходить раньше, чем церемонию покинет Младояр, а княжич все стоял и стоял. Вот уже разошлась дружина, ушли князь и Крутомил, нарисовав пеплом лицах древние знаки, разошлись и волхвы. А Младояр все стоял и стол. Может — хотел сказать что-нибудь на прощание — наедине? Но нет. К удивлению Иггельда княжич опустился у костра — но не на колени, а на корточки, руки подростка погрузились в угольки, местами еще горящие. Малодояр долго перебирал еще теплый пепел, у Иггельда и в мыслях не было спросить воспитанника о цели такого странного занятия. Наконец, княжич нашел то, что искал, оглянувшись, Младояр убедился, что за ним не наблюдет никто, кроме наставника. Ничего не сказав, паренек спрятал находку куда-то за пазуху. Ушел…

Вечером Иггельд застал воспитанника за точильным камнем. Вот теперь Иггельду стало все ясно. Кость уже была наточена до остроты швейной иглы. Княжич действовал хоть и неумело, но аккуратно, не спеша, его губы шевелились, что-то приговаривая.

— На стрелу?

— Да, — буркнул Младояр.

— Чтобы брат отомстил?

— Да.

— Один за Гремячую собрался?

— Мое право крови!

Иггельд замолчал. Переубеждать мальца бессмысленно, раз уж задумал отомстить сам, даже не сам — ишь чего надумал, кость мертвеца, месть после смерти… Но не пускать же отрока одного? Да и у него, Иггельда, есть свой счет к белому убийце. Надо только объяснить княжичу так, чтобы он не смог отказаться…

— У меня тоже есть право, Млад, — молвил, наконец, лекарь, — право наставника быть там, где находится воспитанник. Надеюсь, ты не считаешь, что старый боец будет бесполезен?

Младояр почувствовал, как кровь приливает к лицу. Неужели он оскорбил наставника, в далекие времена — смельчака, подвиги которого на ратных полях дали право Иггельду — наравне с князем и воеводой — носить золотое кольцо в левом ухе… Правду сказать, ходили слухи, что в юности Иггельд особой отвагой не отличался, более того — был трусоват. Но вот однажды на него, безоружного,ннапал в лесу матерый волк. Иггельд в смертельной схватке убил его, получив множество ран. Согласно древнему обычаю, юноша разодрал грудь бесстрашного хищника, вырвал и съел волчье сердце. И уж потом — прославился подвигами на ратном поле.

— Извини, Игг! — Младояр никак не мог придумать, что бы такого добавить, наконец, сказал просто, — Выступаем завтра…

* * *

— Что это, Игг? — спросил княжич, разглядывая брошенную перед ним странную кольчужную рубаху, плетения мелкого, незнакомого. Металл белый, матовый какой-то, не железо, но и не бронза — уж точно. Да и брошена как-то небрежно, словно простая льняная рубаха. Младояр приподнял пальцами край кольчужки, та подалась легко, как будто весила во много раз меньше, нежели железная.

— Эту кольчугу ни один меч не берет, трофей юных лет, — просто объяснил Иггельд, — один недостаток…

— Коротка?

— Да, и коротка, но, главное — узковата, на отрока изготовлена, для воина бесполезна, если и натянешь, то не вздохнешь…

— А переделать?

— Она цельная, Млад, нет ни начала, ни конца, и ни одно колечко не развести, — сообщил ведун.

— Как так? Волшебная, что ли?

— Нет в ней никакой волшбы, но и нет на свете сейчас коваля, что б такую перекроил. Да и металла такого нет. Может и есть где, но я не знаю…

— И что?

— Как что? — пожал плечами Иггельд, — Носи, пока по размеру. Вот и пригодилась. Я, правду сказать, давно хотел тебя в нее одеть, вот только, понимаешь, вот ходили мы не раз на поле ратное. Будь ты в этой кольчуге расчудесной, порази стрела в грудь… Ведь попадала?

— Попадали, — усмехнулся отрок, сделав ударение на конце слова.

— И — ничего, а почему ничего? Потому что на тебе кроме кольчуги, брони железные… А будь ты в такой кольчуге, оно конечно, ни стрела лучная, ни болт самострельный ее бы не пробили, вот только…

— Что только? — юноша все никак не мог понять.

— Ребра бы тебе поломали, кольчужка-то хоть и тверже железа, да мягка, потому как из мелких колец!

— А сейчас, супротив ножей — в самый раз?

— Если брони наденем, по своему княжеству шастая, молва пойдет. А так — и не видно ничего, поверх кольчуг — рубахи, вроде и не на бой… Нас ведь с тобой не в первый раз увидят, подумают….

— Что по делам лекарским, али по волшебным местам!

— Вот-вот, — кивнул Иггельд, — а кольчужку не снимай, даже спать ложась, никогда!

— Даже если я на кого залезу? — хихикнул отрок.

— Нет времени более благоприятного, чтобы тебя прирезать, чем таковое! — торжественно изрек ведун, — И я тебе — запрещаю на все время похода, на девок глаз не пялить, под сарафаны не лазить, и, вообще… не лазить!

— Да ладно! — махнул рукой княжич, — Сколько до Гремячей скакать? Кажись, верст сотню всего?

— Верста версте рознь, хоть и в каждой тысяча саженей, — заметил Иггельд, — только путь наш лежит в иную сторону.

— Как? — удивился подросток., — Куда же тогда?

— К Извечному Дубу.

— Ну, к Дубу нас жрецы не пустят, — продолжал удивляться княжич, — или предлагаешь тех жрецов перебить, да самим хранителями заделаться?

— Нет, мы только издали них посмотрим… В глазки заглянем!

— В глазки? — Млад хлопнул себя по лбу, — Ну, конечно, в глазки!

— У Белого Ведуна сейчас много путей, — Иггельд, как будто, и не спешил, намереваясь разобраться во всех вариантах поведения врага, — Первый путь — в Навь…

— Это вряд ли, — махнул рукой паренек, — он ведь брата зачем убивал? Чтобы ведуном слабым не ославится. А зачем ему сильным выглядеть? Чтоб народец за Гремячей в повиновении держать. Стало быть — стремится к власти, подобной княжеской. А такие за жизнь обоими руками держатся!

— О мудрец! — деланно поклонился Иггельд, потом добавил обычным тоном, — Видишь ли, власть верховного жреца у малых народов, в особенности у тех, кто живет дарами леса — она повыше власти вождя. Ты еще много не знаешь, я расскажу когда-нибудь, как принимают в мужи в затерянных деревнях, и кто этим занимается…

— Если Белый Ведун всех мальчиков во время обряда усыплял, да шептал…

— Если бы только усыплял!

— Расскажи!

— Потом, как-нибудь, я же сказал, — мотнул головой лекарь, — да и потом — чую, еще побываем в его владениях, сами и поспрашиваем.

— Хорошо, продолжай насчет путей!

— Второй путь — из Крутена в края иные, где мы его не достанем.

— Я его везде найду! — Младояр вскочил в возбуждении.

— Спорить не стану, но — согласись: одно дело достать его на земле Крутенской, совсем другое — за Святыми Горами?

— Да, конечно… — сник княжич, но тут же спохватился, — Нет, никуда он не уедет, за Гремячей речкой он — князь, а за святыми горами — простой перехожий!

— Третий путь — в свои леса…

— Но ты же сказал — к Дубу?

— Видишь ли, он отправится домой, под защиту своих, если не получится ничего другого, — объяснил Иггельд, — а пока у него еще пути есть. Сколько — не знаю, но, поставив себя на его место, мыслю — проще всего стать князем Священной Рощи.

— И прожить там всю жизнь? — засомневался княжич.

— Вряд ли — так. Думаю — силы набрать, может, даже, прощения у князя получить — а потом лазейку найдет!

— Прощения он не получит.

— Неизвестно, всяко бывало. Судить простого человека — одно, жреца — другое, хранителя — это уж совсем особый случай. Скажем князю — либо прощение, либо красного петуха по Священной Роще пущу! Крутенцы враз сами взбунтуются, на коленях просить Дидомысла будут, сам понимаешь…

— Но ведь это кощунство!

— Белый Ведун уже давно не знает такого слова.

Священная роща.

Выехали, как и положено ведунам, к вечеру. Младояр ничего не сказал ни отцу, ни брату. Да и правду сказать, все давно привыкли, что эта странная пара мможет сорваться в любой момент с места и отправиться куда-нибудь. А потом, непременно вернуться!

Первые двадцать верст — хоть с закрытыми глазами скачи, езжено-переезжено! Остановились на ночлег, свернув с дороги к мало кому известному хуторку. От этой ночевки у Младояра осталось пренеприятнейшее впечатление — ведь он, как и наказал Иггельд, спал в кольчуге, и, соответственно, подкольчужнике и верхней рубахе. В поле, оно привычно, но летом на теплой печке…

Утром маленький отряд уже скакал по мало кому известной тропе, прямиком к Священной Роще. Есть дорога получше, сотнями тысяч ног да копыт утоптана, мостики через речки да ручейки положены, не езда — благодать! А так — и вплавь, и сквозь кусты колючие. Зато — всего лишь двадцать верст, на полном скаку — от силы два часа. К чему загонять лошадей? «Да и небо в облаках, все одно не поймешь, сколько до полдня» — рассудил Младояр.

— А твое деревце, вернее — дерево, оно тоже в Священной роще? — спросил княжич старика.

— С какой стати? — засмеялся Иггельд, — В Священной роще зарывают последы княжичей да купцов, ну, дружинников там… А я же деревенский, да и жили мы небогато. Куда уж отцу скакать за полторы сотни верст до Священной рощи. И к тому же я десятым младенцем родился.

— Значит, твое дерево — далеко на хуторе?

— У наших просто было — зароют кровавого ближняшку в лесочке, чтоб никто не видел — где, а сверху — саженец. И только подросшему сынишке отец то место покажет, даст к родимому деревцу прикоснуться. Если вспомнит, конечно. Ну, я-то запомнил место, где мое дерево росло…

— Почему росло? — попытался поправить наставника Младояр, — И сейчас растет — ты же живой!

— Проезжал я теми местами лет двадцать назад, заехал, взглянул. Давно мое родимое усохло, даже пенька не осталось.

— Как же так, ведь говорят — что с деревом, то и с человеком?

— Это из рода тех же поверий, что и «через три дня ты умрешь»!

Младояр задумался. Вот так, один раз за другим, все, во что верили люди вокруг, оказывалось пустышками. Сколько раз Младояру рассказывали, как заболевших сверстников «лечили», делая на родимых деревьях в Священной Роще надрезы, и по мере того, как зарастали те раны древесные, поправлялись и дети малые. Вот только Младояра никогда так не лечили.

— А у меня, Игг, я так думаю, нет родимого дерева? — спросил княжич.

— Отчего так думаешь?

— Да сколько ни болел, в Священную Рощу не возили…

— Ну, травки-то надежнее, — усмехнулся Иггельд, — только ты не ту думку думаешь…

— Нечего закапывать? Кровавого ближняшки не было?

— Ага.

* * *

Полдень еще не миновал, светило стояло пока довольно низко, в аккурат за спинами Иггельда и Младояра. На небе ни облачка, ветер разогнал утренний туман, горизонтальные лучи солнца высвечивали каждый лепесток, каждую веточку Священной Рощи, деревья как бы светились, пылали. Если б рисовать рощу маслом — так делать это надо именно в такой день и час. Или обождать пару месяцев, дождаться осени, раскрашивающей листья в цвета от рыжего до багряного? Нет, и так, когда все зелено — тоже прекрасно!

На фоне этой красотищи как-то нелепо смотрелись фигурки людей —стоящих в растерянности четверку горожан, молодых мужей, торговцев или ремесленников по виду. Двоих — жителей Крутена — Иггельд даже признал, вроде — лечил когда-то. В руках у молодые мужчины держали саженцы, глаза блуждали. Утро — как раз время сажать деревья новорожденным, да, видать, что-то не так…

— Что такое?

— О! Иггельд! — кажется, эти бедняги получили, наконец, какую-то точку опоры в неожиданно зашатавшемся окружающем мире, низкорослый молодой отец, рыжий, с какими-то забавными темными полосами на лбу — ну, точно гриб-рыжик, зачастил, — Там… Там… Какие-то живые мертвецы, в Рощу не пускают! С мечами…

— Сколько их?

— Четверо, и все — страхолюдные… — сообщил рыжий.

— Убить нас хотели, еле сбежали… — добавил другой парень, длинный и худой, верно взявшийся сопровождать друга в Священную Рощу.