- Я - на метро, - сообразил я, и подумал, хорош бы я был, если бы мне пришлось вести машину. Я стал искать взглядом шляпу, хотя пришел без шляпы, да вообще никогда не носил шляп.

- Успеете на метро, - сказал поэт. - Рад был познакомиться, да, а зачем вы приходили? Ну, разберемся в другой раз, - закончил он, окончательно заметив неподвижную блондинку Сальху.

- А что вы будете делать с чемоданами? - едва не споткнувшись об них спросил я при выходе.

- Сальха расшифрует и все войдет в том, который будет следовать за воспоминаниями моих жен обо мне. Дать вам что-нибудь почитать на дорогу? Вот номерок нового журнала с началом моей приключенческой повести, сочиненной в соответствии с духом времени. И будьте осторожны, вы спускаетесь в город, в это обезрадостное место, где убийство, и злоба, и толпы иных злых божеств, изнурительные недуги, и тлен, и плоды разложения скитаются по ниве несчастьяп!

Я поежился, а он еще крикнул мне на прощанье:

- Привет Эмпедоклу!

* * *

Спустившись в метро, я обрадовался, что меня туда пропустили, и я как-то странно начинал не верить, что я был там, откуда шел. Мелькнула даже нелепая мысль - надо было взять у него справку, что он в меня стрелял. Ведь он мог снять с нее копию и поместить ее в один из своих томов. Тут подоспел поезд, можно было спокойно сесть, и хотя ехать было недалеко, я раскрыл выданный мне новый журнал. Повесть называлась оПо дороге к девочкамп, состояла она из рисунков и подписей к ним, кое-где рисунки без подписи, так сказать, без слов, словом - комикс. Я стал разглядывать и прочитывать. Какой-то саквояж с двумя кружками, в которые вписаны две головы, астронавты Диванов и Фомяков летят открывать новую планету. Диванов: оКакой русский не любит быстрой езды!п Фомяков: оКак хороша, как свежа третья космическая скорость!п Головы становятся все больше, навстречу им увеличиваются такие же головы. Диванов: оМы летим навстречу великой зеркальной преграде, именно здесь изгибается наша вселенная!п Фомяков: оТак оно и есть, по закону листа Мебиуса. Но смотри, Диванов, мы уже поседели!п Фомяков и Диванов хватаются за головы, торчащие из скафандров: Ах! Ох! Ух! Диванов: оНемудрено, ведь прошло несколько миллионов относительных летп. Фомяков: оНе может быть! То-то я уже чувствую, что меня тянет к девочкам!п В верхнем ряду воображения витают девочки. Диванов: оФомяков, нам не до девочек, мы не можем уклоняться от курсап. Фомяков: оПо нашему курсу лежит Черная Дыра, если мы в нее не свернем, она все равно нас затянетп. Приближается Черная Дыра. Диванов: оНе затянет, потому что у меня нет такого желания, а у тебя нет на девочек даже денег!п Фомяков: оДеньги выделены тебе как эквивалент времени, и я могу потратить часть своего времени на то, чтобы отнять у тебя эти деньги!п Сквозь шлем просматривается испуганное лицо Диванова. Диванов: оФомяков, но у тебя дома жена!п Ехидное лицо Фомякова. Фомяков: оА ты читал, Диванов, пушкинский анекдот о том, как Дельвиг звал однажды Рылеева к девкам. оЯ женатп, - отвечал Рылеев; отак что же, сказал Дельвиг, разве ты не можешь отобедать в ресторации, потому что у тебя дома есть кухня?п На картинке Рылеев зовет Дельвига к девкам. Диванов: оТы, Фомяков, себя с классиками не ровняй. Ты бы еще Баркова вспомнил. Ты даже на Померещенского (вот, скромняга, отметил я) не тянешь. А я тебе еще вот что скажу: ты в транскосмической экспедиции впервые, ты себе и не представляешь, что за девки в этих дырах попадаются...п Художник изображает вполне пристойных девок. Фомяков: оДевки, они везде - девки, какая бы дыра не была...п Диванов: оНе скажи, батюшка, ведь иные есть и в осьминогом обличии...п

Нарисованы восьминогие и восьмирукие девки, вроде бы как в огромных очках. Фомяков: оПодумаешь, многорукий Шива! Это, брат, для объятий очень даже хорошо, таких объятий и в Кама-сутре не сыщешь. А если у них еще и присоски есть! На это одно поглядеть стоитп. Диванов: оУвидишь ты, держи карман шире, у них, у осьминожек чернильная жидкость есть, они ее как выпустят, ты и не увидишь, где ты и с кем!п Художник изображает черный квадрат. Диванов: оА еще есть пчеловидные девушки, у них и манеры, как у истинных пчел, они же трутням отрывают потом это самое: так природой предусмотреноп. Пчелы вырывают трутням это самое. Фомяков: оТы меня не стращай и не обзывай трутнем, я тебе тут столько экспериментов провернул, другому и десяти жизней не хватит! Ты меня на меде не проведешь, хватит зубы-то заговаривать!п Диванов: оА можешь еще напороться на акуловидных, членистохвостых, черепахообразных, драконоподобных, слонокожих и медузоликихп.

Изображена почти достоверно соответствующая нечисть. Фомяков: оПодумаешь, на то на мне и скафандр на все случаи, совпадающие с непредвиденными!п Скафандр крупным планом. Диванов: оДа они все оборотистые, сперва и не видно, кто - кто, а как только скафандр по молодости-то скинешь, так тут они нужный вид примут, уже не отвертишься. А ты знаешь, сколько ловушек они цельным кораблям устраивают?п Космический корабль попадает в ловушку. Фомяков: оНеужто цельным кораблям? Со всеми антеннами?п Диванов: оОни антенны за усики принимают, что там - с антеннами: с экипажем! А потом их экспедиции разыскивают, отчеты об этих поисках публикуют, до ни разу правды еще ни один фантаст не написал, куда они на самом деле провалились: цензура все равно бы не пропустилап. Нарисовано, как цензура гневно не пропускает отчет. Фомяков изображает крайнее недоверие на лице. Диванов: оУсмири свою постыдную похоть, Фомяков, ведь я же вот держусь, я думаю только о том, как выполнить наш долг и открыть новую планету!п Фомяков: оДошло, наконец, до меня, как ты держишься! Ты с самого начала не доверял нашему правительству! Ты экономил продукты, не ел, думаешь, вот вернемся на Землю, ты на этих запасах еще лет сто протянешь! Все, Диванов, шалишь! Вернемся, ты у меня еще за это недоверие под трибунал пойдешь! Выкладывай деньги на девчонок, сквалыга!п Диванов (дрожа от негодования): оДержи, чтоб ты провалился, провокатор!п

В лицо Фомякову летят рубли и трешки. Фомяков: оТы за кого меня держишь? Мы же не дома... да и дома... Шутки со мной шутить вздумал? А ты знаешь, никто еще не отменил закона, что больше тридцати рублей нельзя вывозить за границу? Так я тебе, как домой вернемся, еще нарушение финансовой дисциплины и контрабанду пришью!п Диванов (дрожа от негодования): оДержи, чтоб ты провалился, доносчик! Но смотри, не прогадай! Я предупреждал...п

В лицо Фомякову летят доллары и фунты. Фомяков: оВот так-то лучше. Теперь давай, тормози, да тормози ты, Черная Дыра уже на носу! (поет): оА ну-ка девушки...п

Черная Дыра приближается, уже можно видеть очертания, какие-то родимые пятна. Диванов (кричит, торжествующе): оЗемля!п

Фомяков: оКак? Почему Земля?п Вырисовывается Земля. Диванов: оЯ же предупреждал, что время - деньги! Ты выманил у меня деньги, которые и совершили такой оборот. Ты что не слышал, что деньги кого угодно сведут с пути истинного? Ишь, что затеял, и это в пространстве-времени Римана и Минковского, о Лобачевском я уже при тебе и говорить стесняюсь. Итак, Фомяков, я тебя сейчас сдам властям за невыполнение задания особой государственной важности. Правительству позарез нужна была новая необитаемая планета для проведения на ней экологических экспериментов. А ты куда все повернул? Будут тебе, ужо, девочки! И жене твоей все обязательно расскажу!п Фомяков с ужасом смотрит на Землю. Поезд дальше не пойдет, просьба остановить вагоны. Я закрыл журнал и вышел. На улице было безлюдно. Из-за киоска, оскалившегося разноцветными бутылками, вынырнули две фигуры и двинулись ко мне.

- Почитать что-нибудь есть? - с угрозой в голосе спросил первый. Второй зашел сбоку, снял с носа очки и стал хмуро протирать их своим галстуком. Я молча протянул им журнал, и они, повеселев, тут же отошли читать к ближайшему фонарю. * * *

Дома встретила жена, она еще не спала.

- Ты откуда в таком виде? Где ты был?

- В каком таком виде? - бодрился я. - Я был у Померещенского.

- У Померещенского? А может быть, у Пушкина? Я спрашиваю, где ты был?

- Ну я же говорю, я был у самого Померещенского. Потом он в меня выстрелил...

- Выстрелил? Скажи еще, что у тебя была дуэль с Померещенским! Конечно, это для тебя была бы единственная возможность войти, если не в литературу, то в историю.

- Но это правда, при чем здесь дуэль, он выстрелил в меня по ошибке, приняв за агента...

- Ты совсем с ума сошел, даже соврать как следует не можешь. За агента тебя тоже только сумасшедший пример, агенты одеваются гораздо приличнее, особенно агенты по торговле недвижимостью!

- Да я...

- Ладно, проспаться тебе надо, завтра разберемся. * * *

Телевидение штурмовало мою квартиру под музыку Вивальди. Я пожалел, что не удосужился поставить себе железную дверь, мол, кому я нужен, а теперь уже поздно. Вместе с охотниками за сенсациями вломились какие-то мои шапошные знакомые, и тоже с видеокамерами. Какой смысл снимать меня спящего? Из деловитых разговоров при расстановке аппаратуры я уловил, что очень актуален мой храп, он может при достаточном освещении разбудить нового Герцена, который по предсказаниям уже появился не то в Западной Европе, не то в восточной Азии. Шапошные знакомые умильно перешептывались, - мой храп, якобы, говорит о духовном здоровье России. Кто-то даже услужливо схватил меня за горло, чтобы я лучше храпел. Не знаю, чем бы для меня это кончилось, но тут ворвались японцы, все в черном, и, размахивая мечами, разогнали съемочную группу, после чего уютно расселись на полу, погрузились в печальную прелесть моей ночной обители и стали пить чай, молча, они передавали друг другу чашки, мне стало стыдно, что у меня не хватает чашек на всех, я хотел встать и посмотреть, нет ли еще где-нибудь чашек, но не мог встать. Японцы были с черными лицами и в оранжевых касках, они с таким вежливым нетерпением ждали своей чашки, что мне захотелось посоветовать им снять пластиковые каски и пить из них, но мне не удавалось произнести ни слова. Они пили чай не из котелка, а из самовара, я никак не мог вспомнить, откуда у меня самовар, а пили они так долго и так много, никуда не выходили, меня объял ужас, что они будут вынуждены в конце концов сделать себе харакири, чтобы избавиться от чая, и тогда я опять залью нижних соседей и будет скандал. Я попытался объяснить им знаками, что у меня есть сушки, но от сушек они отказались, так как у них предупредительная голодовка. Еще они очень смиренно разъяснили, что если им, опытным учителям бабочек, работающим в нечеловеческих условиях в подземельях и с очень хрупким материалом, если им не будут сверху своевременно выплачивать скудную зарплату, то их трудные ученики мутируют и будут поедать не только урожаи, но и наличные деньги у всех, к чьим рукам они липнут. Они раскланялись и, пятясь, удалились через окно, так как прямо к нему был подан трап самолета японской авиакомпании и они улетели в страну восходящего солнца, видимо, рассчитывая вернуться именно к восходу. Я не сразу заметил, что кто-то то ли остался в комнате, то ли возник в ней, он бубнил, как молитву: человек - это звучит гордо, человек - это гигантски разросшийся сперматозоид, человек человеку - текст! Знаю, согласился я, это открыли французы, все есть текст, вот и человек тоже. Вовсе не французы, возразил мне текст, бубнящий в темноте, - это открыли задолго до всяких там ученых русские уголовники, но их открытие, как и прочие в России, замалчивается. Говоря так, он позвякивал какими-то металлическими мелочами. Вы давно читали настоящего уголовника? Ведь даже не раскрывали? Я хотел пробормотать, что я стараюсь следить за новой литературой, но мой гость напористо наседал: вы видели, что написано у настоящего уголовника на груди? А на ягодицах? Это вам не глупые комиксы, это - афористика! Ну, я вас не хочу обижать, напротив, я все сделаю от меня зависящее, чтобы вас читали! Не беспокойтесь, это совсем не больно, представьте себе, что вы спите, спите... Следы ваших снов, ваше подсознание как бы само проступает на вашей поверхности. И я могу предложить джентльменский набор, лучшие в мире тексты! Для груди, тут надо нечто подходящее на случай, если понадобится рвануть на груди рубашку. А для ягодиц я подберу вам сюрприз, вы всю жизнь будете гадать, не догадаетесь! Только самым близким вы сможете доверить разгадать эту тайну! Я был не в силах сопротивляться и только вспотел от жути, это вселило в меня надежду, быть может, нельзя будет писать по потному телу. Художник слова уже подступал ко мне со своими склянками и колющими предметами, как вдруг на его пути сгустилась фигура в плаще и с кинжалом.

- На кого работаешь! - вскричала фигура. - Ты что не знаешь, что всякий текст должен быть прежде всего зашифрован? И разве тебе неизвестно, что всякий открытый текст, если он может попасть в руки врага, должен быть в крайнем случае съеден? Как же он съест сам себя? На что ты обрекаешь, художник слова, моего беспечного, спящего друга? Ведь ему еще предстоит пройти огонь и воду...

- Вот-вот, - прошипел защитнику моему художник, - воду и огонь! Потому я и хочу превратить его в рукопись, ведь рукописи не горят! На этом месте я и уснул, наконец, или, наконец, проснулся, что в принципе одно и то же.

* * *

Утром я взялся за свежую газету оВЧЕРА п. Сразу бросился в глаза заголовок: ВЕСЬ ДЕНЬ С ПОМЕРЕЩЕНСКИМ. Уж не про нашу ли встречу? Да нет... Прежде всего объявлялось, что маститый мастер стал лауреатом премии Золотого Мотылька, и весь вчерашний день в стране прошел под знаком этого события. Вчерашний день! Уж не проспал ли я целых две ночи? Нет, число было то, вчерашнее, когда весь мой день прошел под знаком незабываемой встречи! О Золотом Мотыльке сообщалось, что изготовлен он из сибирского золота, добытого в Бодайбо, где еще в прошлом веке трудился прадед нынешнего лауреата. Пыльцу для крылышек выделали из якутской алмазной пыли, известно, что бабушка лауреата выросла в Якутии, когда там ничего, кроме обычной пыли, еще не видели. Мотылек был размером с обычного олеандрового бражника, и был тут же объявлен конкурс для умельцев, которые будут готовы попытаться подковать Мотылька. В утренней передаче оДВАЖДЫ ГЕРОЙ ДНЯп вы можете увидеть лауреата в беседе либо с телеведущим 1-й программы, либо с комментатором 13-й, которые, к сожалению, пройдут в одно и то же время, так что вы можете выбрать себе одну из этих бесед по вашему вкусу! Я посмотрел на часы и поспешно включил телевизор, первую попавшуюся программу, и сразу же попал на Померещенского, на нем был затейливый пиджак, состоящий как бы из множества карманов, из которых высовывались многочисленные носовые платки. Ведущий, некто Митя, заявил, что все его поколение, как на дрожжах, взошло на лирике лауреата, после чего обратился к пиджаку лауреата:

- От Марка?

- От Кардена, - важно ответил лауреат.

- А правду ли говорят, что когда-то все эти карманы были внутренние, когда вам еще было что скрывать?

- Я никогда ничего не скрывал, тем более в карманах. Но правда, что некогда эти карманы были внутренние. Я еще на Сицилии бывал в этом пиджаке, да и в прочих влажных местах, потому я сильно потел, вот и пришлось пиджак перелицевать, зато английское сукно выглядит как новое, и опять-таки с модой совпадает. Это еще навело меня на мысль перелицовывать старинные сюжеты, так чтобы приходилось впору охочему до новизны читателю...

- Но у вас же есть еще и другие пиджаки, - наседал Митя.

- Есть, но этот мне особенно дорог. Однажды в Белом доме я ожидал встречи с президентом Рейганом, я волновался, ведь мы оба еще и артисты, и все никак не мог прикинуть, какую он роль сыграет, и что сыграть мне. И тут выходит Рейган, и в точно таком же пиджаке! Скованности как ни бывало, наши пиджаки распахнулись навстречу друг другу и обнялись. И в знак дружбы между нашими народами мы обменялись пиджаками.

- Так значит, это вы сейчас находитесь внутри бывшего пиджака американского президента! - восторженно подпрыгнул Митя, почему-то вцепившись за лацканы собственного, морковного цвета пиджака.

- Не совсем, - тут же огорчил Митю обладатель настоящего пиджака. Однажды я по рассеянности забрел в метро, и в мой вагон набилось столько моих почитателей, что я вышел из него без единой пуговицы, вот и пришлось пуговицы заменить, видите, антикварные теперь, с двуглавым орлом...

- Дорогие телезрители! - перебил его ведущий. - Если вы, если кто-то из вас нашел в московском метро пуговицу от пиджака, скажем так, сразу двух великих людей, просьба позвонить нам, мы обязательно пригласим вас в нашу студию!

В это мгновение раздался оглушительный взрыв, словно взорвался телевизор, на экране которого разваливался самолет, во все стороны летели обломки, наконец рассеивался дым, и на земле из-под кучи трупов выкарабкивался, блистая зубным протезом, сам Померещенский и произносил своим лирически-поставленным голосом: оЛетайте только самолетами!п Когда-то я очень пугался при появлении этой рекламы, безусловно не я один, но потом была проведена успешная разъяснительная работа, всех удалось убедить, что хорошая реклама вовсе не должна действовать на кору головного мозга, а только на подкорку, потому она и достигает своего, несмотря на первичное отвращение неопытного обывателя. Успел ли я переключиться с подкорки на кору, но я опять увидел сияющего Померещенского и Митю с телефонной трубкой в руке: оУ нас звонок! - сообщил Митя. - Алло, говорите, вы в эфире! - Я в эфире? У меня вопрос: что было раньше отснято, реклама воздухоплавания или ваше интервью, то есть, я бы хотел узнать, действительно ли жив Померещенский? - Жив, жив, мы сейчас его спросим, и он даже заговорит - вот вы, - он обратился к живому, - вот вы во всех областях искусства, даже бессловесных, сказали свое слово. Что такое для вас постсовременное искусство?

- Постсовременное искусство? Вообще говоря, постсовременное искусство также отличается от современного, как жизнь после жизни отличается от жизни. Ближе всего к этому видеоклип, ну, например, - двое поют, вернее, за них поют, а они ездят вдвоем на велосипеде-тандеме, крутят педали в разные стороны, но едут все-таки в одну по этакой клетчатой спирали, вроде развертки шахматной доски, протянутой в облака над Гималаями, а вокруг шахматные фигуры, уступая место поющему велосипеду, разбегаются в разные стороны и выскакивают друг из друга как матрешки, танцуют и в то же время навязывают друг дружке кровавые восточные единоборства, на них падает белый снег сверху, а снизу их хватают за уже отсутствующие ноги, изрыгая огонь и пепел, морские чудовища, всплывающие вместе с океаном, пока все вместе не проваливаются в квадрат Е4, и песня, в которой были, разумеется, всякие слова, проваливается тоже.

- Я тащусь, - откликнулся Митя, - а то все фигню нам продают за клипы, да и пипл тащится, я думаю!

- Кто? Куда тащится? Какой пипл? - выдал в себе человека старой закваски представитель посткультуры.

- Какой пипл? - отреагировал Митя, - да наш, построссийский. Я бы попытался определить вашими словами: пипл, это до предела демократизированный народ, сплоченный вокруг видеоклипа, который нас тащит в светлое настоящее. А вот что у нас будет после видеоклипа, что-нибудь его переплюнет, а, вопрос на засыпку?

- Что будет? - Померещенский не моргнул глазом. - Будет видеоклимакс!

Я зажмурился и зажал уши, по моим впечатанным в подкорку расчетам должен был сотрясти эфир очередной рекламный взрыв, но я, видимо, просчитался. Митя изображал полный экстаз, но тут снова звякнул телефон.

- Говорите! - скомандовал Митя, и голос из трубки попросил, не может ли лауреат исполнить свой знаменитый шлягер - Волга, Волга, мать родная...: - Ах, так это вы написали, - возник Митя. - Так вы нам споете?

- Я мог бы и спеть, но не хочу, не настроен. К тому же, если честно говорить, не все народные песни написаны мною. Хотя и посвящена эта пенся предку моему Стеньке Разину...

- О-о-о! - почти запел Митя. - Вы же пра-пра-кто-то знаменитому русскому народному разбойнику. В этой связи - что вы думаете о нашем криминальном мире? Может ли внук сегодняшнего российского мафиози стать большим русским поэтом?

- Молодой человек! - осадил его большой поэт. - Во-первых, Разин в отличие от всякого сброда был интеллигентным человеком. Да-да! Он говорил чуть ли не на десяти языках, и по-персидски, а с матерью, турчанкой - по-турецки, он и на Соловки к святым старцам ездил. И разбой, как истинно народный промысел, - это во-вторых, еще ждет своего Разина. И что касается российских мафиози, то это больше по вашей части, вы же интервьюируете нынешних знаменитостей...

Митя поспешил сменить тему разговора:

- Я понимаю, это у вас наследственное, болеть за Россию. Что бы сказали вы о России, - Митя незаметно покосился на часы.

- Россия - это опиум для народа, - ошарашил зрителей потомок разбойника, - можно даже сказать, опиум для разных народов. Но теперь у каждого народа свой собственный опиум.

- Как вы так можете говорить о свободе! - возмутился Митя и постучал пальчиком по циферблату часов. - Вы так нам опиумную войну накличете!

- Причем здесь свобода, свобода - это простое желание, содержащее в себе возможность исполнения. А опиумная война, она и так идет, причем в так называемых лучших умах, война симметричных структур вроде Восток -Запад, только увеличивающих хаос своим затянувшимся противостоянием, а уж как велик вклад поэтов и мыслителей в это противостояние, - вития витийствовал, не обращая внимания на Митю, постукивающего по часам: - Россия - это необходимый оптимум хаоса, который уравновешивает Запад с его порядком, скажем так, положительным, и восток, с его порядком, скажем так, отрицательным. А неблагодарная Европа никак не возьмет этого в толк. И мы хотели надеть эту Европу себе на голову, как наполеоновскую треуголку, думая, что от этого станем европейски образованными. А Европа всегда была готова сесть на нас, как на ночной горшок, не рассчитывая на такое будущее, когда и ей придется примерять нас на свою голову!

Митя постучал уже не по часам, а по своей голове, отчего вития речь свою остановил, дав Мите возможность успеть задать еще вопрос:

- Вот вы говорите, как поете, а ведь вы же утверждали, что с развитием очевидного, то есть визуального языка, речь постепенно утратит свое значение?

- Ну да, я же писал об этом: Я последний поэт электронной деревни! Мы и видим сегодня, как язык все больше отстает от искусства, от культуры вообще, а потом надобность в нем отпадет, зачем он, когда можно будет общаться, рассматривая совместно один и тот же видеоклип...

- Я согласен, - согласился поспешно Митя, - пусть даже прогресс лишит меня моей работы, но, как говорится, из песни слова не выкинешь, как же совсем без слов?

- Да просто слова будут не те и не так применяться! Ну, мои-то слова все равно останутся. Ведь известно, что все есть текст, надо только во всем найти такое разложение, чтобы получились буквы этого текста, потом эти буквы можно будет так складывать, чтобы получался опять-таки новый текст, его надо складывать в уме так, чтобы ум был доволен, а чтобы этот процесс совпадал с очевидностью, то есть с визуальностью, то будут уже не говорить, а только петь, мы на пути к этому! И еще как петь! Ведь когда все поют, то никому в отдельности не будет стыдно за то, что он не умеет петь, и это отнюдь не пение хором, а каждый при этом держится за свою идентичность и поддерживает свой имидж. К тому же исчезновение стыда разовьет нам еще недоступные глубины подсознательного!

И тут Митя, хватившись, пожалел, что лауреат так и не спел ничего, поблагодарил за содержательную беседу, пообещав в следующий раз интервью с человеком, который согласился быть снежным, если интервью будет эксклюзивное, а лауреат поймал со стола огромной пятерней Золотого Мотылька и исчез с экрана. Я снова обратился к газете, где вычитал, что еще до телевизионной беседы лауреат общался с японским радио (почему не чайная церемония?), где его пытали о влиянии дзен-буддизма на российскую прозу, поэзию и экономику. Померещенский доложил, что дзен пустил в России глубокие корни еще в незапамятные времена, о чем говорит старинная поговорка: слышал дзен, да не знает, где он! К сожалению, последующие поколения заменили дзен на звон, хотя почему к сожалению, возможно, российский звон и есть дзен. Беда в том, что стали понимать не скрытый, мистический смысл, а действительно звон, отчего в России произошли необратимые неприятности, когда колокола переливали на пушки, ибо глухая публика переставала слушать волшебный звон. При сем поэт попросил тишины, после чего заслышался легкий звон, и поэт объяснил, что он пощелкивает пальцем по Золотому Мотыльку. И тут он поведал о своем паломничестве на священную гору Фудзи-Яма, ибо был ему знак, что между ямой Фудзи и кратером Этны должно быть глубинное сообщение. Ему одному было явлено, как это установить, и он получил-таки возможность удостовериться в этом: на вершине Фудзи он обнаружил второй башмак Эмпедокла! Как же выглядят башмаки Эмпедокла, заинтересовалась японская сторона. Померещенский засмеялся, посетовал, что башмаки нельзя передать по радио, и посоветовал обратить внимание на известную картину Ван Гона, где изображены похожие башмаки.

Где находится Этна, заинтересовалась японская сторона. Померещенский объяснил, что в Сицилии, сперва испугались японцы, но потом поняли, что Сицилия все же часть Италии, и они заинтересовались, нельзя ли через это подземное сообщение наладить доставку уже не реликтовой, а модной итальянской обуви в Японию, японцы же взамен могли бы протянуть в Италию свою фотопленку, она бы не засвечивалась в темноте, так что ее можно было бы свертывать и упаковывать уже в Италии, это взаимовыгодное предложение. Померещенский обещал подумать об этом, выяснить, не будет ли это подземное сообщение горячей линией, слишком горячей для фотопленки, но он обязательно проверит все это во время своего грядущего паломничества на Этну. Японцы в знак вежливости сообщили Померещенскому об ожидающем его сюрпризе: скоро он получит груз из Японии, эту будут его фотографии, сделанные разными японцами в разное время в разных точках планеты, когда они внезапно натыкались на великого человека. К сожалению, груз столь велик, что не мог быть отправлен воздухом, вот и придется ждать, пока он будет доставлен сушей через Сибирь, и если груз запоздает, то лишь по вине поклонников великого человека, которые рассматривают его как передвижную выставку. Померещенский очень обрадовался и сообщил японцам, что он как раз торопится к художникам по поводу обсуждения его облика. В центральном доме живописцев, куда он успел как раз к обсуждению вопроса, согласится ли он дать добро на изображение его неуловимого облика на новых денежных купюрах, его поначалу не узнали, чему несказанно обрадовались. Ведь именно эта неуловимость его облика, лица необщее выражение, схваченное удачно коллективом богомазов нового поколения, сделает практически невозможной подделку казначейских билетов. В то же время широкие массы, не очень довольные предстоящей денежной реформой, смягчатся, увидев на новых деньгах любимое лицо. Чтобы не ломать голову, кем еще украшать твердую, наконец, валюту, решили остановиться только на Померещенском: на мелких купюрах - лицо, на более крупных - лицо, но уже в шапке, на червонце - поясной портрет, а на сотне уже в полный рост и в башмаках. Правда, кто-то из развязных молодых авангардистов предложил воспользоваться единственно башмаками, чтобы купюры были соответственно достоинством в один, два, три и более башмака, тогда и народ путаться не будет, и обсчитывать будет труднее, а сам символ башмака будет закреплять идею успешного бега денег от инфляции. Наконец, в клубе Соборной лиги литераторов Померещенский посетил экстренное заседание цвета литературы. Заявление сделал поэт Гурьбов:

- Мы все теперь не просто литераторы, мы теперь сами себе литературные агенты. Теперь сложилась такая литературная практика, иной писатель хотел бы выехать за рубеж, но не может. Иного писателя и в условиях свободы многие хотели бы попросту выслать за рубеж, но уже не могут. В результате страдают и бывшие братские литературы, и вообще мировая литература: нет привычной затечки мозгов. В результате мировое сообщество способно пойти на крайние меры: будет выкрадывать наших ведущих писателей...

Тут все повернулись, конечно, в сторону Померещенского. Гурьбов тоже с грустью посмотрел в его сторону, но продолжил:

- Да, судари мои, будут выкрадывать, и не только ведущих, - Гурьбов приосанился и посмотрел куда-то поверх голов ведущих писателей, - чтобы влить свежую кровь в застойный очаг так называемой свободной литературы открытых западных обществ. Надо сказать, что в навязанных нам условиях мы бессильны, посмотрите, в бывшем нашем кабаке на каждого официанта по два охранника, а мы не можем себе позволить и половины того. Выход один: максимум внимания друг к другу. Что греха таить, раньше за каждым из нас присматривали компетентные органы, а теперь мы полностью предоставлены сами себе. Повторяю: мы сами себе и литературные агенты, и литературные органы...

В зале зашумели, некоторые нестройно захлопали. Гурьбов поднял руку и торжественно завершил, не опуская руки:

- В сложившейся обстановке мы должны брать пример с народа, с тех, кто не выходит из-под земли, тех, кто не хочет подниматься в воздух. Мы должны оказать давление на правительство категорическим образом: перестать писать! Или нас возьмут под защиту, поддержат, или пусть подыхают, извините за прямоту, от духовной жажды!

Прозвучали бурные аплодисменты.

- Отныне каждый наш шаг должен стать демонстрацией протеста. Мы должны появляться на улице в количестве не менее трех писателей, исключая жен. Это будет одновременно самозащитой от внешних врагов и вызовом нашим врагам внутренним! И учтите, народ нас поддержит, ибо в условиях забастовок и голодовок у него останется единственная возможность: читать! И еще раз - читать!

Гурьбов опустил руку. Все опять посмотрели в сторону Померещенского, ожидая, что он несомненно возьмет слово, и Гурьбов последовал за ожиданием всего зала, призвал: оНадеюсь, товарищ Померещенский, вы не пройдете мимо трибуны, не сказав своего веского слова, как нам выживать в условиях постсовременности?п

Померещенский не стал ломаться и не обиделся на товарища, взошел на трибуну.

- Как выживать в постсовременности? Прежде всего каждый должен оставаться на своем посту. Если, конечно имел свой пост. Остальным я бы сказал, не следует зауживать понятие современности до постной постсовременности! Есть еще в нашем распоряжении квазисовременность, гипо- и гиперсовременность, гомосовременность, ну и для избранных - архисовременность...

- Ну не все же нетленку гонят, - раздалось из зала.

- Нечего меня гнать, я сам уйду, - пошутил Померещенский и на прощание еще предложил следовать заветам апостола Павла (не сообразуйтесь веку сему) и старца Григория Сковороды (век ловил меня, но не поймал). И последними словами его были: - Но мы пойдем другим путем! - И вышел.

Поздние апокрифы утверждали, что не сам вышел, а вывели, при этом ловили его всем миром, но некоторые коллеги сознательно мешали этой ловле, ведь ловили-то его не сами писатели, а люди уже из другого ведомства, и это немудрено, так как предстояла нашему герою встреча уже не с кем-нибудь, а с агентом тайного приказа, на такую встречу добровольно не ходят. Правдивая заметка об этой встрече была набрана мелким шрифтом, но с броским заголовком - РАНДЕВУ ДВОЙНИКОВ-КОРИФЕЕВ - о встрече Померещенского со своим двойником, который под личиной овеянного славой деятеля мировой культуры вел опасную двойную игру, то есть разведовательную деятельность, как в интересах нашего государства (до развала и после него), так и в интересах некоторых других великих держав, да и не только великих (это скорее всего уже после развала). Журналисты на эту встречу допущены не были, никто даже не дознался, где она происходила. Было только замечено, что из ряда высоких дверей выходила закутанная в плащ от Гуго Босса фигура, размерами напоминающая нашего свежего лауреата. На все вопросы по поводу двойника лауреат отвечал замысловато и уклончиво, некоторые журналисты даже предположили, что перед ними как раз двойник, блистающий навыками государственного красноречия, а не сам поэт, привыкший рубить правду-матку с плеча, пусть даже и с чужого. Померещенского допекли вопросом, не смущает ли его, что его двойник оказался двойным агентом, и что в последнее время он действует именно на нашей территории.

- Если эта деятельность на благо открытого общества, а она несомненно на благо, то почему бы не перенести эту деятельность и на нашу территорию, - отмахнулся Померещенский и задумчиво добавил, - ведь не будь этого, мы бы могли и не встретиться.

Как выглядит двойник, действительно ли похож? Тут наш лауреат оживлялся - это поразительно, как похож, я даже удивился, что я могу, то есть мог бы так хорошо выглядеть! Я привык одеваться ярко, так что мое лицо часто как-то скрадывается модным платьем, а при наличии защитной формы лицо моего типа, оказывается, выглядит гораздо более весело. На нем может быть написано гораздо больше выражений, чем я себе обычно могу позволить. К сожалению, я не мог насладиться зрелищем подобного мне лица, так сказать, до отвала, ибо секретный мой двойник сообразно роду его деятельности находился постоянно в движении, он во время нашей короткой беседы под разными углами рассекал пространство, отведенное нам для встречи, не то чтобы как на параде, но как-то боком, он шел вперед именно боком, и лицо тоже несколько боком, я хотел узнать, почему, и он боком же, не изменяя походки, ответил, что если идешь фронтом, то являешь собою более широкую мишень, нежели если сплющиваешь себя до менее уязвимых боковых размеров. Еще меня поразило, что двигаясь таким образом он так маскировал направление, что трудно было сразу определить, идет ли он еще вперед или уже назад. И я тут впервые понял, что есть судьбы гораздо завиднее, чем моя судьба. И все-таки, все-таки, - настаивали репортеры, - раскрыл ли великий засекреченный какую-нибудь сенсационную тайну касательно нашего вселенски-открытого, всемирно-отзывчивого лауреата? Все-таки раскрыл кое-что. Что? А вот что. Ведь засекреченному приходилось не только внешне играть роль души нараспашку, изображать этакого рубаху-парня то с Арбата, то с Невского, то с Красного проспекта, но порой он был вынужден даже не просто импровизировать, продолжая традицию пушкинского итальянца - по-итальянски и труда-то не стоит, - но и всерьез сочинять свежие вещи самого Померещенского! Положение обязывало, и начальство требовало. Так раскрылась тайна двух, теперь можно сказать, незаконнорожденных поэм Померещенского, обнаружив которые в одном из своих сборников, автор сначала пришел в замешательство, долго пытался вспомнить, когда и как он их написал, потом что-то сам себе приблизительно представил, пока не привык к этим поэмам, даже забыл о них. Одна из поэм, написанная неравностопным дольником, как следовало из комментария, якобы авторского, была сочинена по-голландски на острове Цейлон, откуда голландцы, вытеснившие португальцев, ушли под натиском англичан еще в конце XVIII века. Потому голландский язык уже не вызывал раздражения у местных жителей, но и вряд ли мог быть прочитан местным переводчиком, который принимал этот язык за русский, но осложненный современной поэтикой и неповторимым стилем. В поэме воспевался крепкий чай и горные водопады, причем водопады образовывались от пота и слез угнетенных сборщиц чая - за много веков, - это придавало особый терпкий аромат цейлонскому чаю, а водопадам суровую тяжесть наряду с легкой прозрачностью. Сам чай в поэме, якобы самим автором переведенной с голландского на родной, при помощи рифмы переливался в русское вводное словечко очайп, придавая национальный колорит всему тексту. При переводе, естественно, исчезло зашифрованное в голландском оригинале секретное донесение, согласно которому... но это уже не для прессы. В ХХ веке из великих писателей на Цейлоне бывали Чехов и Бунин, поэтому никого не удивило, что именно двойник Померещенского в свою очередь был отправлен в этот райский уголок. Сам же Померещенский побывал там позже, уже во время перестройки, когда агентурная деятельность переживала соответствующий кризис, и только сегодня Померещенский понял, почему его встречали там, как родного, да и не только там. Другая незаконнорожденная поэма называлась оБушлат Эмпедоклап и посвящалась высадке союзных войск в июле 1943 года на Сицилию, от первого лица в ней выступал капитан Гулливер, который в поисках тени великого Эмпедокла штурмовал Этну, где окопалась дивизия оГерман Герингп. После трехнедельной битвы союзники одолели фашистов, и Гулливер взошел на Этну и обнаружил у края кратера полуистлевший бушлат из добротного английского сукна, эта находка говорила в пользу гипотезы, что Эмпедокл был по происхождению ирландцем. Поэма отличалась лихорадочным синтаксисом, что объяснялось малярией, которой страдал Гулливер. Этим объясняются кошмарные видения автора, ему чудится, что в чреве вулкана, в его древних лабиринтах находится конец немецкой классической философии. Излагая этот сюжет, великий философ и путешественник не смог уклониться от раскрытия еще одной тайны. Эту поэму он сразу принял за свою, сочиненную на Сицилии, куда его пригласили как артиста на съемки детективного сериала под названием оКаракатицап. Померещенскому предлагалась роль русского мафиози, который переправляет родные радиоактивные отходы в подземные лабиринты средиземноморских островов. Вначале отходы предполагалось переправлять с Новой Земли, но тут путь съемочной группе преградили активисты из экологической организации Грин Пис, поэтому Северный ледовитый океан отпал. К тому же мэр Санкт-Петербурга не позволил использовать крейсер оАврорап для перевозки этого зловещего груза, ибо это могло бы только ускорить продвижение НАТО на восток. Тогда решили доставлять зловещий груз с Чукотки, якобы с атомной станции в Билибино, а для этого поднять со дна Японского моря крейсер оВарягп. Но воспротивились этому морскому кощунству японцы, чтобы лишний раз не будить в русских память о поражении при Цусиме. Так идея оКаракатицып, то есть зловещей перевозки морем, отпала, а с ней и необходимость в русской атомной мафии. Продюсеры решили, что зловещий транспорт пойдет все-таки с древней славянской территории, но ныне земли Нижняя Саксония, пойдет, подгоняемый немецкими озеленымип из зеленого тихого курорта Горлебен. Итак, русскую мафию заменили чопорные немецкие правительственные чиновники, и Померещенский наотрез отказался играть немца (хотя он и сам немец!), процитировав, кажется, Гельдерлина: даже то, что у дикарей очень часто сохраняет свою божественную чистоту, эти сверхрасчетливые варвары превращают в ремесленничество; да они и не могут иначе, потому что раз уж человеческое существо соответствующим образом вышколено, оно служит только своим целям, оно ищет только выгоды, и так далее... Чтобы успокоить русского бессребреника и патриота, сицилийцы устроили в честь его прощальный банкет, где пили много вина из винограда, взращенного на склонах Этны, а потому таящего в себе кровь горделивого мудреца. Очнулся Померещенский уже в самолете, и как ему показалось, написал эту поэму вчерне, а уже в Москве передал черновик своему редактору, который ее и опубликовал, не разобрав кое-где витиеватый почерк, так появилась поэма оБашлык Эмпедоклап, действие происходило уже в горах Кавказа, где Эмпедокл, не найдя ни одного кратера, спустился с гор и принял участие в освободительной борьбе горцев против царского сатрапа генерала Ермолова. Что же было дальше, - допытывались представители средств как электронных, так и более архаичных, снял ли президент Ермолова, но тут литератор призвал представителей не спешить уходить от вымысла в дебри действительности. В действительности Померещенский признал эту вещицу своей, отнес ее к своему кавказскому, так называемому лермонтовскому циклу, но и признал, что написана она во хмелю стихами, а потому следует ее по обыкновению переложить трезвой прозой.

- Я перечитал кое-что о моем предшественнике Эмпедокле, особенно меня поразило, что Эмпедокл оказался едва ли не первым в истории плюралистом, во всяком случае так о нем писал поэт А. Прохожий, который под другим именем хорошо разбирается в дофилософских временах. Перечитал я и друга Гегеля с Шеллингом, безумца Гельдерлина, и пришел в исторический ужас: немецкий поэт, высочайший духом, тянулся чутким сердцем к высочайшему вулкану Европы, который так и дышит стихийным материализмом, а вот дошла до Этны из средневековой Германии - простите, я имею в виду середину нашего века - дошла строевым шагом дивизия оГерман Герингп. А ведь и я пишу о драгоценнейших местах нашей планеты, и я стремлюсь каждым своим туда прибытием слиться с ними своим русским духом, а ведь если не дойду, если не сольюсь? Какие дивизии проследуют путем моих возвышенных грез? Я даже решил впредь таким местам давать вымышленные имена, или хотя бы запутывать, менять местами: вместо Сицилии, например, Санторин, вместо Санторина - Сахалин, вместо России - Атлантида, или Антарктида...

Тут репортеры не выдержали и перебили героя дня, - как же так, вы же рыцарь пера, незаменимый и неповторимый, а тут, оказывается, рыцарь плаща и кинжала не по вдохновению, а по долгу службы сочиняет нечто, что вы готовы принять за свое?

Рыцарь пера терпеливо объяснил, что писано было все это матерым агентом-полиглотом на более архаичных языках, где давным-давно издержалась рифма и стерлись все ритмы, так что любое произведение, выданное автором за поэтическое, считается таковым. Вот и принимали в цивилизованных странах все, что не выдавал матерый агент за художество, именно за художество самого высокого пошиба. Даже премии за это давали, о которых я лишь случайно узнавал, и то, разумеется, не всегда. Никто и заподозрить не смел, что все это вовсе не новаторский поэтический язык, а некое агентурное донесение. А у нас, так сказать, в Центре, в тайном приказе, шифровальщики расшифровывали донесение, а в другом, не менее секретном отделе, поэты-переводчики переводили его на русский, рифмовали, а потом все это тайными путями просачивалось уже в нашу печать. А меня потом подвергали гонениям за якобы крамольные мысли и политические намеки, видите, вот так устраивали мне провокации. Но я все равно стоял на своем, отнюдь не отказываясь от грехов, которые мне казались не совсем моими. Кстати, именно необходимость выдавать донесения моего двойника за современную поэзию тормозила развитие русского свободного стиха, верлибра. Ведь если бы русским поэтам было позволено писать без рифмы, то этим бы воспользовались и многочисленные агенты, работавшие на нашей территории, ибо это бы облегчило им составление собственных донесений. Так что верлибр мне удалось ввести гораздо позже. Когда я сам устал от моей рифмы... А не случалось ли так, что нашего рыцаря пера ни с того, ни с сего вдруг принимали за шпиона? Тут Померещенский вразумил журналистскую братию, что, где бы он ни был, его сперва принимают именно за Померещенского, а уже потом за поэта или за кого угодно. Немного подумав, он поделился следующим переживанием: Мне иногда казалось на встречах с моей публикой, что кто-то из публики как бы готов меня непосредственно схватить с помощью созерцания. Я по обыкновению моему относил это на счет моего обаяния, но после встречи с двойником моим, который, кстати, тоже не без обаяния, я готов предположить, что за мной велась постоянная слежка. Это было несложно сделать, ибо публики я имел всюду предостаточно, в ее среде можно было удобно затеряться. К тому же в некоторых дорогих гостиницах у меня вдруг пропадала обувь, которую я выставлял за дверь, чтобы ее почистили. Я себя утешал, что это мои фанаты, а в худшем случае мои враги, которые готовы подбросить мою обувь у кратера какого-нибудь вулкана, чтобы пустить слух о моей безвременной гибели. Теперь я не исключаю возможности, что подобное хищение было необходимым для того, чтобы служебная собака могла взять мой след, каким бы путем я не шел... Я оторвался от газеты и пожалел, что у меня нет собаки. С кем же я все-таки встречался? С агентом на пенсии, они, возможно, как и летчики, могут рано увольняться на пенсию. Что-то было в его повадках, быстрота, с какой он переодевался, но зачем тогда этот цирк с чемоданами, где были обещаны телефонные разговоры? А вдруг это агент другой службы, который прослушивал нашего агента? Тогда, с кем же встречался настоящий писатель, если он, конечно, настоящий? Ага, возможно, это был со мной агент, а потом он как бы нечаянно отключил меня, чтобы успеть встретиться с настоящим писателем? А что, если тот, с чемоданами, как раз и был настоящим, нет, не получается. Получается, пожалуй, что и агентов больше, чем один, и Померещенских тоже. С газетной полосы на меня смотрело знакомое и в то же время чужое лицо. Почти гоголевский нос, пушкинские бакенбарды, чеховское пенснэ, дикий взгляд и шевелюра как у Козьмы пруткова, ну, это скорее всего парик, а может быть и легендарная шапка, ведь качество фотоснимка явно никуда не годилось. А я же видел его интимно-лысым, похожим на немца Виланда в описании русского путешественника Карамзина. Галстук-бабочка, или это и был Золотой Мотылек? Надпись под снимком гласила: Бессменный постовой, останавливающий прекрасные мгновенья.

Вернулась жена, принеся из редакции новые поваренные книги. Неужели она настолько не доверяет мне, что не будет больше читать вслух рецепты изысканной французской кухни, подавая мне при этом - в который раз! пшенную кашу? Попробовать поговорить с ней о Померещенском как о виртуальной действительности? Я растерянно протянул ей газету с портретом и промямлил:

- Ничего не понимаю. Я просто убит.

- А ты никогда живым и не был. Нечего мне газеты подсовывать, я им не верю, как и тебе. Мы сегодня утром всей редакцией наводили справки, самодовольно произнесла мой редактор.

- И навели?

- Навели. Некто Померещенский провел все это время тайком от семьи у художницы Марины Мнишек, это псевдоним конечно, он ее обычно выдавал за художника, чтобы скрыть с ней отношения. Она якобы рисовала целые сутки его отражение в самоваре, откуда он пил японский чай с сушками из керамической кружки, якобы тоже являющейся произведением искусства! Мне осталось только подивиться тому, что наш герой вынужден делать что-либо тайком... * * *

Я вышел на улицу, бьющую в лицо не то концом прошлого, не то началом нынешнего века. Еще вспомнилось начало повести Стефана Цвейга о Гельдерлине: оНовый, девятнадцатый век не любил свою раннюю юностьп. Можно теперь добавить: двадцатый век с отвращением смотрит на свою позднюю старость. Так я дошел до лотка издателя, приторговывающего сапогами и прочей, не всегда новой обувью. Он сразу же радостно сообщил: оА ко мне вчера заходил сам Померещенский, купил у меня пару поношенных, но еще крепких башмаков осаламандрап. Он еще спросил: оСаламандра в огне не горит?п Я уверил его, что не горит. Я его спросил: оЗачем ему огнеупорные башмаки?п - Он ответил, что горит родная Земля под ногами, как у Эмпедокла в пекле.

Я, конечно, про себя подивился, хотел еще спросить его, горят ли уже и рукописи, но задал вполне конкретный вопрос, будут ли делать книгу о Померещенском.

- Если вы имеете в виду нашу серию оЖизнь замечательных людейп, то я боюсь, что жизнь прошла!

- Как прошла?

- Ну, как-то так незаметно прошла. Сейчас у нас идет оЖизнь животныхп. Новая жизнь!

- Вы, конечно, шутите?

- Шучу, конечно. Мы все сейчас шутим. Если сейчас какой-нибудь знаменитый писатель сыграет сам себя в художественном фильме, то его могут и прочитать. Если он ухитрится сыграть самого себя в оставшейся жизни, как это может только Померещенский, то у него не все потеряно. Я вас утешу, у вас тоже еще не все потеряно. Вы же слышали, что Нобелевская премия выплачивается от количества проданного динамита. Так что не надо думать, что разрушительная сила не работает на создательную.

- Я так и не думаю, только при чем здесь светлое имя Померещенского?

- А при том, что Померещенскому в очередной раз не присуждена Нобелевская премия, и в знак протеста возмущенный Померещенский обещал взорвать себя динамитом. Слыхали?

- Да я как-то в последнее время не подключался к слухам.

- Ну вот, а есть слухи, что некоторые коммерческие структуры, снабжающие динамитом различные противоборствующие стороны, заявили о своей готовности стать спонсорами господина Померещенского, то есть всех новых его книг и всех новых книг о нем. Как только обещанный взрыв будет произведен. Я повторяю: как только взрыв будет произведен! Так что ищите спонсора, а нам, к сожалению, в обозримом будущем не понадобятся замечательные люди. * * *

Не знаю, что бы было со мною, если бы не было этого наваждения с Померещенским. Так уж складывается судьба, что без встречи со значительным лицом в жизни как бы ничего и не происходит. А именно с тех пор я не просто помню себя, но помню себя как бы уже в литературе, не важно, достиг ли я той степени блистательной популярности как мой герой, или нет. Я решил, будет у меня читатель или не будет, но свое свидетельство о Померещенском я оставлю, даже если утонет оно в прочих лучах его славы. В поисках оправдания перед моей женой я безрезультатно пытался дозвониться моему герою, никто не подходил к телефону. Я решил без звонка заявиться к нему. В знакомый мне дом меня вообще не впустили: всюду в подъездах находились охранники, которые меня удивили, так как ни о каком Померещенском в жизни ничего не слыхивали, а дом продан коммерческим структурам, и личности в нем вообще не проживают. Через приятелей, близких к писательским кругам, я узнал, что Померещенский, якобы, получил в подарок замок в Датском королевстве, но отказался от него, так как там все прогнило, был приглашен на роль короля Лира в голливудском боевике, но сниматься отказался, так как, во-первых, его дочерей не пригласили на роль дочерей Лира, а во-вторых, как показывал его опыт, все равно обманут и подсунут в конце концов роль королевского шута. Он отбыл в длительное путешествие по морям и океанам в связи с легкомысленным предложением господина Скелетова подарить ему какой-нибудь остров, теперь он будет выбирать остров. Стало более-менее ясно, где его искать. Я сразу же отбросил Цейлон и Сахалин из-за их маловероятной вулканической деятельности. На Сицилию вряд ли в ближайшее время пустят нашего соплеменника, из страха сицилийской мафии перед русской. К тому же я своими глазами прочитал, что Померещенский, чтобы запутать рок истории, суеверно меняет географические названия, упоминая вместо Сицилии Санторин. Я решил начать с острова Крит, откуда будет нетрудно добраться и до Санторина. Ведь искомая величина запутывает следы, меняя не только свои имена, но и имена островов! Все оказалось проще простого, туристические бюро были на каждом шагу. Меня еще спросили, нужен ли мне просто тур, или шоп-тур с продажей меховых шапок грекам. Я сказал, просто тур, надо мной посмеялись, дружелюбно сообщив, что недавно один такой уже отбыл - в одной единственной меховой шапке. Я даже подпрыгнул от неожиданности, что-то мне подсказало, что я на правильном пути. Еще меня спросили, хочу я ехать один или с группой бизнесменов. Один, один, - поспешил сказать я. Зря, с бизнесменами безопаснее, они сами вооружены и берут с собой охрану. Но я настоял на своем одиночестве. Еще со школьных послевоенных времен у меня завалялся кусок динамита. Мне никогда бы не пришло в голову, что он мне может пригодиться. А что если его взорвать на месте черного вулкана перед самим островом Санторин? И оставить рядом меховую шапку, взывающую к Нобелевской премии для великого путешественника? Неужели я ничем не смогу ему отплатить за великодушное гостеприимство? Хорошая идея. В его духе. На Крите я всюду чувствовал его следы, хотя не было ясности, передо мной, или позади. А когда я попал на борт красавца оАполлонап, я почувствовал, что запахло музами. Я попытался заговорить с очаровательными стюардессами, но они оказались голландками, говорящими еще и по-гречески, они никак не могли понять меня, лишь когда я назвал имя Померещенского, они догадались, что я русский. О том, что на острове можно сесть на осла, я узнал по картинкам на туристических проспектах. Где-то на дне лежала Атлантида. Эта местность так и напрашивалась на взрыв или на очередное извержение. А у меня в голове стучало прозвучавшее в моем отечестве заявление: нам больше не понадобятся замечательные люди! Зачем тогда люди вообще?