Помоги проекту - поделись книгой:
Мария Скрягина
Свет смерти
La luz de la muerte
«Los muertos nos alumbran»
«Хосе де Сальва, вне всякого сомнения, был одним из выдающихся поэтов современности. Его вклад в латиноамериканскую и мировую культуру поистине неоценим. Цитаты из де Сальвы мы можем найти у таких классиков латиноамериканского континента, как Кортасар и Борхес, а мюзикл „Буэнос-Айрес“, созданный по мотивам произведений де Сальвы до сих пор с успехом идет на мировых подмостках.
Карьера де Сальвы как литератора началась в 193… Надо сказать, что Хосе родился в очень бедной семье, на ранчо вблизи городка Сьюдад де ла Рейна, его мать была служанкой, отец — пастухом, Хосе был четвертым ребенком из одиннадцати. Об образовании он и не мечтал, но все изменила дружба с местным священником, отцом Антонио Алмейдой. Тот выучил его грамоте, взял покровительство над мальчиком и помог Хосе поступить в университет.
Писать стихи де Сальва начал в возрасте 12 лет, но до нас дошли лишь более поздние из его „ранних“ творений. Одно из первых и, несомненно, взрывных — „Майя“, вошедший в феерический сборник „Юность и Кровь“. Этот сборник сразу привлек внимание к молодому поэту. Неизвестно, когда Хосе встретился со своей музой — Яной Миловой, эмигранткой чешского происхождения, но, скорее всего, это было в первые недели обучения в университете. Яна изучала филологию, литературу и древние языки, тогда как юный де Сальва был вынужден по настоянию отца обратиться к юриспруденции.
До сих пор не утихают споры, кому же посвящена „Майя“, порывистое, страстное, трагичное произведение из 20 строк, взметнувшее де Сальву на вершину известности. Достоверно известно одно — Яна всю жизнь оставалась единственной любовью Хосе, любовью безответной, тяжелой, пронзительной, что нашло отражение во всех произведениях де Сальвы. Драматизм ситуации заключался в том, что Яна отвергала все его предложения о браке. Де Сальва был дважды женат, имел троих детей, но так и не был счастлив. „Мое нутро разрезано на части, я кровоточу, но еще живу, я глупыми молитвами о счастье тебя зову и вечно — вечно — жду“.
Ортенсия Сарамаго Оливейра — первая жена де Сальвы. С ней он познакомился на банкете, устроенном в честь выхода в свет своего четвертого сборника „Вечерняя песня“. Ортенсия принадлежала к старинному аристократическому испанскому роду. В 193.. у четы де Сальва родился первенец, сын Эмилио. Несмотря на кажущееся благополучие, брак вскоре распался, Хосе боготворил Яну и женился лишь в отместку за ее холодность. Второй брак, более поздний, состоялся в 194.. году. Хосе не оставлял надежд, ждал Яну, долгое время жил обособленно в собственном поместье под Буэнос-Айресом.
Трагична была судьба и самой Яны. Встретив в 193.. году знаменитого журналиста Ортегу Альвареса, она вышла за него замуж, но счастье продлилось недолго. Через несколько лет Альварес погиб в автокатастрофе. Яна остается одна, однако не ищет утешения в объятиях друга, а становится воистину воплощением женской верности и самопожертвования. Она по-прежнему занимается переводами, ее квартиру посещают художники, литераторы, журналисты, среди которых близкие друзья ее и ее покойного мужа.
Дата 12 января 195… года навсегда останется в памяти поклонников де Сальвы. В тот трагический день ему исполнилось сорок лет. В его поместье были приглашены самые близкие ему люди, присутствовали: его супруга Леонора Ломбардо де Сальва, Ортенсия Сарамаго, Яна, с которой он не виделся долгое время, поэт Маурисио Лафинур, художник-абстракционист Альберто Карвальес и композитор Освальдо Фаседо — весьма известные в то время персоны. На следующий день после праздника все были найдены мертвыми».
Конечно, я помню тот день, он был солнечный. Я сидела в плетеном кресле посреди лужайки у дома Хосе. Играло танго, одно из новых, сочиненных Освальдо. Он был как всегда гениален, мелодия быстро запоминалась, захватывала тебя, хотелось напевать ее и покачивать в такт ногой.
У меня не было желания ехать сюда, к Хосе, но он был по обыкновению настойчив. «Ну, чего тебе стоит?» Да, действительно, ничего.
Идет, какой-то немного смущенный, улыбающийся, в волосах уже седина и морщинки вокруг глаз, походка небрежная, как у студента, но, Хосе, ты уже не студент, тебе сорок.
— Ну, как, моя милая? — он наклонился и поцеловал мне руку.
— Все хорошо.
— Я очень рад тебя видеть. Сегодня будет отличный праздник. — Праздники остались где-то там, Хосе, в нашей с тобой юности. А это — просто времяпровождение. — Что-нибудь выпьешь?
— Да, пожалуй, водки с лимоном.
Наш кружок сформировался еще в университетские времена, с тех пор мы не разлучались. Это было даже странно — шли годы, появлялись семьи, дети, все стали преуспевающими, занятыми людьми, но отношения по-прежнему оставались теплыми и дружескими, и каждый мог рассчитывать на помощь другого в трудную минуту.
Мы продолжали встречаться тесной компанией, на вечерах наши поэты читали стихи, Освальдо садился к роялю, мы пели, пили, танцевали, обсуждали искусство, политику, аргентинские и мировые новости, свежие книги, пластинки, журналы… Когда-то и мой муж был среди нас, сжимал меня в объятиях и вел в танце так, что замирало сердце, когда-то… Потом он изменил мне, и когда я размышляла, забыть мне его или простить, автомобиль сбил Ортегу на одной из тихих улиц Буэнос-Айреса. Хосе пытался утешить меня, но мне никто не был нужен. Я укрылась в своем доме, притворяясь, что грущу о муже.
Я не грустила, я очень быстро забыла его. Предательство не следует прощать, никогда — так я думала. Появлялись мужчины, завязывались романы, но больше любви не было. И за это тоже не стоило его прощать.
— Ну, что ты такая печальная? — Хосе принес стакан со спиртным. — Пей да веселись! И, поверь мне, сегодня есть, за что выпить!
Он хотел сказать что-то еще, но его отвлек Карвальес, он потащил меня танцевать, и стал на ухо рассказывать о своей новой выставке в музее искусств. Потом меня перехватил Лафинур, и я узнала, что книга поэта была переведена на французский, а сам он был награжден премией. Я еле вырвалась из его лап, когда тот уже начал читать мне свою новую поэму. «Еще неоконченную, Яна, еще неоконченную…» Синеглазая красавица Нора рассказала, что дети отправлены к бабушке на каникулы, что она думает следующим летом свозить их в Париж, ведь она тоже побывала там в детстве, и это было так замечательно! Ортенсия тут же посоветовала навестить Флоренцию, куда ездила недавно, и дальше кумушки стали ворковать о достопримечательностях Франции, Италии, Европы, и мне ничего не оставалось, как ретироваться.
Я села в кресло, темнело, Хосе принес из дома свечи, расставил на столе. В золотистом мерцании лица вдруг показались моложе, так сидели мы в квартире Хосе двадцать лет назад и мечтали о подвигах, о славе, о любви. Многое сбылось. А многое — нет.
Нора принесла плед, заботливо укрыла мне ноги. Стало уютно, водка ударила в голову, и я не заметила, как уснула.
Я проснулась от холода. Плед сполз на землю, все тело затекло. Сначала я ничего не поняла — было тихо, за большим столом догорало несколько свечей. В их призрачном свете я увидела, что Хосе спит в кресле, Ортенсия и Нора примостились на плетеном диване, в мягких подушках, виднелась еще чья-то голова. «Ничего себе надрались! Ну, Хосе, ну напоил, и что за зелье у него там в погребах?» Я взглянула на часы — три ночи. И что теперь делать? Будить всех и провожать в дом? Завтра же все встанут помятые, невыспавшиеся и очень недовольные. Я подошла к Хосе, потрепала его по плечу. Тот спал сном младенца, сладко улыбаясь и почти не дыша.
— Хосе, вставай, надо всех перевести в дом, — Хосе не отозвался. — Хосе, черт тебя дери, хватит дрыхнуть, — я взяла его за руку и сразу все поняла. Рука была ледяной и твердой. Такой же, как у моего мужа в день похорон. Еще боясь ошибиться, я коснулась его щеки. Лед.
Дрожа от ужаса, подошла к Норе — у той и вовсе были открыты глаза. Глаза куклы. Я думала, что сейчас закричу, что меня вырвет, но вместо этого, мое тело просто оцепенело. Я не могла открыть рот, не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Мертвые глаза Норы словно загипнотизировали меня. Не знаю, сколько я простояла так, охваченная слабостью и ужасом.
Только в один момент меня кто-то как будто включил, и мысли понеслись с бешеной скоростью. «Все уснули, потому что отравились. Нет, кто-то всех отравил. И этот кто-то может быть здесь. Возможно, он хотел убить и меня. А если я ожила, ему это не понравится. Значит, нужно убедить его в том, что я мертва. Как?! Как?! Моего тела утром не найдут. Полиция не найдет. И тогда подумает, что это я, я всех убила. Они тоже будут искать меня. Что делать?! Куда бежать?»
Спасительная мысль пришла внезапно, из ниоткуда. Надо было действовать, ведь я не знала, где тот, страшный убийца, я не знала, во сколько придет убирать дом Эльвира, я не знала, когда прибудет полиция. Я только очень хотела жить.
Лейтенант Рауль Хименес стоял посреди лужайки и не верил своим глазам. Впервые он видел подобную картину, похожую на иллюстрацию к сказке о Спящей красавице — повсюду, в разных позах застыли люди. Не было ничего неестественного в их положении, ни скрюченных рук, ни следов от пуль. Судя по их безмятежным лицам, они спали. Вечным сном.
Хименес подозвал служанку, нашедшую поутру в доме хозяев шесть трупов (всего-то). Женщина, заторможенная и ничего не понимающая, пыталась прийти в себя.
— Эльвира, успокойтесь, я понимаю ваше состояние, сочувствую и соболезную вам, но мне нужно вести расследование, искать преступника. Пока я могу положиться только на вас.
Бедная женщина кивала в ответ и вытирала глаза платком.
— Расскажите поподробнее об этом вечере, кто был на него приглашен, почему отпустили слуг, какую еду и напитки подавали.
— Сеньор де Сальва праздновал свой день рождения. Ему исполнилось сорок. О, Господи! Всего сорок, — она всхлипнула. — И сеньора Леонора…
— Эльвира, милая, прошу вас.
— Да-да, простите. Сеньор пригласил на виллу только своих друзей. Он дружит с ними много лет, они часто бывали здесь. Все хорошие, достойные люди. Кто поступил с ними так? За что?
Хименес протянул ей стакан воды. Что ж, надо набраться терпения. Ох, эти женщины, никогда не могут взять себя в руки.
— Мы обязательно узнаем, кто виновен, уверяю вас. А теперь, скажите, кто присутствовал здесь, когда вы уходили? — Эльвира продиктовала имена, Хименес записал в свой потертый блокнот. И тут же заметил неувязку.
- У нас тут две усопших дамы, а была еще и третья?
— Да, донна Яна, невысокая, со светлыми волосами, в белом платье.
Подскочил сержант Валетта.
— Рауль, мы нашли на берегу белое платье и пару женских туфель. Тела нет.
— Эльвира, вы не помните, как были накрашены губы у женщин?
— У сеньоры Леоноры была красная помада, она всегда очень ярко красилась, донна Ортенсия предпочитала темные цвета, а донна Яна — что-то такое нежное, перламутровое. Она вообще была очень скромной, после того, как умер ее муж…Ну, вы знаете, почти никакой косметики, строгие наряды.
— Эй, Валетта, есть бокал со следами розовой помады?
— Есть.
Выпила, пошла купаться и утонула. Или? Отравила всех, сымитировала смерть и сбежала? Да, нелегкое дело досталось лейтенанту Хименесу.
Кто мог сделать это? Какова была цель преступления — отравить всех, отравить кого-то одного? По роковой случайности вместо одного могли умереть все. Может быть, массовое самоубийство? Клуб самоубийц из высшего света? Или все-таки был кто-то посторонний? Если это донна Яна, то за что она так не пощадила своих друзей? Невзлюбила жен де Сальвы?
Хименес смотрел на белое платье: да, сомнения насчет ее смерти у него были.
— Нужно срочно объявить розыск этой Яны Миловой, достаньте ее фотографию и ищите. Узнайте, где она может скрываться, кто ее друзья, где живут ее родные. Эта женщина или участвовала в преступлении или может что-то знать о произошедшем на вилле.
Хименес зашел в дом. Роскошный, богатый дом — он уже бывал в таких по долгу службы, но все равно неловко почувствовал себя среди дорогой мебели, шикарных интерьеров. Он не любил богатых. Он никак не мог взять в толк, от чего одни люди — по какому праву? за какие добродетели или заслуги? — вдруг оказались одарены и властью, и деньгами, почему они и их дети живут вот в таких вот домах, а его семья вынуждена прозябать в квартирке в забытом Богом районе Буэнос-Айреса. Он ненавидел богатых с того времени, как отец его жены Мии, состоятельный, уважаемый человек, выгнал свою дочь вон только за то, что она предпочла не ровню, нет, а его, Хименеса, полицейскую ищейку. И Мия, и их сын Эдуардо были лишены наследства. Рауль и сам бы не принял ничего от тестя, но разве справедливо было так поступать в отношении родных людей — дочери и внука? Этого Хименес понять не мог до сих пор.
Что ж, эти богатенькие веселились-веселились и вот к чему все привело. Всех их ждет такой конец. Так-то оно так, только разгребать это странное убийство придется ему, Хименесу. И чего он только не наслушается от начальства, он, маленький человек, лейтенант Рауль Хименес. Он уже представил, как на своих лимузинах спешат сюда влиятельные родственнички покойных, как на всех парах мчатся на виллу высокие полицейские чины, чтобы приехать и требовать, сотрясая воздух, задыхаясь от собственной значимости, у него, Рауля, ответа: «Кто убийца? Где он? Найти и покарать!» И Рауль должен будет выслушивать подозрения в некомпетентности, объяснять необъяснимое и клясться, что да, завтра, завтра все будет известно (хотя он сам не уверен, что можно вообще раскрыть это дело, почему-то там, на лужайке, эта мысль первой пришла ему в голову).
— Рауль, ты где? — вот уже басовито, не стесняясь покойных, кричит на весь дом комиссар Фернандо Эскобар, или, как они зовут его между собой, Ферри. Появляется на пороге, высокий, грузный, скорее похожий на медведя, одетого в костюм и шляпу, чем на человека. Лысеющая голова, большой лоб с тугими складками, обвисшие щеки, двойной подбородок. Он очень внушителен и неповоротлив, у него одышка, и, возможно, его скоро отправят на пенсию, но пока ему не суждено отправиться даже в отпуск, о чем он тут же и сообщает:
— Черт, ну, что за день! Я так и знал, что они мне все испортят! Ну, почему старине Эскобару нельзя немного отдохнуть? Черт, черт, черт! — Он оглядывает стены, увешанные картинами, задирает голову к потолку с хрустальной люстрой, недовольно морщится. Потом вспоминает о Хименесе и спрашивает, почесывая затылок:
— Какие идеи, Рауль?
Рауль начинает рассказывать, но тут входит молодой сержант Валетта и, заикаясь, горячо шепчет:
— Там эти … журналисты приехали. Хотят поговорить с вами, комиссар. Может, не пускать их? Не пускать?
Хименес и Эскобар переглядываются: да, все только начинается, придется потерпеть.
— Скажи, что я сейчас выйду, — комиссар вздыхает всем телом, и кажется, будто вздохнула огромная, уставшая гора. — Продолжай, Рауль, должен же я что-то сообщить прессе. — Ферри слушает, периодически сгоняя складки на лбу к самой его середине, пыхтит, мычит, и Рауль, глядя на него, понимает: надеяться в этом деле ему не на кого. Только на себя.
Самым сложным было добраться незамеченной до прихода отца Антонио. Пришлось позаимствовать у Лолы ее мужской костюм, а у Хосе — черные очки и трость. Одежда была спрятана в непромокаемый пакет и надета немного ниже по течению.
Потом я доковыляла до ближайшей гостиницы, упросила первого встречного подвезти до города, а затем первым же автобусом поехала в Сьюдад де ла Рейну. На спящего молодого мужчину никто не обращал внимания, хотя мне все время чудилось: сейчас раздастся этот душераздирающий крик: «Вот она! Убийца, держите ее!» Но моей персоной никто не заинтересовался. Люди обсуждали местные новости, покупки, об убийстве на вилле де Сальвы — ни слова. Неужели Эльвира еще не пришла? Или, может, увиденное ночью было дурным сном и мои друзья живы-здоровы?
Хименес, уставший и измученный, подходил к дому, как вдруг понял, что ему придется как-то сообщить жене о смерти де Сальвы. Рауль знал все ее любимые стихи, он сам дарил Мии томики с красивыми, сплетенными из шелковых нитей закладками.
Сын уже спал, Хименес тихо прошел на крохотную кухню. Жена разогрела ужин. Когда Рауль рассказал ей о загадочной трагедии в поместье де Сальвы, она закрыла рот рукой, вся сжалась и заплакала, словно он сообщил ей о смерти близкого человека. Плакала, но не хотела верить. Хименес еще пытался ее утешить, но понимал, что это бесполезно. Бесполезно утешать того, кто потерял не просто дорогого человека, а что-то сокровенное, что никто и ничто не восполнит. Его жена сказала бы поэтичней: «Мир потерял тайну», «Волшебство утрачено», — она бы так сказала, но сидит, заливается слезами, а он не мастак до высоких слов. Он голоден и устал, и единственное, чего ему хочется — это доесть остывающую курицу и лечь спать. Потому что завтра будет много работы. Даже представлять не хочется, что будет завтра.
— Как Дуду? — спрашивает он перед тем, как уйти спать.
— Все хорошо, — еле слышно отвечает жена.
Хименес уходит в спальню, зная, что Мия сейчас достанет томик де Сальвы и будет читать полночи, всхлипывая и думая о чем-то, ему недоступном. Да, он мало понимает в поэзии, но хорошо ловит преступников.
— Вставай завтракать, — Мия тронула его за плечо. Раулю показалось, что он только что лег, а уже ночь прошла.
— Привет, Дуду! Как дела? — маленький Эдуардо сидел за столом, что-то жевал и по обыкновению читал книгу. Увидев отца, оторвался от чтения, лицо осветилось радостью:
— Папа! Почему ты так поздно пришел? Мы тебя ждали.
— Все работа сынок, все она. Что ты читаешь?
— Книгу про животных. В Австралии, оказываются, живут удивительные животные. Например, утконос, ехидна, броненосец, кенгуру. Таких больше нигде нет.
— Да, интересно. И весьма похвально, что ты проводишь время за чтением. Может быть, вырастешь и станешь писателем. А, может, ветеринаром.
— Нет, — мальчик нахмурился, — я хочу врачом.
Доктор Роберто Гранадос закончил осмотр, отправил Дуду подождать в коридор, сел за свой стол и оглядел их обоих:
— Что я могу вам сказать? После перелома у вашего сына неправильно срослись кости. Поскольку сустав не затронут, то возможно сломать кость и попробовать срастить ее заново. Подобная операция очень сложна, и, боюсь, в Аргентине нет такого врача, который бы взялся за нее, гарантируя результат.
Я знаю одного хирурга, который занимается ортопедическими патологиями и делает что-то подобное, он работает в Германии. Если хотите, я напишу ему о вашем случае и спрошу, что можно сделать. Однако это специалист высокого класса и его услуги стоят недешево.
Мия набралась храбрости и спросила:
— Сколько?
Гранадос озвучил недоступные цифры, а они, сжав зубы, даже не подали виду.
— Хорошо, напишите ему.
Подвижный и юркий Дуду поскользнулся и упал с лестницы. Врач наложил гипс и обещал, что нога у мальчика будет, как новая. Однако кости срастались плохо, Дуду мучился от боли, а когда гипс сняли, оказалось, что отныне мальчику придется жить хромым.
Для Мии и Рауля это был удар. Их веселый, жизнерадостный сын, так любящий прогулки, игру в мяч, бег, танцы, в одно мгновение превратился в хмурого, неуклюжего домоседа.
Рауль до сих пор не мог забыть, как однажды, уходя на работу, посмотрел вслед Дуду, идущему в книжную лавку. Тот, маленький, худенький, косточки наперечет, ковылял, преодолевая боль, не обращая внимания на взгляды окружающих. С виду тихий, спокойный, даже робкий, он обладал недюжинной силой и твердым характером при борьбе с трудностями. Он хотел быть как все, не желая поблажек и жалости.
Сердце Рауля не выдержало, он заплакал: «Бедный ты мой инвалидик, несчастный малыш, как мне сделать так, чтобы вернуть тебе все радости жизни, как избавить тебе от недуга? Помощи ждать неоткуда. Я простой человек, а кому какое дело до простого человека? Правители думают о собственной выгоде, богатстве, наживе. Другие трудятся, не вылезая из нужды. Где справедливость?»
Сеньор Эрнандо Мануэль Рохас — пожилой господин с благородной сединой, королевской осанкой и точеным профилем — приветливо улыбнулся:
— Вы хотите просить руки моей дочери, молодой человек?
— Да, сеньор.
— Ну, что ж, приятно слышать, что моя дочь пользуется успехом в самых разных слоях общества. Только подождите немного, исполните одну просьбу — подойдите к зеркалу и посмотрите туда. — Рауль смутился, но шагнул к противоположной стене, где в массивной золоченой оправе блестела гладкая поверхность.
— Кого вы видите там?
— Себя. — Рауль смутился еще больше.
— Себя? Хм… Это только на первый взгляд, а вот если присмотреться повнимательнее, то можно увидеть молодого человека, у которого за душой ни гроша, плохая родословная и сомнительный род занятий. Что это за профессия — всю жизнь копаться в человеческом мусоре? Вы знаете, кто такой полицейский? Это шваль, прислужник, дворовый пес, который пользуется объедками с господского стола. На что вы собираетесь содержать мою дочь? Хотите жить на ее деньги? — лицо Рохаса исказилось, он стал похож на демона из индейских преданий.
Поделиться книгой: