Помоги проекту - поделись книгой:
Ты: Тридцать шесть…
Израиль (в лице гадалки): Всего?! Ну у вас и вид… (Разглядывая вашу ладонь) Это ваша ладонь?.. Не протез, нет? Странно, выглядит такой многообещающей… Вы уж извините, но говорить правду — моя главная методика; единственный, знаете ли, способ действительно принести человеку пользу. Вот у вас в линиях прямо написано, что иногда вам пытаются принести пользу, а вы сопротивляетесь. Вырываетесь, табуретку вот опрокинули. Сядьте, я вам добра желаю, не надо рыпаться. Смотрите, какая у вас линия жизни длинная, а вы меня сердите… Не надо меня сердить, я пять лет по Ливану с автоматом бегала… Вот эти полосочки — это про успех: вам надо подготовиться. Нет, не к успеху подготовиться — я имею в виду, вам надо соотнести свои ожидания с реальностью. Поверьте, это очень вам поможет, причем довольно скоро. Дальше: вот здесь треугольник, видите? Вам следует перестать думать о том, что вас никто не любит. Начните думать о чем-нибудь другом, например о мелодии звонка в вашем телефоне. О чем-нибудь, что вы можете изменить. Вы увидите, вам сразу станет легче. Теперь о вашем здоровье. Знаете, насколько легче будет переносить алкогольный цирроз, если смириться с ним заранее?..
Вечером ты жалуешься родственникам на то, что Израиль все время пытается сделать тебе хорошо насильственными методами. Родственники возмущены: обидели их деточку! И неправда, что надо сдаваться, — не надо сдаваться! Надо отвечать добром на добро! Пусть знают! Вот когда еще в 1964 году один человек собрался делать твоей тете предложение, он повел ее в очень тогда известный ресторан с традиционной еврейской кухней — специально, чтобы продемонстрировать всю серьезность своих намерений. А твоя будущая тетя не хотела за этого человека замуж. Но когда они пришли в ресторан и съели первое, этот человек начал делать твоей будущей тете предложение. И так он хорошо делал ей предложение, что твоя будущая тетя даже заслушалась и думает: «Вон, значит, как любит меня человек… Пойди еще найди другого такого человека…» Словом, лед тронулся. И тут подходит из-за соседнего столика какой-то юноша и говорит: «Вы меня, молодой человек, извините, но только вы своей девушке на второе заказали мацебрай, и вот этот мацебрай[15] ей уже принесли, а вы все говорите и говорите! А мацебрай, между прочим, надо есть горячим! Вы уж меня извините, но только я вам добра желаю!» И тут твоя тетя начала смеяться, а человек, который делал ей предложение, разозлился и говорит: «Ах так? Ну так я вам тоже добра желаю: ешьте, пожалуйста, с этой веселой девушкой ваш горячий мацебрай!» И так твоя тетя познакомилась с твоим дядей. И пусть твой бедный дядя тебе расскажет, каково это: когда тебе платят добром за добро. Так что и ты не стесняйся так делать, деточка.
Но ты твердо знаешь, что у тебя кишка тонка — платить Израилю добром за добро. Ты просто недостаточно добрый человек для этого. Вот приходишь ты на просмотр интеллектуального фильма об интеллектуальной жизни йеменских евреев-интеллектуалов в интеллектуальный кинотеатр при иерусалимской «Синематеке». Садишься перед сеансом выпить кофе в тамошнем знаменитом интеллектуальном кафе «Белый» («Красный» тоже есть, «Синий» вроде планируется). И вот сидит за соседним столиком интеллектуальная молодая компания, тоже, значит, ждет сеанса. И тут один молодой человек смущенно признается друзьям, что забыл дома очки. И друзья тут же возмущенно награждают этого молодого человека мощнейшим подзатыльником со словами: «Скотина, ты же не получишь удовольствия!» Нет, у тебя просто не хватит доброты с этим тягаться. Как не хватит доброты тягаться с охранником при кинотеатре, который так старается поудобнее расположить твою сумку для досмотра, что из сумки вываливается все содержимое. «№?*(:*(№;!!!» — говоришь ты. «Вот! — говорит охранник с некоторой обидой. Вот! Я стараюсь сделать тебе хорошо, а ты реагируешь на это ровно так же, как моя девушка!» Как не хватит у тебя доброты тягаться с пекарем, который отказывается продать тебе багет, потому что «я же вижу — вы не багетный человек. Я заверну вам два бублика, потому что вы бубличный человек. Не верите — уходите и идите к кому-нибудь, кто не желает вам добра». Мы бы, может, и пошли; мы только боимся, что ближайший такой человек находится в Сирии.
Но если нам удается смириться, открывается удивительный факт: попытки Израиля сделать тебе хорошо насильственными методами срабатывают. Не очень понятно, почему срабатывают, — но тебе и вправду становится довольно-таки хорошо. Это устроено, как с кокаином или, скажем, с клизмой: процесс — так себе, а результат — ничо. Наверное, в противном случае данной страны давно бы тут не стояло. Да, то хорошо, которое ты получаешь, — это совсем не то хорошо, которого ты ждал. Это, возможно, даже не то хорошо, которое тебе нужно. И это уж точно не то хорошо, которое ты планировал. При других обстоятельствах ты бы, возможно, вообще усомнился, что это хорошо.
Но, как ни странно, это хорошо.
По вторникам это, может быть, даже дважды хорошо[16].
Самоосознанные верблюды
…и представят всех братьев ваших от всех народов
в дар Господу на конях и колесницах,
и на носилках, и на мулах, и на быстрых верблюдах,
на святую гору Мою,
в Иерусалим.
Пока все кругом ведут сложные философские разговоры про израильскую идентичность — все эти Восток/Запад, инновация/архаика, религиозное/светское, пятое/десятое, — израильтяне отлично живут с этой своей идентичностью. Метод довольно прост, очень эффективен, и лучше всего его демонстрирует мальчик Дани из Петах-Тиквы, сын известного израильского поэта. Дани растет в типичной израильской семье: папа у него из Украины, мама — «марокканка», мамина мама — из польской семьи, а бойфренд папиной мамы — австралиец, до Израиля двадцать лет проработавший в Штатах. В результате у мальчика Дани четыре бабушки: украинская, польская, австралийская и сестра австралийской, которая считает себя сефардской еврейкой (из-за чего ее периодически лечат антипсихотиками и нейролептиками). Поэтому, если умного мальчика Дани растрясти среди ночи и спросить: «Даничка, что ты будешь кушать?», Даничка в ужасе подскакивает на кровати и быстро говорит: «Все понемножку! Все понемножку! Честное слово, я попробую все понемножку!..»
Вот, скажем, приходишь ты в гости к важному израильскому арт-критику после открытия очередной выставки в Музее библейских земель. Квартира критика на бульваре Ротшильда[17] — это даже не типичный нью-йоркский лофт, а эйдос типичного нью-йоркского лофта: ледяное белое пространство, в котором не то что жить — даже почесаться страшно. Можно только замереть у окна в высокодуховной позе и думать о чем-нибудь платоновском. О несоответствии Идей чаяниям, например. Из всех напитков в этой квартире есть только водка с лимоном и вода со льдом — от всего прочего бывают пятна. «Таким совершенно европейским людям, как мы с вами, надо научиться уважать Восток. Левантийские, например, отношения со временем очень многому тебя учат; или, скажем, левантийская манера коммуникации — это же бесценно. Но при этом совершенно, я считаю, не стыдно себе признаться: да, да, на повседневном уровне это бывает очень трудно. Это несоблюдение личного пространства, эти модальности речи, эти бесконечные бытовые суеверия…» — «А зачем у вас хамса[18] к унитазу приклеена?» — «От запора». На лысой голове арт-критика с Божьей помощью удерживается аккуратная кипа. На кипе вышит Гомер Симпсон, пытающийся удушить сына своего Барта. Спасительного ангела нигде не видать.
Или: у высокой, по-эшеровски неоднозначной железной лестницы, ведущей в иерусалимское кафе «Тмоль-шильшом»[19], паркуется велокиска. Велокиска — это такая порода израильских девочек, возникшая в последние два-три года: обязательная широкая юбка или платье в стиле шестидесятых, черные ретро-стрелки на веках, каблучки, сильно начесанные и высоко собранные волосы, ярко-красная помада — и велосипед. Главное, что отличает велокиску от обычной кокетливой девочки на велосипеде, — это посадка: велокиска глядит строго перед собой, не мигает, а резко подскакивая на камушках — трогательно сглатывает и притворяется, что ничего не заметила, потому что на нее же все смотрят. В «Тмоль-шильшом» велокиски приезжают интересно сидеть (глядя строго перед собой) среди полок со старыми книгами, брошюр, приглашающих посетителей на лекции о гематрических особенностях «Капитала» Маркса, и начитанных рок-музыкантов, по вечерам поющих тут отрывки из романов Шая Агнона[20], аккомпанируя себе на терменвоксе. Велокиски дружат с рок-музыкантами, изучают политологию в Иерусалимском университете и едят только сладкое. Паркующаяся у лестницы велокиска цокает наверх, укладывается в кресло и беседует за куском торта с маракуйей с официантом в рамках того самого левантийского поведения, которое многому нас учит: официант некоторое время просто игнорирует остальных посетителей, а когда очередное «Извините, пожалуйста!» совсем его достает, он просто снимает фартук и садится за столик к велокиске, показав залу спину. Между ним и велокиской происходит изумительный разговор, который можно услышать только в Израиле и только в те моменты, когда молодая интеллигенция беседует друг с другом о высоком. В частности — об идентичности. Поэт Леонид Шваб как-то утверждал, что на современном иврите можно объясняться, пользуясь всего одним словом — «мам-м-маш![21]»; все остальное — интонации. Но молодая израильская интеллигенция придерживается совершенно иного мнения: их сложная духовная жизнь не вмещается в одно слово, в десять тысяч слов, в целый язык. Особенно — если разговор идет об идентичности. Это же совершенно европейские люди, им нужны европейские слова. Поэтому для понимания этого разговора иврит не нужен вообще. Велокиска объясняет, что ее характер вообще-то «интегр
Если у вас, в свою очередь, есть проблемы с идентичностью — израильтяне помогут вам определиться. Им лучше знать, кто вы, зачем вы тут и как с вами надлежит обращаться. Скажем, в Рехавии как-то завелся кот, живущий на заборе. Спит, мурлычет, ест принесенную местными жителями еду, с забора не сходит. Дети повесили табличку: «Здесь живет кот Сим-Сим». Толстый такой кот Сим-Сим, и с каждым днем все толще и толще. По Рехавии гуляет прекрасный музыкант Рафи Т., большой патриот своего района. Показывает хайфским гостям каждый кустик, где тут совы жили, а теперь чего-то улетели, где чуть ли не единственное во всем Израиле бутылочное дерево растет. А вот это наш кот Сим-Сим, живет на заборе. «Рафи, это кошка». — «Да ладно вам, посмотрите на его морду, это кот». — «Рафи, я ветеринар, я тебе клянусь, это кошка!» — «А я тут живу и клянусь тебе, что это кот!» — «Рафи, ну зайди ты со стороны хвоста! Ну это правда кошка!» — «Вот вы приперлись и рассказываете мне, понимаешь… Кот, кот». От хохота хайфских гостей последняя сова с возмущенным воплем «Мамм-м-м-маш!» взмывает в воздух и покидает Рехавию. «Рафи, эта кошка беременна!» — «Это кот, козлы!» — «Ребята, кажется, она рожает!» — «Вот! Вот! Это вы ее своими воплями довели!» Впрочем, в ответ на попытку рассказать израильтянину, кем именно он должен себя считать, можно огрести в глаз салфетницей — или еще как. Вот мальчик Даничка в составе небольшой семейной констелляции: мама, папа, американский дедушка — приходит в книжный магазин. При наличии четырех бабушек дедушке нечасто достается Даничка, поэтому Даничка может из дедушки печень вынуть — дедушка будет только счастлив. Дедушка хочет подарить Даничке книжек, Даничка бежит к полке с «Сумерками» и начинает вокруг них скакать. Дедушка листает черные кровавые томики; он не готов высказываться вслух по поводу Даничкиного выбора, но один вопрос все-таки очень его мучает. «Почему ты хочешь их на иврите? — недовольно спрашивает дедушка. — Совсем небольшое усилие — и ты мог бы прочитать оригиналы на английском». Даничка делает невинное лицо и произносит с интонацией хорошего ребеночка, способного в своей душевной чистоте говорить только правду:
Какими именно израильтянками считают себя двухметровые эфиопские красотки, охраняющие вход в центральную автобусную станцию Хайфы и изумленно спрашивающие у каждого, кто протягивает им сумку для досмотра: «Ой! Кто это там шевелится?!», чтобы насладиться изумлением пассажира. Каким именно израильтянином считает себя один из ведущих израильских кинопродюсеров, с интересом оглядывающий Иерусалим в районе торгового центра «Мамилла» и замечающий: «Какое стало милое место! Почти как Тель-Авив!»? Какой именно израильтянкой полагает себя очень веселая и очень бойкая русская девочка в длинном бедуинском платье, с огромными звенящими серебряными серьгами, готовящая лафы с лабане и заатаром[22] в популярном бедуинском ресторане под открытым небом недалеко от Беэр-Шевы? Вот в галерее наивного искусства
Оптимистичные голуби
Откуда же исходит премудрость?
И где место разума?
Сокрыта она от очей всего живущего
и от птиц небесных утаена.
Очень известный французский фокусник, звезда магической сцены, человек, привыкший примерно к любым реакциям публики на его работу, рассказывает о своем израильском турне, захлебываясь от восторга: израильтяне сумели его удивить. Он вел номер, все шло отлично, публика принимала его ласково и живо, — словом, «контакт».
— Назовите мне любое случайное число! — выкрикнул фокусник со сцены.
Ничего не произошло.
— Любое случайное число! — повторил изумленный фокусник.
И тогда голос из публики осторожно спросил:
— А вам зачем?..
История дала израильтянам много поводов быть осмотрительными, а израильская осмотрительность, в свою очередь, стала основой двух уникальных свойств местного характера: израильской тревожности и израильского оптимизма. Вот у архитектора Б., построившего в Израиле половину юга и преподающего в Тель-Авиве историю баухауса[1], котик Лотреамон выпал из окна седьмого этажа. Котика зовут Лотреамон, потому что он нигилист: он твердо уверен, что всё бессмысленно, а что небессмысленно — то глупо, а что не глупо — тому надо яростно противостоять. Архитектор Б. и его жена терпят Лотреамона за то, что он возвращает им вкус к жизни: по сравнению с его взглядами на мир они чувствуют себя позитивистами и оптимистами. Естественно, Лотреамон отрицал ценность мира за пределами квартиры и ни разу не почтил собою подоконник — ровно до тех пор, пока тревожный архитектор Б. не затянул окна сетками на случай, если котику все-таки захочется упасть с седьмого этажа. В тот же вечер котик, конечно, прогрыз сетки и упал с седьмого этажа. Поседевший за полчаса архитектор Б. нашел котика на веранде соседнего кафе: Лотреамон презрительно отворачивался от миски с тунцом. Да и в целом создавалось впечатление, что на Лотреамоне падение не сказалось: по крайней мере, в лучшую сторону он не изменился, а хуже, по глубокому убеждению друзей и знакомых архитектора Б., этот кот стать не мог. Однако тревожный архитектор Б., конечно, вызвал ветеринарную «скорую». «Скорая» приехала через девять минут. Навстречу тревожному израильскому архитектору Б. вышел тревожный израильский ветеринар и сразу сказал:
— Ловите же скорее пациента! Я не могу его ловить, я боюсь навредить ему в процессе.
На что тревожный израильский архитектор растревожился еще сильнее и спросил:
— А чем ему можно навредить в процессе?
— Ой, — сказал тревожный израильский фельдшер, — есть столько вариантов! Сместить позвонок можно. Ногу ему сломать. Неловко ухватить за шею и придушить случайно. Или, скажем, надавить на аппендикс неудачно. Столько всего может быть плохого. Поэтому я никогда не ловлю пациента. Сами ловите пациента.
— Я не могу при таких обстоятельствах ловить пациента! — затрепетал тревожный израильский архитектор. — Я нервничаю!
— А я, по-вашему, не нервничаю? — занервничал тревожный израильский ветеринар. — Я тут уже пять минут и еще не видел пациента! Я нервничаю!
— Ну так и ловите его!
— Не могу! Пока я не начал осмотр, за пациента отвечаете вы! Идите и ловите его!
— Я не могу, я нервничаю!
— Вот же ужасный человек! Зачем только такие люди заводят пациентов!
Все это время Лотреамон лежал в палисаднике моего дома и с наслаждением грыз трехногий садовый стул, — облюбовав его, видимо, за особо вопиющую несъедобность. Я не люблю нигилистов и люблю этот лишенный одной конечности стул: он напоминает мне о том, что бедность — не порок. Кроме того, я не знала, что Лотреамон — пациент; он выглядел обычной наглой тварью, обижающей бедного деревянного инвалида. Поэтому я взяла Лотреамона и отнесла его домой, к тревожному архитектору.
— Ну вот, — печально сказал после осмотра тревожный израильский ветеринар. — С пациентом все хорошо, зачем вы заставили меня беспокоиться?
— Потому что мне тоже показалось, что с пациентом все хорошо, — сказал тревожный израильский архитектор. — Не может же все быть хорошо?
И тут эти достойные люди, кажется, впервые посмотрели друг на друга с пониманием.
— Да, — сказал ветеринар, — в таких обстоятельствах я бы тоже вызвал «скорую». Ладно, идите, ловите пациента еще раз, я ему рецепт напишу.
— Да зачем же его для этого ловить-то?! — возмутился архитектор.
— Не знаю, — сказал ветеринар. — Вдруг с тех пор что-нибудь изменилось к худшему? Я нервничаю.
Израильская тревожность — это тревожность совершенно особого свойства: ее цель — с облегчением убеждаться, что все хорошо. Так израильская тревожность становится основой израильского оптимизма. Этот прекрасный, уникальный оптимизм проистекает из невозможности париться столько, сколько Израиль предлагает тебе париться. Поэтому попарься-попарься и переставай, нечего. «Почему этот охранник меня не досматривает? Почему он всех досматривает, а меня не досматривает?!» — «Эли, иди вперед, музей закроется!» — «Но он же даже не знает, есть ли у меня с собой оружие!» — «Эли, у тебя на носу очки минус восемь, какое оружие? Консервный нож?» — «Я не пойду в музей, где такие небрежные охранники! Почему он меня не досматривает?!» — «Потому что по тебе видно, что ты ни на что не способен!..» Внезапно Эли успокаивается. И правда, по нему видно, он в курсе. Ну, слава Богу, — страна в безопасности.
Или, скажем, в прекрасной, совершенно развращающей посетителя модной шоколаднице Макса Бреннера два представителя израильской научной интеллигенции изучают меню десертов. Оба — микробиологи и хорошо знают, что именно (особенно — учитывая израильский размер порций) делают с телом человека три шоколадных десерта на двоих.
— Мне завтра надо сдавать анализы. У меня будут плохие анализы. Мой доктор сказал, что, если у меня будут плохие анализы, он велит мне заниматься спортом. Мне нельзя это есть, у меня будут плохие анализы.
— У тебя по-любому будут плохие анализы, Амир.
— Почему?..
— Потому что ты старый толстый микробиолог, двадцать лет просидевший за микроскопом. Ты на Пурим съел все конфеты, которые твоим детям подарили. Ты купил для телевизора 216 программ. Твоя жена сделала из руля твоего велосипеда кашпо. У тебя по-любому будут плохие анализы.
— Я не дам тебе моих профитролей.
— А я не дам тебе моих вафель с карамелью, а шоколадное фондю мы съедим пополам.
Израильская тревожность в сочетании с израильским оптимизмом создают совершенно особую схему светского разговора. Нормальный светский разговор построен по схеме «сейчас все хорошо, а будет еще лучше». Израильский светский разговор построен по схеме «сейчас все плохо, потом станет хуже, потом еще хуже, и в результате все будет отлично». На бульваре перед кафе уличные музыканты, для удобства которых мэрия специально врыла в газон маленькую зеленую железную сцену с маленьким зеленым железным стулом наверху, разговаривают о важных вещах с известным городским сумасшедшим (говорят, что это ему принадлежит стоящий на одной из маленьких улиц в Яффо дом номер 14, к которому из конспиративных соображений прибита табличка «13–99») «Сначала я заболею, потом умру, потом попаду в ад, а потом все станет отлично», — радостно сообщает музыкантам городской сумасшедший. «Почему?» — удивляются музыканты. «У меня там протекция», — важно говорит городской сумасшедший.
Сначала будет потоп, потом морская болезнь, потом какие-то глупые птицы, все время прилетающие обратно, потом все будет отлично. Сначала будет рабство, потом неприятная история с младенцами, потом долгие препирательства с фараоном, потом сорок лет в очень непростой обстановке, потом все будет отлично. Сначала будет один Храм, потом второй Храм, потом две тысячи лет скитаний, потом все будет отлично. Это, если подумать, очень утешающая тенденция. Но самое прекрасное в этой четырехходовке — возможность начать отсчет примерно с любого момента. С такого момента, чтобы «отлично» приходилось уже на какое-то обозримое время. Скажем, вот за окном вашей кухни кот Лотреамон, балансируя на спинке трехногого стула, оскорбляет жестом довольно увесистого голубя, обдиравшего клювом листья с оливкового дерева. Голубь улетает с таким видом, что на его возвращение рассчитывать не приходится. Если смотреть на ситуацию с израильским оптимизмом, то более или менее «отлично» может оказаться уже завтра.
Субботние динозавры
И [Моисей] сказал им: вот что сказал Господь:
завтра покой, святая суббота Господня;
что надобно печь, пеките, и что надобно
варить, варите сегодня, а что останется,
отложите и сберегите до утра.
У молодой матери Адины (профессия — банкир) самое любимое животное — тиранозавр. У ее мужа Итая (банкира опять-таки) — тоже, вы удивитесь, тиранозавр. Не потому, что эти солидные, серьезные, много работающие люди ненавидят всё живое (профессия такая; насмотришься), а потому, что тиранозавр — личный враг их трехлетней дочери Лии. Больше всего Адина и Итай любят смотреть, как тиранозавры умирают. Хотя в четверг вечером им кажется, что тиранозавры умирают слишком медленно. Им уже и головушку отпилили, и ножки оторвали, и хвостик откусили — а они, твари, все еще здесь. Но судьба их, конечно, предрешена. Вообще-то Лиечка кушает не очень хорошо, однако тиранозавра искренне ненавидит. Готова уничтожить подонка любой ценой. Разрывает в клочья, давится, но ест. И очень устает, и сразу, прямо за столом, засыпает. Это бессовестная манипуляция со стороны Лиечкиных родителей-банкиров, но четверг есть четверг, и им даже не стыдно. В Израиле умеют поставить ребенка в тупиковое положение: если тебе покажут нежный куриный шницель в форме тиранозавра и спросят: «Хочешь, деточка?», ты, как последний лох, сразу завопишь: «Да, да!» Какой нормальный человек не хочет тиранозавра? «Сколько, Лиечка, — одного или двух?» — «Всех! Всех!» В пачке двадцать мороженых тиранозавров, способных держать в ужасе поголовье из четырехсот мороженых стегозавров, анкилозавров, нодозавров и сцелидозавров, а также множества свежеохлажденных диплодоков. Но только не одного израильского ребенка. Лиечка ненавидит тиранозавров. Родители, чтобы Лиечка не зажралась и не охладела к бою, дают ей тиранозавров только в четверг вечером. Зато двух сразу. На последствия стоит взглянуть: вы сразу переметнетесь от креационизма к эволюционизму, потому что не мог Господь всеблагой допустить такого ужаса. Лиечка засыпает прямо за столом, в сжатом кулаке — нога поверженного гиганта, изо рта печально торчит твердый хвост его товарища, охваченный
В Израиле суббота[24] начинается в четверг. Выходные здесь — не суббота и воскресенье, а пятница и суббота, поэтому четверг в Израиле — это как пятница в любом другом месте, но помноженная на сознание того, что у всего мира — еще четверг, а у нас— уже четверг. У нас уже четверг, и это распространяется не только на банкиров — это распространяется на обалдевших от шума и света малолетних туристов у входа в оперу; на двух раввинов и их жен, пытающихся приманить кусочком бейгеля сытого ленивого кота; на официантов в армянской таверне, белеющих лицом, когда американский турист просит у них «кофе по-турецки». На балкончике кафе «Грег», повисшем над торговой улицей Мамилла, пара брачующихся в полной сбруе пытается, глядя в объектив фотографа, придать своим лицам свадебное выражение. «Вечер четверга! — кричит фотограф. — Немножко расслабиться надо, немножко оживиться надо, ребята!» Внезапно невеста одним движением стаскивает с ноги белую кружевную подвязку и бросает ее в воздух. Подвязка взлетает, подхваченная слабым вечерним иерусалимским ветром. «Есть кадр! — кричит фотограф. — Есть кадр!» На веранде дорогого, элегантного хайфского ресторана две элегантные старушки в хрестоматийных жемчугах пьют коньяк и закусывают его печеньками «финансьер». «С тысяча девятьсот сорок пятого года, — дребезжит жемчужная старушка постарше, — я мечтала о возможности вот так, тихим вечером четверга, сидеть на веранде и тихонько пить коньяк…» — «Каждый вечер четверга с тысяча девятьсот сорок пятого года ты напиваешься и говоришь одно и то же», — перебивает ее жемчужная старушка помладше. «Тебе было шесть лет! — возмущается первая. — Что ты можешь помнить?!» — «Я помню, как вечером четверга папа с мамой уходили танцевать, а кое-кто воровал из шкафа коньяк!..» В старом еврейском квартале, на спуске к Стене плача, группа из пятерых бодрых людей средних лет вечером четверга бодро играет на барабанах. Каждый раз, когда кто-нибудь из проходящих мимо бросает им в шапку монету, они перестают играть и начинают очень громко благодарить доброго человека за щедрость, с наслаждением доводя его до пунцовой неловкости. У витрины книжного магазина два толстых строгих мальчика из ортодоксальных семей пририсовывают тиранозавру с рекламного плаката усы, крылья, бластер и кипу. Вечер четверга есть вечер четверга, и это не совсем то же самое, что вечер пятницы во всех остальных местах. Здесь слишком хорошо понимают, как устроен ход времени; и понимают, что радость нельзя откладывать, потому что позже для нее может не быть сил, не быть места, не быть повода, не быть лет. И понимают, что праздник должен быть каждую неделю, и этот праздник — суббота. А суббота начинается в четверг.
Вечер четверга происходит со всеми и везде. С голубями на площади Рабина, успевающими за этот вечер так обожраться пиццей и печеньками, что утром пятницы один вид торговца фалафелем заставляет их прятать голову под крыло. С ешиботииками, пытающимися гонять мяч в изгибе кривой узкой улочки Старого города при тщательно сдерживаемом раздражении гуляющей толпы, пока из окна ешивы серьезный пожилой человек в шляпе и талесе не говорит им на строгом русском языке: «Мальчики, побойтесь Бога». С лежачими больными тоже происходит вечер четверга. Последних медсестры отделения восстановительной терапии при одной из израильских больниц застукали в четверг вечером за совершенно бессовестным развлечением. Родственники сообщали им с воли номера телефонов, написанных на заднем стекле автобусов или корпоративных автомобилей рядом со словами: «Хорошо ли я вожу?». Эти надписи делаются, понятно, для того, чтобы в случае нарушения водителем правил дорожного движения добрые граждане звонили, куда положено, и оставляли на автоответчике свои гражданские жалобы. Но вечер четверга — это вечер четверга, и даже лежачим больным восстановительного отделения положена радость. Поэтому они звонят по вышеописанным номерам и оставляют пространные сообщения: «…Какой прекрасный водитель у автобуса АМ2342! Я еще никогда не сталкивался на дороге с таким ответственным человеком!..» Дальше идут похвалы водителю автобуса АМ2342 как другу, гражданину, хозяину собаки, мужу — и так до интимных подробностей. Но вечер четверга есть вечер четверга и для дежурных медсестер тоже. Медсестры звонят пациентам: «Здравствуйте! Мы — центр гражданского контроля за дорожным движением. Вы оказались нашим миллионным контролером — и выиграли осла. Да, осла. Ну что вы нервничаете? Нормального осла. Нет, вы не можете от него отказаться». Вечером четверга ни от чего нельзя отказаться, потому что еврейское время — это очень непростое время, в такое непростое время праздновать надо все, что можно, сразу, как только можно; непременно каждую неделю, но лучше бы, конечно, каждый день. По крайней мере, суббота у нас начинается в четверг.
…К утру на пляже Гордон погасят и уберут с песка маленькие электрические пальмы, и наступит хлопотное, шумное утро пятницы, когда надо успеть сделать все, что надо, до наступления субботы. Профессор математики Б., сорок пять лет состоящий в счастливом браке, перестанет разговаривать со своей женой, потому что вот уже тридцать два года они с женой по взаимной договоренности не разговаривают от утра пятницы до исхода субботы, чтобы «набраться хоть каких-то сил для жизни с этой чокнутой женщиной, с этой сумасбродкой, которой я приношу тапки — а она их не надевает и мерзнет, я опять приношу, а она не надевает и мерзнет; с этим ненормальным, с этим психом, который носит за мной тапки по всему дому, а мне жарко, а он все время носит мне тапки и носит, носит и носит». Утром пятницы от вечера четверга ничего не остается, кроме хладной ноги динозавра, случайно упавшей мимо мусорного ведра; Адина, молодая мать и преуспевающий банкир, подхватывает эту ногу и бросает ее в мусорное ведро, потому что наступает суббота, чистая медленная суббота, еженедельный праздник.
Новогодние олени
Никакой работы в этот день не делайте,
в этот день трубите в шофар…
В большом иерусалимском супермаркете к тебе подходят мальчик и девочка с двумя колясками продуктов и предлагают купить что-нибудь к празднику для нуждающихся семей. Девочка и мальчик — из благотворительной организации «Латет»[25], праздник, о котором идет речь, — Рош а-шана[26], еврейский Новый год, о котором, наравне с «еврейской Пасхой», каким-то загадочным образом слыхали даже атеистичные до брезгливости советские диссиденты. В иудаизме новых года четыре, чтобы никто не расслаблялся; но Рош а-шана — главный, и отмечают его в Израиле всерьез: два выходных, семейные застолья, «вообще-то мы не готовим, но на Рош а-шана Павлик сделает оливье». Обстановка приподнятая и немножко нервная, потому что за этим днем идут десять Дней покаяния; финальный аккорд — Судный день, когда Известно-Кто на небесах вписывает твою дальнейшую судьбу в Книгу жизни. Поэтому уже перед Рош а-шана все желают тебе «хорошей вписки» — примерно как во времена твоей хипповской юности, только ты трезв и знаешь, с кем разговариваешь. Чтобы понять, как это все устроено на эмоциональном уровне, можно представить себе, что вот — настал Новый год, и ты нормально так отмечаешь его со всеми положенными фонарями: вьюга, жена потеряла утюг для волос и не может никуда идти, не заводится чертова машина; потом дача под Москвой, среди красот и буераков; оливье, наполеон, опять оливье, три бутылки на семерых, а утром Люся умоляет всех не выкладывать фотографии в ЖЖ, потому что у нее целлюлит на попе и свекровь во френдах. И тут — бац! — тебе предлагается в течение десяти дней как следует подумать о своем поведении. В свете, значит, предстоящего Небесного Решения касательно твоей дальнейшей судьбы. Очень добавляет, знаете, к новогодним празднованиям здорового драйва. С Новым годом, хорошей вписки.
Делать перед Рош а-шана добрые дела очень хочется, но некогда: надо ругаться со свекровью на тему «у вас или у нас» и чистить газон от собачьей шерсти, поскольку все равно окажется, что у нас. К счастью, всякие благотворительные общества берут организационную часть на себя. Например, тот же «Латет»: купи в супермаркете, что считаешь нужным, оплати в кассе вместе со своими продуктами и положи в особый ящик. «Давай купим бедным коробку конфет, вот эту, золотую, за сто шекелей! Бедным никогда не достаются золотые конфеты за сто шекелей! Это будет праздник!» — «Зачем бедным коробка конфет? Купим на сто шекелей риса. Муки купим, картошки. Сахара купим». — «Ты хочешь получить на Новый год тридцать килограмм картошки? Вот ты сам — ты хотел бы получить тридцать килограмм картошки?» — «Девушка! Вы же работаете в этой организации? Скажите, бедным нужны тридцать килограмм картошки?» — «Почему вы спрашиваете меня? Я что, ваша совесть?» В результате бедным достаются три электрических зубных щетки, а кто слышит тут бессознательное высказывание про очистку совести, тот просто циничный человек. Смущенные благотворители убегают прочь, как робкие олени. Спасибо, с Новым годом, хорошей вписки.
Едят на Новый год голову рыбы, гранаты и яблоки в меду (плодовитость, сладость). Яблоки в меду — это особый израильский вид спорта, это ежегодное высокое состязание между кафе, столовыми, барами, пожилыми домохозяйками и молодыми гастроэстетами. Баранья лопатка с яблоками в меду. Эпплтини с медом, удивительной мощи и липучести напиток. Оливье, оливье русский натуральный с яблоками и медом. Чай яблочный с медом,
У Стены плача[27] в предновогодние дни столько народу, что водители маршрутных автобусов, едва разъезжающихся на небольшой площадке перед металлоискателями, успевают поделиться друг с другом через окно сначала завтраком, потом обедом, потом ужином. Украинская фотомодель на костылях роется в сложенных у прохода к самой Стене молитвенниках, ее поддерживают под локти модельный муж и модельная мама. Худой мальчик на подходах к Стене быстро-быстро доедает из пакетика чипсы под насмешливыми взглядами ожидающих его старших братьев в униформе и с автоматами. Целый выводок маленьких школьных девочек в одинаковых школьных футболочках лежит на теплых вечерних камнях и старательно пишет записки с просьбами к Известно-Кому, ревниво прикрывая их ладошками друг от друга. Два эфиопских подростка подсаживают друг друга, чтобы впихнуть записочку в щель повыше, и изо всех сил стараются не хихикать. Американская семья обедает, разложив еду на капоте машины и усадив младенца в опасной близости от коробки с пирожными. Полная дама, помолившись, пятится от Стены, как положено, спиной вперед, старательно оборачиваясь через плечо, — и поджарая, оленьей стати кошка у нее на руках тоже смотрит не в сторону Стены, а в сторону площади, и так всем телом ныряет при каждом хозяйкином шаге, как если бы кругом был океан, а впереди берег. Это время года — время, полное чаяний; эта точка мира — точка, полная чаяний; чем ближе ты подходишь к стене, тем ощутимее становятся эти волны чаяний, густая их вечерняя вода, и пока ты плывешь от берега — к Стене и потом обратно от Стены — к берегу, ты, надо сказать, сильно устаешь. Берег тут очень крутой — бесконечные ведущие вверх ступеньки, ты взбираешься, обессиленный, и садишься на камни, и городской сумасшедший с бубном начинает описывать вокруг тебя круги, распевая на иврите «Хорошей вписки! Хорошей впи-и-и-ски!» на мотив старого советского шедевра про чудесный день и чудесный пень.
И день, надо признаться, приятный, и пень, в целом, вполне даже ничего. Не самый большой пень, конечно; немного занозистый, это правда; ну и шатается слегка — что есть, то есть. Но в общих чертах — очень неплохой пень.
Спасибо, с Новым годом, хорошей вписки.
Библейский зоопарк
«Молодой лев Иегуда с добычи, сын мой, поднимается.
Преклонился он, лег, как лев и как львица:
кто поднимет его?»
(Слова, которыми Иаков благословляет своего сына)
Выгоняют тебя отсюда не очень энергично. То есть формально зоопарк закрывается в шесть, но в полседьмого еще ездят бодрые служители на маленьких таратайках и ласково просят тебя удалиться, и есть впечатление, что если спрятаться в кусты, то можно остаться на ночь. Три года подряд я делаю одну и ту же вещь: попадая в Иерусалимский зоопарк, ложусь на асфальт у центрального входа, фотографирую небо и делаю эту фотографию заставкой в ноутбук. Иногда это очень неприятно, дождь. Иногда невыносимо синее, иногда невыносимо серое, один раз в кадр попали ноги какой-то летучей цапли, один раз — очень удивленное лицо мальчика с мороженым и кипой, свисающей набок, как щенячье ухо. Если делать фотографию до закрытия зоопарка — больше шансов получить синее, если после — серое.
Библейский зоопарк[28] называется библейским, потому что когда-то он задумывался как библейский: как зоопарк, в котором водятся звери, упоминаемые в Ветхом Завете. Теперь ты проходишь небольшое расстояние от входа, садишься на землю перед вольером — и на тебя плывет пингвин. Африканский нормальный пингвин, от которого создается полное впечатление, что он тюлень. Они плавают быстро и сильно пахнут рыбой, но не противной, а чем-то вроде форшмака. Маленькие, толстые. На камнях ссорятся двое младенцев — огромных, серых, пушистых, — кусаются клювами. Мать вместо того, чтобы растаскивать их в разные стороны, подкидывает в воздух кусочек чего-то съедобного. Один детеныш ловит подачку и увлекается едой, второй обиженно идет плавать. Патриарх на самом верхнем камне чистит клювом попу — и вдруг уходит под воду тяжелой черной пулькой. Одно из самых сложных чувств при посещении любого зоопарка — им от тебя ничего не надо, а тебе от них надо, ты хочешь дружить, ты хочешь, чтобы оно обратило на тебя внимание: посмотри сюда, зайка, пингвин, красная панда, посмотри сюда, я тут есть, существую параллельно с твоей жизнью, я хочу убедиться в том, что ты настоящий. Мы оказались на одной территории, в одном пространстве, очень трудно поверить, иди сюда, странное существо в черном лапсердаке, возьми кусок бублика, дай мне знать, что оно возможно — вот это единое существование. Подплыви к стеклянной стене, покажи свой жесткий, как щетка, круглый язык. Вместо твоего запретного бублика пингвин прихватывает клювом своего легитимного малька, поворачивается задом — но вдруг быстро зыркает через плечо, ты даже не думал, что у него, укутанного в черное, может так поворачиваться голова. За спиной у тебя бибикает выгонятель — четверть седьмого, тебе бы следовало покинуть уже закрытый зоопарк. В Ветхом Завете пингвинов нет, но здесь они есть.
Ты энергично даешь выгонятелю понять, что вот уже прямо сейчас пойдешь к выходу, но вместо этого кустами, держась от бибикалок подальше, пробираешься к сурикатам. В вольере у сурикатов прорыты ходы, чтобы дети лазили внутрь, высовывали голову и смотрели сквозь маленький стеклянный купол на этих маленьких, юрких, которые все видят, всем интересуются и все время про что-то напряженно треплются между собой, что-то там перетирают. Ты, конечно, лезешь таким ходом внутрь, высовываешь голову. Сурикаты немедленно собираются вокруг и смотрят на тебя молча. Настороженная интеллигенция с разветвленными семейными связями, хорошо воспитанные такие ребята, не плюются, не лезут, не какают, просто ждут, чем ты себя проявишь, что ты такое им преподнесешь. Что ты можешь им преподнести? Ты показываешь им бублик свой несчастный, но ведь стеклянный купол по-любому. Выбраться из вольера можно только жопой вперед, как после аудиенции у каких-нибудь величеств. Шесть двадцать пять, от звука бибикалки ты подпрыгиваешь — но это пока что не рядом с тобой, это на соседней аллее. Зато рядом с тобой стоит Шмулик (по версии одних работников зоопарка; по версии других — Ицик): картонный чувак в полный рост, очень реалистичный. В зоопарке Шмулика много — он показывает, как пройти к зебре, или интересуется у тебя, бывают ли в природе черные какаду, или бодро предлагает тебе поинтересоваться, в свою очередь, у него значением слова «компост». Сурикаты стоят в таких позах, словно у каждого из них в одной лапке по бокалу белого, а в другой — балетная программка, и они в жизни не слышали ни о каком компосте. Компост им чужд. В Ветхом Завете сурикатов нет, но здесь они есть.
В целом, думаешь ты, небольшое же нужно усилие, чтобы остаться в зоопарке. Затаиться под кустом азалии палестинской или взять вот эту куртку рабочую израильскую, оставленную на скамеечке человеком, демонстрировавшим детям фокусы с попугаями, прикинуться совершенно местным, ходить туда-сюда с таким видом, как будто, как если бы. Что тебе мешает — непонятно. Посмотри на Чарли, Чарли сто четыре года, Чарли вот не задумывается над всякими глупостями, Чарли все понятно. Чарли, синий ара, вроде как принадлежал когда-то лично Черчиллю, набрался от него, наверное, хорошего и плохого. Отличается, говорят, тяжелым характером, авторитетов не признает, твердо уверен, что раньше все было лучше, что молодое поколение разрушает саму атмосферу зоопарка, что они ничего не ценят, не понимают, не хотят, что им все легко дается, что им на помойке место, а не на этой благословенной земле. Кусок бублика принимает с надменным презрением, потому что это, конечно, неправильный бублик, раньше был правильный бублик, теперь все не так, развалили буфет. Время от времени Чарли разражается страшными проклятиями в адрес нацистов на строгом английском времен Британского мандата[29]. В Ветхом Завете попугаев нет, но здесь они есть.
Шесть тридцать, картонный Шмулик настойчиво сообщает тебе, что выход — слева, ты идешь направо. Это лемуров мир, в туристическое время тут стоит строгая девушка размером с кабачок и говорит: «Не трогайте их, они нежные, не трогайте их, они нежные». Они нежные, они поздно встают, они подолгу загорают, выглаживаются, вылизываются, никуда не спешат, медленно ласкаются друг к другу, подходят к тебе, шелковой лапкой берут тебя за палец, заглядывают в глаза, умиляются детям, метят территорию в удивительно неудобной позе: стоя в гамаке из лиан вниз головой, очень продвинуто, очень оригинально. Хорошо, что далеко от них находится попугай Чарли, удар бы хватил его при виде этих нежных, ласковых, балованных, бублик нюхающих с вежливым интересом и отводящих лапкой в сторону: «Для них это слишком калорийно», — говорит тебе с упреком строгий кабачок. Но с закрытием зоопарка кабачок уходит по своим человеческим делам, и лемуры берут у тебя калорийный бублик, закатывая при этом глаза, вздыхая, явно клянясь себе, что с завтрашнего дня — только салат, салат и салат. У них маленькие круглые пузики и удивительно сильные ноги. В Ветхом Завете лемуров нет, но здесь они есть.
Бибикает бибикалка, и громкоговорители раздраженно уже говорят тебе, что пошел восьмой час, вышли все сроки, домой, домой тебе пора, чужой человек, через два часа улетать тебе, чужой человек, — но ты громкоговорителей не слышишь, потому что раскатывается по зоопарку звук поинтересней и посложней: рев; причем рев такой хрестоматийный, какой, ты раньше думал, бывает только на заставках фильмов студии
Если вы решили рассказать кому-нибудь про Библейский зоопарк — делайте это осторожно. Библейский зоопарк — сложная, эмоциональная тема. Даже если вы с самого начала планировали рассказывать про всякое хорошее — можно легко сказать что-нибудь не то, не так, не тем способом; не про то хорошее, наконец. Вот вы с такой нежностью об этом самом зоопарке, с умилением даже, — а там же ужасная проблема с фондами, там сложности с исследованиями, там не хватает всяких важных животных, там нужно обновлять инфраструктуру. Или: вот вы с таким сарказмом, с глумлением даже, — а это, учтите, один из самых нестандартных зоопарков в мире, в него вложено столько души человеческой, вы вообще понимаете, что такое создать полноценный зоопарк всего за шестьдесят лет? У нас тут исследования мирового значения, у нас тут попугаи по сто четыре года живут. Или: вот вы, предположим, хвалите этих экзотических импортных попугаев — а что их хвалить? Конечно, попугаями всем в морду тычут, у самого входа поместили; а исконно израильские животные, между прочим, не привлекают никакого внимания, между тем как их, именно их надо выдвигать на первый план: скального зайца дамана, например; не уделяется достаточно внимания даману, происходит жалкое подражание американским зоопаркам в ущерб нашим аутентичным животным, а даман, кстати, младший родственник слона и упоминается в Ветхом Завете, на секундочку. Или: вот вы сюсюкаете над этим исконным даманом, а что над ним сюсюкать? В Израиле его, дамана, стада; банальное, невоспитанное животное. То ли дело — привлечь к сотрудничеству рысь, слона привлечь, гюрзу калифорнийскую тоже; адекватно интегрировать этого вашего дамана ветхозаветного в прогрессивное западное общество.
Поделиться книгой: