Помоги проекту - поделись книгой:
– Ну, не знаю, – сомневалась Анна. – Я уже сто лет ни с кем не знакомилась. Я краснею, как только подумаю об этом. И что скажет Баба Ниндзя?
– Слушай, надо решать проблемы по мере их поступления. Сначала надо с кем-то познакомиться, а уж потом думать, что кому говорить, – разозлилась Нонна.
– И мне нечего надеть – я сто лет не покупала себе никакой одежды.
– А почему, я хочу спросить? – с упреком посмотрела на нее Нонна. – Я давно говорила, что ты непростительно мало заботишься о себе. А годы-то идут!
Анна вздохнула и, во избежание дальнейших недоразумений, поспешила согласиться. Нонна достала из сумки листок с распечаткой.
– Тогда доставайте кошельки, девушки, – скомандовала она, и девушки тут же полезли в карманы.
Сказывался опыт Нонны в сборе дани с родителей. Школа – это такое бесплатное место, где все стоит денег, так или иначе. Учебники, диски, рабочие тетради – каждую весну на следующий год. Экскурсии, питание в столовой, деньги на практические пособия в кабинет, на новый принтер, на проектор, который теперь положено иметь всем в классе, но никто не сказал, где на него положено брать деньги. Со всеми вопросами учителя шли к родителям. Те же, в свою очередь, притворялись глухими, слепыми и даже умершими, только чтобы избежать поборов. Большая часть родителей именно из-за этого ненавидела родительские собрания.
Были, правда и такие (это уж последние негодяи), которые приходили на собрания на два часа позже, сославшись на занятость. Они входили в класс и тут же задавали вопрос «Сколько», будто бы все ритуалы, все доклады об успеваемости и достижениях школы вообще ничего не значили. Впрочем, в последнее время Нонну такие родители устраивали все больше. Так или иначе, а горький опыт ее давно научил, что деньги, на что бы они не были нужны, лучше собирать сразу.
– А почему нельзя заплатить прямо в клубе, при входе? – огорчилась Анна. Нонна выгребла у нее все, что осталось от заработков за весь месяц после оплаты квартиры и кредита за посудомойку, которой они почти не пользовались (Баба Ниндзя считала, что после нее на тарелках остаются следы от порошка).
– Лучше заказать столик и билеты заранее, – отрезала Нонна, сгребая купюры.
– А я не взяла деньги. У меня только тысяча, – пробормотала Женька.
– Ладно, давай тысячу, я добавлю. – Нонна молниеносным движением левой руки выхватила купюру из дрожащих Жениных рук. Каши мало ест, худая, как доска, вот и нету силы в руках.
– А там нет фейс-контроля? – нахмурилась Женька. Для нее теперь, похоже, наступили времена, когда каждая тысячная купюра значила больше, чем раньше, втрое. Но нельзя показать этого. Черт, жалко-то как штуку! Через неделю ей предстояло отдать тридцать таких купюр за съемную квартиру. Женя не была готова прямо сейчас переезжать, хоть это и означало потерять львиную долю своих накоплений. Самое обидное, не было никаких гарантий, что эти потери будут восполнены в следующим месяце. Да, конечно, можно было бы переехать к родителям. Но на самом деле никак нельзя. Оттуда Жене уже не будет исхода. Наличие собственной территории было ключевым условием здоровья и благополучия в ее и без того шаткой психике. Только не мама, не ее вскользь брошенные замечания о неухоженных волосах, которые «что они у тебя висят, как сосульки? Ты их вообще хоть моешь?». Или ее комментарии типа «при таких широких бедрах тебе бы лучше не носить платья-футляры». Или утешительные фразы из серии «ты и в школе плохо успевала, удивительно, что ты закончила институт». Нет, к маме Женя не пойдет. Только не тогда, когда Женя выбита из седла и лежит на лопатках, придавленной к земле. Только на коне и с гордо развевающимся флагом. И то на пять минут, не больше.
– Интересно, почему ты считаешь, что мы можем не пройти фейс-контроль? – удивилась Нонна. – И потом, не думаю, что он там есть.
– Я просто спросила, – коротко пискнула Женя, и вопрос с клубом был решен.
Пятничные посиделки с картами, как сказала Нонна, еще никому не приносили личного счастья. Отныне они будут делать все по-другому. А как – она им укажет отдельно, в свое время. В эту пятницу – общий сбор в девятнадцать ноль-ноль в центре зала метро «Улица 1905 года». Явка в парадной одежде и с позитивным настроем.
– Все ясно? – спросила она, заглядывая с пристрастием в ясные очи подведомственных ей подруг. Спасать жизни и своими руками устраивать их судьбу – что может быть лучше? Нонна испытывала поистине экстатические чувства.
Уже вечером, когда Нонна прошла к себе в дом, презрительно скользнув взглядом по горящим окнам Олесиной квартиры, Женя и Анна вступили друг с другом в несанкционированный контакт. Женя позвонила Анне, когда та, согнувшись в три погибели, домывала пол в кухне. Времени убираться не было почти совсем, а Баба Ниндзя была помешана только на еде. Она чувствовала себя намного лучше, физически и морально, если внуки округлялись и румянели, так что большую часть своего времени она готовила им еду и заставляла их ее поедать, бегая по дому с тарелками, наполненными то сырниками, то картошечкой.
Последствий такой политики партии было два. Первое – убираться и стирать приходилось преимущественно Анне, и тут она в очередной раз поминала недобрым словом энтузиазм покойного мужа. Убирать квартиру в сто двадцать метров было совсем непросто. А второе – все трое деток при виде любой еды прятались под столы или под кровати и соглашались открывать рты только под дулом автомата, за отдельные материальные и духовные блага, такие, как чтение сказок и дополнительные часы перед телевизором.
В общем, Анна стояла на четвереньках, подобрав волосы косынкой. И вымывала из-под кухонного дивана крошки. Когда зазвонил телефон, Анна резко дернулась, ударилась головой об угол журнального столика и выругалась.
– Что? – рявкнула она, немного даже испугав Евгению. Та, конечно же, сразу подумала, что сделала что-то не так, и Анна теперь на нее злится. Почему-то, что бы ни случалось вокруг, Женя всегда находила себя виноватой. Мама, всегда мама, как говорят психологи.
– Извини, хочешь, я перезвоню позже? – виноватым голосом запричитала Женя. Анна села на пол, вытерла пот со лба и помотала головой.
– Говори, я просто тут… неважно. Что-то случилось?
– Неужели ты действительно не пойдешь? – спросила Женька таким тихим голосом, что можно было подумать – она боится, что Нонна ее каким-то образом услышит. И покарает.
– Ты это о том, о чем я подумала? – уточнила Анна, на каком-то необъяснимом уровне восприняв и поддержав конспирацию. Как будто был шанс, что Нонна умудрится подслушать их разговор каким-нибудь неведомым способом. К примеру, используя телепатию.
– Об этом, да, – подтвердила Женя.
Анна помолчала, скользя взглядом по шторам, которые тоже пора уже было давно постирать.
– Тебе тоже показалось, что Нонна перебирает? – спросила, наконец, она.
– Перебирает? Не то слово. Она вообще как-то сильно изменилась. Работа в школе никого не делает лучше, да? Это же день рождения. И потом, ну чего может дать такой бойкот, кроме обид? Это же детский сад.
– А что, если бы она решила объявить бойкот мне? – пробормотала Анна, прикидывая, когда заняться шторами.
– Так что будем делать? – прошептала Женька. – Восстанем?
– Но как же клуб? – нахмурилась Анна.
– Ты всерьез думаешь, что там можно хоть с кем-то познакомиться?
– Да плевать мне на знакомства. Я про деньги. – Анна перебралась на диван, положила стройные ноги на журнальный столик и решила про себя, что на сегодня работы уж, во всяком случае, хватит. К черту. Она и так целый день бегала по клиентам и по магазинам.
– Да, денег жаль. А к слову о знакомствах. У меня просто есть один знакомый. Очень хороший дядька, один мой клиент. Тоже вдовец, между прочим. Так я подумала, что могла бы…
– Только этого мне не хватало, – возмутилась Анна. – И ты туда же?
– А что? Я бы просто спросила. Он, правда, очень хороший. И с женой жил душа в душу, и вообще классный.
– А тебе самой-то он чем не подошел?
– Ну… – протянула Женька, не зная, как это объяснить Анне. Всем он ей подошел, если честно. Приятный сорокалетний мужчина, приезжавший к ним на чисто вымытом «Мерседесе». Ей он очень нравился. Чего нельзя было сказать о нем – к ней он всегда относился настолько по-дружески, что было даже обидно. И когда Женя попыталась с ним пофлиртовать, начала спрашивать о том, как и что, и не хотел бы он снова найти кого-нибудь, он вдруг возьми да и спроси, нет ли у Жени для него какой-нибудь хорошей подруги. После такого, согласитесь, трудно на что-то рассчитывать. Впрочем, Женя и не удивилась. Обычная история ее жизни.
– Нет, спасибо, но я пас. Я не знаю, как от Нонниного энтузиазма увернуться, – фыркнула Анна.
Женя согласилась, что это – само по себе проблема. И снова вернулась к вопросу об Олесе, который так и остался нерешенным. Даже если предположить, что можно наплевать на Нонну, это ведь означало, что нужно прийти, сесть за один стол с Померанцевым. Ни Женя, ни Анна не были уверены, что в состоянии справиться с этим. Слишком много воспоминаний.
Олеся старалась ни о чем не вспоминать, она говорила себе – прошлое должно оставаться в прошлом, будущее нам неизвестно, настоящее зависит от нас самих. Она пыталась убедить себя, что Померанцев изменился если не в мелочах, то в том, что по-настоящему важно. Он изменился. Да, он по-прежнему не звонит, если задерживается, искренне удивляясь, почему Олеся не легла спать без него. Зачем сидела, плакала, ждала? Он что – ребенок? Он что, должен перед нею отчитываться?
И он никогда не рассказывает о своих планах, о своих делах. Он всегда отделывается фразой «не морочься, пончик», и обе части этой короткой фразы бесконечно бесили Олесю. И в «пончике», и в том, чтобы она не морочилась, была такая отстраненность. Это можно было перевести как «не твое дело, не лезь». Он был таким всегда. В этом он нисколько не изменился.
Зато он был с ней, он снова был рядом. Они провели вместе всю ночь с понедельника на вторник и со вторника на среду – и это было прекрасно, настолько прекрасно, что ее тело звенело от восторга, когда он просто прикасался к ней. Потом он ушел и вернулся в среду вечером, они лежали рядом, и он сказал, как бы между делом, что начинает подозревать, что никто никогда не будет любить его так, как Олеся.
– Это так и есть, – прошептала она, замирая в блаженной истоме, чувствуя его руки на своей аккуратной груди.
Дом Олеси снова пропах запахом табачного дыма и мужской туалетной воды. Она снова начала готовить – обед в среду был съеден за одну минуту и безо всякого «спасибо». В этом Максим тоже не изменился, но Олесю это совсем не расстраивало. Все это и было ее счастье – неяркое, не такое, о каком обычно мечтают, и с ноткой горечи, как в хорошем оливковом масле.
В четверг утром она спросила, не возражает ли Максим против того, чтобы отпраздновать ее день рождения. Он пожал плечами и сказал, что не знает пока, что будет делать в пятницу вечером. Слишком далеко загадывать. В этом был он весь!
– Может быть, перенести на субботу? Подруги, наверное, все равно не придут. Я звонила Анне, а она не взяла трубку. Женька – не знаю, а Нонна точно проигнорирует, с этим бойкотом.
– Это просто смешно. Но я рад, что этот бойкот избавляет меня от этого общества, – поделился Максим, безотрывно глядя в экран ноутбука.
– Так перенести? – переспросила Олеся.
– Не надо. Я постараюсь выбраться, – пообещал он, снова принимаясь что-то печатать.
Олеся уже знала, что после годовой паузы Максим решил вернуться в мир литературы и написать книгу. Да, не статью, не очерк или короткий сценарий к какому-нибудь документальному фильму, чего у него в истории имелось предостаточно. Целую книгу, к тому же не публицистику, а настоящую, художественную – для разнообразия.
– Пора уже кому-то написать хоть что-то стоящее, не считаешь? – ухмыльнулся он, когда Олеся не выдержала и все же спросила, чего это он там все читает и пишет.
– И что это будет? – поинтересовалась она, забыв, как болезненно он относится к ее расспросам.
– Много будешь знать, скоро состаришься, – покачал он головой.
И через плечо почитать тоже не удалось – он моментально насупился, нахмурился и потребовал, чтобы она никогда так больше не делала, не смела.
– Ты нарушаешь чистоту восприятия. Ничье влияние не должно сказаться.
– Но разве тебе не хочется с кем-то поделиться? Разве не трудно делать это самому, в одиночку? – удивлялась Олеся.
– Если уж я примусь делиться с кем-то, то уж не с тобой, правда? Ты-то у нас – знатный эксперт в области современной литературы, – фыркнул он и вытащил из коробки сигарету. Погруженный в себя, он моментально отключился от всего снаружи, включая и Олесю, конечно же. Еще одна вещь, которая не изменилась. Но Олеся не обиделась. Что она, действительно, понимает в литературе? Ничего. И вообще, ей пора было ехать на прослушивание.
Судьба актрисы – незавидная, особенно если у тебя все же нет подходящего мужа-продюсера и ты вынуждена метаться по кастингам, выслушивая разные, порой полярные мнения о самой себе. Нужно обладать очень крепкими нервами, чтобы выдерживать это. Роли в судебно-документальной ерунде ей не дали, сказали, что манера играть недостаточно выразительная. Проще говоря, бездарная. Зато в «Понять и услышать» неожиданно заявили ровно противоположное – что с ее внешностью простой девчонки из пригорода она им как раз подходит для одного эпизода. Короче говоря, таланта достаточно. Оплата – за каждый съемочный день. Ориентировочно – с середины июля.
Оба прослушивания состоялись в один и тот же день, а результат был диаметрально противоположный. Однако оба продюсера обладали полнейшей уверенностью в том, что читают в душах и видят в сердцах. Кто талант, а кто бездарность, кому не стоит оставаться в профессии, а кому можно еще постоять, потоптаться в коридорах в ожидании коротенького слова «мотор». Олеся давно уже научилась не придавать большого значения фразам «девушка, вы напрасно выбрали для себя такую профессию, вам бы лучше переквалифицироваться в менеджеры». Они уже не ранили ее в самое сердце. Олеся выработала свою тактику, и, когда ей говорили что-то подобное, она мысленно показывала говорящему «фак». И посылала к чертовой бабушке.
С другой стороны, она уже не была столь амбициозна, как несколько лет назад, амбиции покинули ее, не оставив и следа. Она помнила, как садилась в электричку на Москву, с чемоданом в руке, с мечтами, которые крутились в ее голове все те три часа, что поезд преодолевал расстояние между Владимиром и Москвой. Поступление в «Щуку» сопровождалось такими острыми эмоциями, что она думала – сердце не выдержит. И вот она поступила. Казалось, жизнь обещает так много! Ведь не красавица, как Анна, и не эффектная, как полненькая сокурсница Дашка со смешным лицом, не хрупкая, как статуэтка. А взяли. Значит – талант. Много позже Олесе пришлось признать, что не талант. Везение. Просто повезло, черт его знает почему.
Полненькая Дашка со смешным лицом уже к концу второго курса играла в театре Сатиры, небольшие роли но в ТЕАТРЕ САТИРЫ!!! Олеся же, хоть и получала пятерки по мастерству актера, оставалась невостребованной. У нее не было смешного Дашкиного лица. Все это – запоминающееся, необъяснимо жуткое, невообразимо странное – было хорошо, все это открывало двери. Для таких, как Олеся,
– Значит, я тебя буду ждать завтра вечером? – пробормотала Олеся, одеваясь.
Максим даже не обернулся. Олеся вышла на улицу, прокручивая в голове текст, который учила к сегодняшнему прослушиванию. Ее анкета лежала, почитай, во всех агентствах Москвы, так что в вызовах на кастинги для эпизодических ролей и массовки недостатка не было. Сегодня она ехала пробоваться на какое-то новое реалити-шоу, и для кастинга ей дали выучить кусок текста со скандалом между парнем и девушкой. Люди любят скандалы. Олеся мечтала о том, чтобы ее скандалы происходили только на сцене. Дома ей хотелось мира.
Когда она прибыла к месту – большому серому, явно нежилому зданию в двадцати минутах ходьбы от метро «Алексеевская», – там собралась уже довольно приличная толпа. Олеся хмыкнула, еще не хватает номера на руках писать. Очередь никуда не двигалась, все-таки это был не магазин. Люди кто стоял, подпирая стену, кто сидел на корточках, кто взобрался на широкие подоконники и с полным комфортом смотрел на тех, кто не устроился так же удобно. Люди были самыми разными, как по возрасту, так и по внешнему виду.
– Не правда ли, парад уродов? – ухмыльнулся парень с торчащими вверх волосами, явно уложенными гелем.
– В общем, есть что-то странное, – согласилась Олеся, разглядывая собратьев по лицедейству. Одна дама в красной лаковой куртке, нелепых шортах и колготах в сеточку, местами драных в соответствии с модой, поразила Олесю до глубины души. В таком виде только на рынке торговаться за скидку на картошку. Даме к тому же было лет сорок, не меньше.
– Господи, она что, в зеркало не смотрит? – вытаращился парень. Олеся пожала плечами, не озвучив мысль о том, что волосы самого парня тоже могли бы быть уложены менее «гееобразно».
– А вон тот парень? – кивнула она вместо этого, указав на забавного толстяка с расползшейся татуировкой на круглом плече.
– Кто ж ему посоветовал надеть майку? – фыркнул парень, после чего улыбнулся Олесе: – Я, кстати, Костик. Ты как сюда?
– Черт его знает, – призналась Олеся. – Кажется, из Народного Актера позвали. Кто их запоминает, откуда эти письма.
– У меня портфолио лежит в тридцати конторах. Я даже в сериале снимался, и не в массовке. Я играл одноклассника главной героини, правда, без реплик. Но с позициями.
– Ух ты! – притворно восхитилась Олеся. Она тоже однажды «играла» в сериале, была буфетчицей в поезде. Волнений было столько, что дыхание перехватывало. Перед выходом сериала на экраны Олеся спать не могла. Она тогда еще училась. В итоге никто, кроме ее владимирской родни, которая, конечно же, была предупреждена, ее в сериале просто не заметил. Эпизодом даже не назовешь. Просто не слишком массовая массовка.
– Соловьев, Жаворонкова! – выкрикнула девушка, настолько невообразимо худая и длинная на своих двадцатисантиметровых шпильках-убийцах, что и поверить нельзя. С черными, как смоль, волосами, она высунулась буквально на секунду из-за двери комнаты, где велось прослушивание, и тут же исчезла. Двое людей, парень и девушка, хоть и стояли в разных концах коридора, моментально подпрыгнули в едином порыве и бросились к двери.
– Они что, парами вызывают? – удивилась Олеся. – А как узнать, с кем я в паре?
– Никак. И еще никак нельзя узнать, когда тебя вызовут. На одном кастинге, здесь же, девочка сидела часа три, наверное, а потом вышла на пять минут – в туалет, а ее возьми да и вызови в этот момент. Так потом она рыдала, просила, чтобы ее допустили к кастингу. Только она его все равно не прошла. Сказали – слишком была зареванная, в кадре смотрелась жутко.
– И что же, и в туалет не отойти? – нахмурилась Олеся.
– Не-а, – покачал головой Костик. – Газировки хочешь? У меня есть кола.
– Нет, спасибо, – покачала головой Олеся.
До этого момента вопрос «нужды» ее совсем не волновал, но после рассказа, как назло, она вдруг почувствовала, что ей, возможно, и понадобится. Волнение – странная штука, оно – как вирус, и, если уж ты инфицирована, оно будет только усиливаться и нарастать. Олеся сначала разволновалась, что не выдержит и тоже убежит в туалет, а потом вдруг почувствовала, что покраснела от жары. Она решила посмотреть на себя в малюсенькое зеркальце, что лежало в сумочке. Зеркальце ответило, что добрая половина коридора – и прекрасней, и милее. И белее главным образом.
– Черт! – всхлипнула Олеся, пытаясь запудрить румяные щечки.
– Ты тоже не умеешь сдерживать румянец? – с пониманием кивнул бледный как смерть Костик.
– А ты, вообще, хоть когда-то краснеешь? – огрызнулась она.
Костик ухмыльнулся и отвернулся. Паническая атака набирала обороты. Теперь Олесе показалось, что у нее ужасно растрепались волосы. И по-настоящему захотелось в туалет. Она ненавидела свою жизнь, свою профессию, свою бездарность и свой маленький мочевой пузырь.
– Я приду. Ты мне скажи, если вызовут Рожкову, ладно?
– Может, лучше останешься? – покачал головой Костик, но Олеся уже направилась в сторону туалета, проклиная все на свете. И, конечно же, когда она вернулась, Костик грустно покивал головой.
– Да, та же история. Видимо, это такое проклятие всех уходящих в туалет. Их тут же вызывают. Хочешь быть вызванной – иди в тубзик.
– И что же мне делать? – растерялась Олеся. – Уходить?
– Не знаю, – пожал плечами Костик и достал из рюкзака банку колы.
Олеся стояла, растерянная и расстроенная одновременно. Какая глупость? Не переживать? Сказать себе, что бог с ним, с этим кастингом? И не в нем счастье. И все равно бы не взяли, особенно учитывая то, какой у нее был мандраж. И румянец. Да, все эти мантры работают, и все же как это было обидно – потратить чуть ли не целый день, чтобы пролететь мимо из-за неправильно выбранной минуты. Олеся направилась к выходу, как вдруг женский голос окликнул ее.
– Как твоя фамилия? – спросила ее та самая дама в колготах в сеточку.
– Рожкова, – протянула Олеся, повернувшись.
– Никаких Рожковых не вызывали. Он тебе наврал, – сказала дама, доставая из сумки телефон.
– Что? – вытаращилась Олеся.
– Упс! – улыбнулся Костик, продолжая потягивать кока-колу. – Ты только не рыдай, ладно? Тебе нельзя, ты и так красная как помидор.
– ЧТО-О? Ты что это о себе возомнил?! – прорычала Олеся, и тут весь этот пар, который накопился у нее за эти несколько часов нервов и самокопания, вдруг сработал. Олеся набросилась на этого подонка Костика с желанием немедленно его закопать или выкинуть из окна. Или и то и другое.
– Драка! – завопил кто-то, глядя, как Олеся и Костик, вцепившиеся друг в друга, перемещаются по коридору. Олеся визжала, Костик пинался. Олеся норовила вцепиться Костику в волосы, ибо была на все сто уверена, что в красе своей шевелюры этот подлец души не чает.
Поделиться книгой: