Помоги проекту - поделись книгой:
Космолинская Галина Александровна
РУССКИЙ БЕРТОЛЬДО
Судьба итальянского комического романа в России XVIII века: рукописи, издания, читатели
От автора
Эта книга — во многом результат двух знаменательных встреч — отчасти, возможно, случайных, но от этого не менее важных.
Сначала — с маленькой, в 12-ю долю листа рукописной книжкой первой половины XVIII в., иллюстрированной забавными картинками. Ее неординарность сразу же обратила на себя внимание в потоке будничной работы по описанию Рукописного фонда Библиотеки Московского университета. Рукопись (титульный лист не сохранился) оказалась одним из первых русских переводов итальянского народно-комического романа о Бертольдо, созданного болонцем Джулио Чезаре Кроче в самом начале XVII в. и имевшего огромную популярность на протяжении нескольких столетий.
А затем — с замечательной работой известной польской славистки Элизы Малэк — «„Неполезное чтение“ в России XVII–XVIII веков» (Warszawa; Lodi, 1992). Небольшое по объему, но чрезвычайно содержательное исследование о русском секулярном чтении и сегодня, по-видимому, остается единственным в этой области. В нем дается блестящий анализ книжного обихода русского демократического читателя XVIII в., как раз в это время начинающего живо интересоваться литературой занимательного свойства, далекой от традиционного назидания. Неоднозначное восприятие им литературных произведений, вызывающих смех, — жадный интерес пополам с осуждением — во многом обусловленное особенностями консервативного православного сознания, представляет, пожалуй, один из наиболее непростых и в то же время увлекательных аспектов изучения русского чтения и русского читателя той эпохи.
Рукопись из университетской библиотеки как нельзя лучше подходила для такого рода исследования. Хотя многое в судьбе «русского Бертольдо» предстояло еще выяснить, сразу стало понятно — присутствие этого популярного итальянского текста в русской культуре XVIII в. открывает исключительные возможности для компаративного анализа его рецепции в России и на Западе. Уже предварительные разыскания обнаружили необычное многообразие форм бытования «Бертольдо» в России (рукописные и печатные переводы, издания на иностранных языках, оперные либретто, театральные инсценировки, литературные пародии, реплики и т. д.). Наличие этой забавной книжки в частных библиотеках образованных людей XVIII в. подтвердило, что мы имеем дело с редким образцом прочтения «народного» текста одновременно в «низком» и «элитарном» слоях русского общества эпохи Просвещения. Все склоняло к углубленному исследованию этого памятника, научная публикация которого обещала новый взгляд на такие проблемы, как «трансплантация» (термин Ю. М. Лотмана) чужого текста в новую языковую среду, литературная трансформация, читательское восприятие и многие другие. Наше знание о русском чтении XVIII в. и сегодня далеко не полно (до конца не выявлен даже книжный репертуар, в котором, как показывают наблюдения, переводная литература явно преобладала). Поэтому каждый новый, ранее неизвестный переводной текст, восполняя пробелы, должен способствовать созданию все более внятной картины русской культурной жизни той эпохи.
Считаю своим приятным долгом выразить благодарность всем коллегам и друзьям, оказавшим мне неоценимую помощь в этой работе: М. И. Афанасьевой, Е. Э. Бабаевой, Н. В. Брагинской, Н. А. Гаямовой, Б. А. Градовой, Ю. А. Грибову, Л. B. Евдокимовой, С. Я. Карпу, Н. Д. Кочетковой, Э. Малэк, Г. Маркеру, В. В. Мочаловой, Н. Ю. Плавинской, И. М. и Е. Б. Смилянским, И. Л. Фоминой, Б. Л. Фонкичу, О. А. Цапиной, М. Шиппану, Е. М. Юхименко — этот список далеко не полный!
Отдельная благодарность моим итальянским коллегам — Марии Ди Сальво, Кристине Брагоне, Сильвио Понс, Пии Пера, Кьяре Пезенти, Стефано Гардзонио, Роберте Сальваторе, которые постоянно интересовались ходом исследования о «русском Бертольдо», всячески поддерживали его и находили те или иные возможности ему содействовать.
Трудно переоценить помощь, которую, проявляя профессиональную солидарность, оказывали в моих разысканиях коллеги — хранители редких книг и рукописей Библиотеки Московского университета (где это исследование начиналось), Государственного исторического музея в Москве и Российской национальной библиотеки в Санкт-Петербурге.
Обсуждения текста книги в процессе ее написания проходили в секторе Зарубежной литературы Института всемирной литературы РАН и в Научном центре исследований истории книжной культуры Акацемиздатцентра «Наука» РАН — все замечания и советы коллег были чрезвычайно полезны и с признательностью учтены автором.
Технические трудности, неизбежные при электронном воспроизведении большого массива иллюстраций, мне помогали профессионально решать Ю. А. Пелевин и Ю. Я. Ярин — без их помощи работа во многом бы не состоялась — приношу им свою сердечную благодарность.
Особую признательность автор выражает Российскому гуманитарному научному фонду и Американскому совету научных сообществ (American Council of Learned Societies), поддержка которых — огромная честь для любого исследователя.
В оформлении форзацев использованы персонажи комедии
Введение
Итальянский народно-комический роман о хитроумном и дерзком крестьянине по имени Бертольдо — «Le sottilissime astuzie di Bertoldo» — стал настоящим бестселлером XVII–XVIII вв., получив широкую известность во многих странах. Впервые предложенный публике в 1606 г.[1], «Бертольдо» был встречен по всей Италии с беспримерным энтузиазмом: сразу же последовали его многочисленные переиздания. На волне читательского успеха роман приобрел статус «народной книги», в то время как фигура его создателя — болонца Джулио Чезаре Кроче — почти полностью была вытеснена из коллективной памяти. Сегодня лишь немногие итальянцы помнят эту столь популярную когда-то забавную книжку, тем более — ее автора[2].
Джулио Чезаре Кроче (Giulio Cesare Croce, 1550–1609)[3] родился недалеко от Болоньи в местечке Сан Джованни ин Персичето в семье потомственных кузнецов, откуда он, не достигнув и двадцатилетнего возраста, перебрался в Болонью, где и провел всю оставшуюся жизнь. Здесь на городских улицах и площадях он исполнял свои произведения под аккомпанемент гитары, завоевав себе славу бродячего певца и прозвище «Кроче делла Лира». В итальянском литературоведении его имя знаменует собой зарождение болонской диалектной поэзии; ему приписывается до 300 (по другим источникам до 400) сочинений, написанных как литературным языком, так и на болонском диалекте[4]. Часть из них не была опубликована вовсе, другие изданы в виде скромных брошюрок, авторство и датировку которых теперь доподлинно установить трудно. Содержание этих дошедших до нас «летучих» изданий отражает весь спектр городской народной жизни конца XVI — самого начала XVII столетия: бытовые сценки, описания бедствий и праздников горожан вперемешку с остроумными пословицами, загадками и забавными песенками в бурлескном стиле[5]. Кроче испробовал себя во многих жанрах (он сочинял песни, комедии, сказки, произведения религиозного характера и т. д.), прежде чем написать свое самое известное сочинение — историю о простом итальянском крестьянине, которому удалось, благодаря необыкновенной остроте ума, стать первым советником короля.
Бертольдо — грубый мужик, неотесанный плебей, как водится, лукавый и дерзкий; к тому же от всех прочих его отличала по-истине монструозная внешность, придававшая ему сходство с неким фантастическим существом из мифологического бестиария. При всем том природа наделила его весьма незаурядной смекалкой: «где не хватало красоты, в избытке была живость ума» и готовность «на быстрые и весьма остроумные ответы»[6]. Однажды появившись при дворе короля Абоина (Альбоина), он смело вступает с ним в разговор и завоевывает его симпатию тем, что с легкостью разгадывает все королевские загадки. Разумеется, у Бертольдо немедленно появляются враги в лице завистливых придворных и самой королевы. Претерпев множество злоключений, ловко лавируя между королевой (злая жена) и придворными (завистливые лицемеры), он весьма успешно строит свои отношения с властью и, в конце концов, добровольно отдает свою горячо любимую свободу за место у трона. Однако резкая перемена в образе жизни оказалась пагубной для здоровья простолюдина, и Бертольдо смертельно занемог. Придворные лекари строжайше запретили ему употреблять привычную крестьянскую пищу; «не ведая его натуры», они насильно пользовали его такими лекарствами, «которые обычно дают господам и кавалерам придворным», простому же человеку приносящими один вред[7]. Все это вместе и ускорило кончину бедного Бертольдо.
Итальянская публика решительно отказалась мириться с утратой полюбившегося героя. Тогда ей в угоду Кроче создал простака Бертольдино, сына Бертольдо[8], а в дальнейшем, уже после смерти самого Кроче, стараниями Адриано Банкьери на свет появился Бертольдов внук — Какасенно[9]. Ни Бертольдино, ни довольно бесцветный Какасенно не могли серьезно конкурировать со своим прародителем, тем не менее издание, объединившее в себе все три части романа, — «Бертольдо», «Бертольдино» и «Какасенно» — положило начало дожившей до наших дней традиции публиковать трилогию Крочи — Банкьери под одной обложкой.
На протяжении трех столетий только в одной Италии «Бертольдо» выдержал огромное количество переизданий, оставаясь «вплоть до первых десятилетий XX в. главной компонентой так называемой народной литературы»[10]. Уже к середине XVIII столетия присутствие героя Кроче в итальянской культуре становится настолько ощутимым, что, в конце концов, он начинает восприниматься как некий навязчивый символ, от которого буквально некуда деться, но который нельзя не учитывать. (Вспомним Франческо Альгаротти, который с гордостью и не без просветительского снобизма писал о том, как он «приобщил Италию к Ньютону вместо того, чтобы копировать Петрарку и воспевать деяния Бертольдо»[11].)
Немалую популярность приобрел «народный» роман о Бертольдо и за пределами Италии. На протяжении XVII и XVIII столетий один за другим появлялись его переводы, переделки и пародии на разных языках — греческом, испанском, португальском, русском, хорватском, румынском, немецком, французском, английском, болгарском и др.[12] Причина такой популярности конечно же в узнаваемости фигуры протагониста — «народного мудреца» в маске придворного шута, вобравшего в себя весь спектр архетипических черт, присущих персонажам народной смеховой культуры со времен Античности. Действительно, родословная Бертольдо своими корнями уходит в глубокую древность: через средневековый народный эпос, обнаруживая себя в раннехристианском апокрифе и талмудическом диалоге, — к античному роману. Возрождение архетипа в образе итальянского Бертольдо произошло уже на совершенно иной исторической почве, что не могло не отразиться самым серьезным образом на характере протагониста[13]. Появившийся на излете Ренессанса герой Кроче в дальнейшем на протяжении более чем двух веков с легкостью будет менять маски и даже имена[14] в зависимости от требований времени и места. С одной стороны, трансформация образа Бертольдо в сторону национального своеобразия — неизбежное следствие перевода романа на другие языки. С другой, его обновление диктовалось самим духом времени — и в первую очередь теми идеями эпохи Просвещения, которые получили наиболее широкую популярность.
Сегодня забавная книжка о Бертольдо стала достоянием почти исключительно специалистов по народной культуре. Их усилиями вокруг «Бертольдо» с конца XIX в. была создана богатейшая, не затухающая по сей день историографическая традиция[15], в русле которой этот текст совершенно справедливо рассматривается как одно из ярких проявлений народной жизни и карнавальной культуры XVII–XVIII вв.
Стоит отметить многообразие научных подходов в работах итальянских ученых, посвященных «Бертольдо». Историко-филологические исследования не ограничиваются, как правило, рамками собственной методологии, которые существенно расширены обращением к философии, антропологии, психологии и другим областям гуманитарного знания. Характерный призыв «рассматривать сочинения Кроче, принадлежащие к раблезианской линии литературы, в комико-физиологическом ключе» подразумевает, что наиболее подходящий инструментарий для такого прочтения предоставляют нам именно антропология и психология[16].
Традиция научной публикации трилогии «Бертольдо», «Бертольдино» и «Какасенно» в Италии также не прерывается: от издания к изданию совершенствуются принципы текстологии, углубляется историко-лингвистический комментарий. Не менее значима и другая линия — параллельное прочтение «Бертольдо» и средневекового «Диалога Соломона и Маркольфа», что сегодня составляет прочную основу для изучения карнавала и народной культуры в целом[17].
Библиографический аспект изучения романа Кроче, как и других его сочинений, представляется не менее важным и трудоемким. Многочисленные издания популярной «народной» книжки о Бертольдо, выходившие на протяжении XVII–XVIII столетий в Италии и за ее пределами, с трудом поддаются учету (дело осложняется тем, что издания такого рода, как известно, плохо сохранялись). Для их выявления потребовались серьезные библиографические разыскания[18]. Однако библиография «Бертольдо» до сих пор не может считаться полной.
История переводов и переделок романа Кроче в итальянской историографии, пожалуй, наименее разработана; ее изучение в лучшем случае ограничивается библиографической регистрацией[19]. В то же время за рубежом картина совсем иная: в Германии, Румынии, Греции, Болгарии существует целый ряд серьезных исследований, посвященных адаптации «Бертольдо» в народных культурах этих стран в XVII–XIX столетиях[20]; большое внимание уделяется научной публикации его первых национальных переводов[21].
Что касается «русского Бертольдо», то, несмотря на глубинную связь героя с персонажами русской литературы и фольклора (в их числе, например, Китоврас), своего места в истории переводной литературы XVIII в. этот любопытный текст до сих пор не нашел. Нужно признать, что забыли о нем совершенно незаслуженно, поскольку именно в России, куда «Бертольдо» проник в 1740-е годы, встречается самая широкая вариантность его переводов и переделок. Тем не менее в литературе о нем упоминается лишь изредка и вскользь, прежде всего в связи со «Сказанием о Соломоне и Китоврасе»[22], которое является древнерусской версией «Диалога Соломона и Маркольфа».
Впервые «русский Бертольдо» коротко упомянут А. Н. Пыпиным в «Очерке литературной истории старинных повестей и сказок русских» (1857). Им рассматривается средневековая латинская редакция «Диалога Соломона и Маркольфа», породившая многочисленные переводы на немецкий, французский, итальянский, англосаксонский, датский, шведский, а также чешский, польский и др. славянские языки. «Особенное сочувствие нашла эта история в Италии, где, изменив собственные имена лиц, она сделалась любимым народным романом», — замечает ученый, имея в виду роман Кроче, и добавляет, что «одна переделка истории Бертольдо была переведена и у нас»[23].
Позже А. Н. Пыпин нашел и зарегистрировал список русского перевода «Бертольдо» из собрания П. П. Вяземского (РНБ ОР: Q 143), который предположительно датировал «первой половиной XVIII века»[24], указав также и на другой — из собрания И. А. Вахрамеева (ГИМ ОР: 186) — под названием «Италиянской Езоп», списанный в 1792 г. с издания французской переделки «Бертольдо» неким Стефаном Рубцом[25]. О существовании еще одного списка русского перевода «Бертольдо» середины XVIII в. (ГИМ ОР: Музейское собр. 839) упоминается в статье М. В. Сергиевского, посвященной изучению румынского перевода этого текста по рукописи ГИМ из собрания И. Е. Забелина (№ 328/230)[26]. Ученый с удивлением констатировал отсутствие «истории распространения повести [о Бертольдо] у различных европейских народов <…>, несмотря на то, что она пользовалась известной популярностью, особенно в XVIII в.». Призывая задуматься «о причинах этой популярности, равно как и о той среде, в которой повесть, главным образом, бытовала», он совершенно справедливо предвидел интересные результаты[27].
К сожалению, эти любопытные находки и наблюдения не смогли возбудить должного интереса к судьбе итальянского текста-архетипа, появившегося на русской почве в первой половине XVIII века. Бертольдо продолжали считать «фигурой менее у нас популярной и заметной», по сравнению, например, с польским Совизжалом (русским Совест-Драпом)[28] или Ванькой Каином[29]. И еще долгое время для многих он оставался явлением довольно ординарным — одним из тех многочисленных «переводов с французского», на которые столь богат был XVIII век. Так что ошибку М. Н. Сперанского, назвавшего рукопись «Бертольдо» из собрания П. П. Вяземского № 143 «переводом с французского»[30], следует считать всего лишь оговоркой, но — весьма характерной.
Действительно ли русский «Бертольдо» менее интересен, чем польский Совизжал[31], итальянский Арлекин[32], Бова-королевич[33] или, скажем, французская Мелюзина[34]?
Хотя роман Кроче не является в строгом смысле «бродячим сюжетом», возрожденным на русской почве, что всегда привлекательно особой усложненностью новой биографии протагониста, однако и «просто переводом» (как может показаться на первый взгляд) его тоже не назовешь. Одно то, что на протяжении XVIII столетия существовало несколько переводов романа и его переделок, является важным подтверждением непростой истории бытования этого литературного текста в новой языковой и культурной среде. Архетип Бертольдо — народного мудреца (как и сама древняя диалогическая основа романа), явно сближая героя Кроче с персонажами русского сказочного фольклора и балаганных игр, делает его присутствие в низовой письменности отнюдь не случайным.
В эпоху Просвещения текст популярной книжки о Бертольдо претерпевает ряд литературных трансформаций: процесс его обновления, начавшийся в 1730-е годы в кругах итальянских интеллектуалов Академии делла Круска, нашел свое логическое завершение во Франции. Здесь, начиная с середины столетия, появляются переводы-переделки романа в «философском духе», которые, по всей видимости, имели успех, так как незамедлительно переводились на другие языки, в том числе — на русский.
В контексте русской культуры XVIII в. «Бертольдо» интересен прежде всего разнообразием форм бытования — от низовых рукописных переводов и балаганной комики до придворных оперных версий и просветительских интерпретаций. Существуя одновременно в далеких друг от друга социальных слоях, этот текст, естественно, воспринимался по-разному. Если низовой читатель рукописных переводов «Бертольдо» привычно удовлетворялся двусмысленностью балаганного языка, понимание которого не составляло для него труда, то просвещенному читателю французских переделок романа Кроче уже нужна была рефлексия на актуальные темы эпохи Просвещения: «естественное равенство», «справедливый государь», «всемогущество разума» и т. д.[35]
Сегодня о переводах романа Кроче в России XVIII в. известно больше. Однако наиболее сложные вопросы — о языке оригинала, с которого был сделан первый русский перевод, об анонимных переводчиках этого своеобразного текста — все еще остаются. Первоначальное сопоставление рукописного перевода 1740-х годов с итальянскими изданиями «Бертольдо» XVII в. выявило лингвистические соответствия, которые выглядели настолько убедительно, что склонили к версии «итальянского оригинала»[36]. Однако в дальнейшем, когда удалось получить довольно редкие материалы, связанные с венецианскими изданиями новогреческого перевода итальянского романа, к этой версии добавилась другая — «греческая», которая будет рассмотрена на страницах этой книги.
Несколько слов о структуре книги. Помимо введения, она состоит из трех глав, заключения и двух приложений.
В первой главе «Родословная Бертольдо» речь идет об архетипе протагониста в контексте европейской культуры. Прослеживаются, начиная с Античности, родственные связи Бертольдо с персонажами мировой литературы, фольклора, народного театра (романный Эзоп, Маркольф из «Диалога Соломона и Маркольфа», Эйленшпигель, Санчо Панса, Ласарильо де Тормес и др.); излагается история переводов и переделок этого текста в Европе на протяжении XVII–XVIII столетий.
Вторая и наиболее обширная глава — «„Русский Бертольдо“: рукописи, издания, театральные постановки» — посвящена судьбе итальянского романа в России XVIII в, В ней рассматриваются генетические связи этого народно-комического текста с русским фольклором и повествовательной литературой, которые обеспечили ему широкую популярность в различной социальной среде; подробно разбирается вопрос об источниках анонимного перевода, дошедшего до нас в рукописи 1740-х годов; анализируются язык перевода и рисунки к тексту в сопоставлении с итальянским и греческим оригиналами романа.
В третьей главе «„Бертольдо“ и русский читатель XVIII века» собраны свидетельства читательской рецепции этого переводного текста в России; сделана попытка проанализировать редкий дошедший до нас материал в русле антропологии чтения.
В Приложении I впервые публикуется текст русского анонимного перевода романа о Бертольдо 1740-х годов. В основу публикации положена рукопись из собрания М. П. Полуденского, хранящаяся в Отделе редких книг и рукописей Библиотеки МГУ (№ 191). В подстрочных примечаниях, для уточнения смысла малопонятных слов и выражений и расширения словаря простонародной лексики XVIII в., привлечены другие списки того же перевода — РНБ (Собр. Вяземского Q 143) и ГИМ (Музейское собр. 839 и 3793), а также перевод с новогреческого, дошедший до нас в единственном списке РНБ (Q XV. 102). Кроме того, текст сопровождает специальный комментарий, призванный в первую очередь стать своеобразным ключом к умонастроению читателя эпохи Разума. В нем приводятся параллельные места из французских переделок «Бертольдо» как характерный образец просветительского прочтения «народного» романа. По мере необходимости дается также экскурс в историю русской книжности, что позволит представить базовый круг знания русского читателя XVIII в.
В Приложение II «Вокруг Бертольдо» вошли рукописные и печатные тексты, связанные с бытованием этого романа в России XVIII в., — читательские «дополнения» к рукописным переводам «Бертольдо», предисловия к его печатным переделкам и другие свидетельства. Все они в той или иной мере отражают то, как на протяжении столетия русским читателем воспринималась забавная книжка о крестьянине, которому удалось стать первым советником короля.
Важное место в книге отведено иллюстрациям, которые сопровождали «Бертольдо» с момента его рождения и были не менее популярны, чем сам роман. Существенно обновленные в 1720-е годы художником Дж. М. Креспи, они получили в Италии самостоятельное хождение. На протяжении XVII–XVIII вв. иллюстрации к «Бертольдо» претерпевали художественную эволюцию в том же «рационалистическом» направлении, в каком изменялся и сам текст романа.
Подборка иллюстраций состоит из рисунков к русскому переводу «Бертольдо», которые сохранились в единственной рукописи 1740-х годов из собрания М. П. Полуденского, и образцов западноевропейской книжной графики XVII–XVIII вв. Расположенные в порядке хронологии, они существенно дополняют историю итальянской «народной» книжки, являясь неотъемлемой частью исследования о Бертольдо в России XVIII в.
Собранный вместе материал о «русском Бертольдо» позволяет не только взглянуть на проблему трансплантации чужого текста в новую языковую среду с различных точек зрения, но и лучше понять процесс его литературной трансформации, который (при всем многообразии национальных почв, на которые попадал этот текст) шел в ногу со временем.
Судьба итальянского романа о Бертольдо в России, с одной стороны, своеобразна, с другой — типична. Впервые появившись здесь в первой трети XVIII в., эта «народная» книжка (как итальянский оригинал, так и ее переводы и переделки) до конца столетия довольно успешно циркулировала и среди малограмотной части русского общества, и в кругу образованных людей (не исключая даже Екатерину II!). Разумеется, успех «Бертольдо» объясняется прежде всего популярностью его античного архетипа, столь удачно воплощенного в фигуре итальянского протагониста. Однако ничуть не меньше успеху романа Кроче способствовали и те стилистические изменения, которые в духе Просвещения происходили как с самим текстом, так и с его иллюстрациями.
Благодаря каждому новому, ранее неизвестному памятнику смеховой литературы, наше представление о репертуаре русского «неполезного»[37] чтения XVIII в. неуклонно расширяется. Вместе с тем не менее важно в каждой отдельной книжной судьбе уметь разглядеть фигуру читателя, без которого жизнь самого текста оставалась бы под вопросом[38]. В силу известных причин источники изучения читательской рецепции крайне малочисленны, их трудно обнаружить — не всякий человек поверяет бумаге свои раздумья над книгой. Русский читатель XVIII в. определенно тянулся ко всему новому, прежде всего это — читатель переводной литературы, которая во все времена была и остается надежным посредником на путях межкультурного общения.
Глава 1. Родословная Бертольдо. Переводы и переделки романа Дж. Ч. Кроче в XVII–XVIII веках
«Уже более двух сот лет <sic!> сей небольшой комический роман есть любезное чтение Итальянцов; все умеющие читать, читают Жизнь Бертолдову; дети знают ее наизусть; кормилицы и мамки рассказывают тем, кто еще грамоты не знают; и те, его которые не читывали, знают, по крайней мере несколько его пословиц. Бертолд в Италии славнее, нежели синяя борода или тому подобный роман во Франции»[39] — так преподносилось публике изрядно подновленное творение Джулио Чезаре Кроче — роман о Бертольдо — в сентябрьской книжке «Всемирной библиотеки романов» («Bibliothèque universelle des Romans») за 1776 год[40].
Парижская «Bibliothèque», выходившая с 1775 г. ежемесячно (за 14 лет вышло 224 тома), сразу же стала пользоваться большим успехом: издатели спешили переводить ее на другие языки[41], читатели — заказывать у книгопродавцев. Подчеркивая невероятную популярность «Бертольдо» в Италии, издатели французской «Библиотеки», естественно, старались отрекомендовать свою продукцию наилучшим образом, следуя обычной коммерческой тактике в отношении новинок. То же можно сказать и об анонимном издателе первой французской переделки романа Кроче — «Histoire de Bertholde»: представляя читателям новую книгу, он утверждал, что по всей Италии вышло уже более «тридцати или сорока изданий» этого романа…[42] И это, действительно, похоже на правду.
Установить точную цифру изданий популярной книжки всегда сложно, прежде всего (как это ни странно) — из-за редкости дошедших до нас экземпляров. Понятно, что народная книга не являлась бережно хранимым раритетом: часто переходя из рук в руки, она зачитывалась «до дыр». Вряд ли была возможна и регулярная библиографическая регистрация таких изданий, зачастую контрафактных, учитывая огромный спрос на них. Фонды даже итальянских библиотек далеко не полно отражают издательскую историю «Бертольдо». Тем не менее попытки дать хоть какое-нибудь представление о статистике изданий романа Кроче предпринимались не раз[43].
Наиболее полным и сегодня остается библиографический труд Моник Руш, в котором описано 185 экземпляров (почти все
Несмотря на довольно высокую репрезентативность собранного М. Руш библиографического материала, его анализ оказался проблематичным. Наличие многочисленных изданий «Бертольдо», вышедших в свет за пределами Болоньи, исследовательница справедливо связывает с неординарным и повсеместным успехом романа Кроче. Но другой ее вывод — о преимущественном распространении этой книжки на Севере и в Центральной части Италии при отсутствии каких-либо ее следов на Юге[46] — основан на той самой неполноте библиографии, о неизбежности которой предупреждала сама исследовательница. Дополнительные сведения — хотя бы только об одном неаполитанском (G. F. Pad, 1695)[47] и двух римских (М. Catalani, 1646; Mancini, 1661)[48] изданиях «Бертольдо» — уже способны изменить картину[49].
Библиографию Моник Руш, составленную более тридцати лет назад, сегодня, действительно, можно было бы заметно пополнить[50], но это, скорее всего, не решит вопроса окончательно. Во всяком случае, сведения издателя французской переделки «Бертольдо» о том, что в Италии к середине XVIII в. существовало уже «тридцать или сорок изданий» этой «самой старинной книги из всех на итальянском языке находящихся»[51], все же следует принять во внимание.
Триумф «Бертольдо» в итальянской литературе произошел, разумеется, не на пустом месте. Родственные связи итальянского персонажа, уходя корнями в глубокую древность, простираются далеко за пределы Италии[52]. Их украшают славнейшие имена Эзопа и Маркольфа (
Разговор о «родне» Бертольдо мог бы быть бесконечным, поскольку четко очерченных национальных границ народно-смеховой культуры не существует. Ее фольклорные и литературные формы, находясь в вечном взаимодействии[54], обнаруживаются у разных народов в разные эпохи. Занимая пограничное положение между литературой и фольклором, герой Кроче совершенно естественно соотносится и с тем и с другим миром, с легкостью меняя маски и даже имена. Его нельзя не узнать в героях сказочного фольклора и популярных персонажах площадных театров, которых объединяет неизменная готовность к разного рода выходкам, порой довольно рискованным. В этой связи стоит особо упомянуть итальянских Дзанни (Zanni) комедии
Сама фигура Бертольдо неоднозначна: грубый бунтарь, в конце концов превратившийся в придворного резонера. При этом его образ на протяжении двух столетий постоянно претерпевал литературную трансформацию, созвучную времени. Эпоха Просвещения увидела в нем прежде всего того самого «естественного человека» («доброго дикаря»), к которому с надеждой были обращены взоры многих европейских интеллектуалов «руссоистского» толка. Новый Бертольдо («Итальянский Эзоп») — не что иное, как воплощение этих идей — хорошо вписывается в один ряд с «Бедным Ричардом» Б. Франклина[56], «Сельским Сократом» Т. К. Гирцеля, «Диким человеком», изданным П. И. Богдановичем, и др. С другой стороны, «народный мудрец» в роли шута (или хитрый пройдоха-приживал?) — это еще одна тема для далеко идущих размышлений: достаточно назвать умно-проницательного и цинично-откровенного племянника Рамо из одноименного романа-диалога Д. Дидро[57], от которого недалеко и до «карнавального короля» Фомы Фомича Опискина из «Села Степанчикова»[58].
Но вернемся к прототипам Бертольдо. Среди них ближайшими, без сомнения, были двое, легенды о которых служили основой основ европейской смеховой культуры, — античный Эзоп романной традиции и средневековый Маркольф из европейских сказаний о Соломоне.
На явное родство Бертольдо с мифической фигурой античного мудреца Эзопа указал сам Дж. Ч. Кроче. Он прямо именует своего героя «другим Эзопом» («un altro Esopo»)[59], наполняет его речь басенными аллюзиями[60], оставляя в романе множество и других примет. Прежде всего это касается самого облика протагониста, столь схожего с портретом Эзопа, известного своим гротескным уродством (см. ил. 1). Предисловие («Proemio») к роману начинается с перечисления наиболее популярных сюжетов античной мифологии и истории (суд Париса, похищение Елены, разорение Трои, победы Александра Македонского и других великих полководцев, пиршества Лукулла и т. д.), в один ряд с которыми Кроче ставит и свой рассказ о Бертольдо[61].
Не удивительно, что первыми, кто «опознал» Бертольдо, были венецианские греки, которые поспешили перевести эту итальянскую версию хорошо знакомого им текста-архетипа на современный греческий язык, положив тем самым начало международной известности романа Кроче.
По мнению исследователей, тщательно проанализировавших линию Эзоп — Бертольдо, оба протагониста находятся в чрезвычайно близком родстве[62]. Действительно, читая описание Бертольдо, невозможно ошибиться в том, кто был его моделью; контраст между безобразной физической внешностью и острым природным умом лежит в сюжетной основе обоих произведений. Бертольдо, как и Эзоп, постоянно подвергается осмеянию из-за своего потешного облика, при этом происходящее нередко прямо отсылает к тексту греческого романа. Однако, считает Пападимитриу, это вовсе не говорит о «Бертольдо» как о «простом парафразе старинного греческого романа»: в литературных приемах Кроче обнаруживается стремление следовать образцу и одновременно скрывать это, по крайней мере — отходить от образца[63].
На протяжении долгих веков текст романа об Эзопе подвергался различным изменениям, ставшим особенно заметными в XV в., когда начинают появляться его многочисленные печатные переводы на европейских языках (немецком, французском, английском, итальянском, испанском и др.). Сам Эзоп при этом приобретает новые (или утрированные старые) черты, которые все больше сближают его с другим персонажем народного эпоса — средневековым Маркольфом. Так, итальянская версия «Жизнеописания Эзопа» Франческо дель Туппо (Napoli: Francesco del Tuppo, febbraio 13, 1485)[64] подчеркнуто усиливает не только монструозность в облике Эзопа, но и… гигантизм[65], ему вовсе не присущий, зато являющийся характерным признаком Маркольфа. Это, в свою очередь, повлияло на дальнейшее восприятие обоих персонажей — их образы перепутались. Даже знатоки иллюстрированной первопечатной книги не избежали этой «ошибки», трактуя фигуру огромного Маркольфа, изображенного на титульном листе венецианского издания «Диалога Соломона и Маркольфа» (J.-B. Sessa, 23 giugno 1502)[66], как персонаж, «внешним обликом и чертами лица напоминающий Эзопа»[67] (см. ил. 2,3).
Подобное явление обратного заимствования портретного сходства видим и в случае с парой Эзоп — Бертольдо. Так, по наблюдениям Пападимитриу, некоторые уродливые черты в портрете Бертольдо, столь тщательно прописанные Кроче, были, в свою очередь (как бы в оплату долга), возвращены первоисточнику, то есть Эзопу, в новогреческой редакции романа[68].
Здесь следует упомянуть и о метаморфозах другого рода, не менее характерных для народной литературы. Например, заимствовалось имя фольклорного героя, а тело текста оставалось неизменным, как это было в случае с хорватским переводом «Бертольдо», изданным в 1771 г. в Анконе[69]. На этот раз Бертольдо оказался переименованным в близкого ему по духу Ходжу Насреддина, легенды и анекдоты о котором, распространенные по всей территории Средней Азии и Ближнего Востока, уже давно перекочевали в Европу. Издатель из Анконы Петру Ферри пошел на адаптацию «чужой» модели, чутко уловив сходство эпического действия и характеров в двух текстах о «народных мудрецах». Нужно признать, что это был удачный ход, поскольку книга адресовалась в первую очередь низовому читателю, у которого имя Ходжи Насреддина было на слуху[70]. В 1799 г. тот же «издательский проект», видимо оправдавший себя, был повторен еще раз в Венеции[71].
Генетическая связь Бертольдо и безобразного «простака» («uomo selvatico») Маркольфа также была серьезно проанализирована во многих работах. Сопоставляя эпизод за эпизодом, исследователи убедительно доказывают, что именно этот средневековый персонаж, в котором явно проглядывают черты романного Эзопа, послужил ближайшим образцом для «Бертольдо» Кроче[72]. Не случайно имя Бертольдовой жены — Маркольфа. Параллельная публикация текста «Бертольдо» с «Диалогом Соломона и Маркольфа», как уже упоминалось, имеет глубокую научную традицию[73].
«Диалог Соломона и Маркольфа», возникший из раннесредневекового «маркольфического диспута», носившего изначально христианский вероучительный характер, со временем был профанирован и подвергся карнавальной перелицовке. Сочинение получило огромную популярность в Европе; несмотря на осуждение римским собором 496 г. (декрет папы Геласия «о книгах принимаемых и непринимаемых»), оно было переведено почти на все европейские языки[74]. В Италии латиноязычный «Диалог» переиздавался неоднократно на протяжении XV столетия, а в 1502 г. в Венеции был напечатан его первый итальянский перевод («El dyalogo di Salomon е Marcolpho»)[75].
Свободолюбивый, остроумный и находчивый Маркольф в разговоре с царем Соломоном ни в чем не уступает носителю «божественной мудрости». Он ловко низводит к тривиальности всякую высокую мысль Соломона, осмеливаясь подвергать осмеянию Священное Писание, а заодно и само книжное знание, и другие общепризнанные ценности. Действительно, между ним и Бертольдо много общего: от безобразной внешности полушута-полудемона, за которой скрывается острый ум и практическая смекалка, до многочисленных конкретных эпизодов в их историях (суд о двух женах, хитрость о семи женах на одного мужа, эпизод с лысым и др.). В то же время между двумя персонажами, как подчеркивает Моник Руш, есть одно весьма существенное различие. Кроче придает повествованию оборот (невозможный для создателей цикла о Маркольфе!), который, в сущности, разрушает оппонирующую сущность персонажа и самого повествования как «возражения» («contradictio»)[76]. Действительно, Бертольдо, прибывший к королевскому престолу «глашатаем человеческой свободы», в конце концов добровольно отказывается от своих прав и превращается в добродушного, патерналистского проповедника социального мира, покорного воздержания и фатализма[77].
И это понятно. Персонаж Кроче, будучи итальянской переделкой Эзопа/Маркольфа, появился уже на совершенно иной исторической почве. Прежде всего он не так откровенно, с еретическим оттенком богохульствует, как его средневековый прототип-насмешник. Пьеро Кампорези в своей ставшей теперь уже классической работе «Маска Бертольдо», посвященной карнавальной культуре XVI — начала XVII в., пишет, что Кроче потребовалось изобрести целую систему предосторожностей, чтобы нейтрализовать оставшиеся слабые протестные поползновения своего героя. А то, что автор сохранил в хитром, непочтительном и дерзком крестьянине, находило оправдание в карнавальной основе книги. Это — предписанная бесцеремонность и традиционная вседозволенность, узнаваемые в героях карнавала, в масках, в монстрах, гигантах, грубых мужиках, это присущая карнавалу свобода «изнаночного» мира[78]. Карнавальная маска Бертольдо легко угадывается в популярных персонажах итальянской комедии
Если обратиться к литературному контексту «Бертольдо», то здесь также нет недостатка в родне, прежде всего — по линии плутовского романа, который (наряду с авантюрным) является одной из ветвей «могучей и широко разветвленной жанровой традиции, уходящей <…> в глубь прошлого, к самым истокам европейской литературы»[80]. В первенцах этого жанра — Ласарильо де Тормес и Гусмане де Альфараче — явно видны признаки родства с романным Эзопом (Бертольдо)[81]. Испанский анонимный роман «Жизнь Ласарильо де Тормес, его невзгоды и злоключения» (1554)[82] имел успех, вполне сопоставимый с популярностью самого античного «Эзопа» или его итальянской версии начала XVII в. Почти сразу он был переведен на французский и английский, а в дальнейшем — на многие другие языки (в том числе русский). Сходство между «Ласарильо» и «Эзопом» исследователи обнаруживают как в целом (в структуре повествования), так и в частностях (эпизодах, характере героев, мотивациях); длинный перечень общих типологических черт героев постоянно пополняется[83]. Между двумя текстами, порожденными разными эпохами, существует и важное различие, не менее заметное, чем различие между «Маркольфом» и «Бертольдо». В данном случае основной контраст между протагонистами проявляется в степени цинизма, естественно присущего персонажам этого типа. Ласарильо, переменив многих хозяев из разных социальных слоев общества, с которыми он находился в постоянной конфронтации (впрочем, всегда успешной для него), испытав немало превратностей, «узнав жизнь», превращается в «настоящего пикаро»; Эзоп же таковым не становится, несмотря на свои (порой весьма сомнительные) поступки. Этот контраст, как отмечают исследователи, более резок, чем тот, который существует между Эзопом и Бертольдо[84].
Было бы странно, если среди родни хитроумного Бертольдо не оказалось бы Тиля Эйленшпигеля, героя-плута из немецкой народной книги начала XVI в. Визитной карточкой обоих может служить довольно непристойный, но выразительный жест, уже известный по «Соломону и Маркольфу», — демонстрация собственного зада в сторону власти. Действительно, веселый немецкий подмастерье и итальянский крестьянин в борьбе за выживание проявляют свою незаурядную смекалку в ситуациях, явно схожих[85].
В разговоре о родственных связях Бертольдо не может быть обойден и великий роман Сервантеса «Дон Кихот» (1605, часть 2-я — 1615), который нельзя строго причислять к жанру пикарески, но который имеет много общих черт с этой традицией, испытавшей на себе влияние греческого романа[86]. В фигуре благородного рыцаря нетрудно разглядеть того, кому единственно позволено говорить правду всем и везде, — безумца или шута. Именно так, без попыток серьезного проникновения в суть этого образа, Дон Кихот долгое время воспринимался в России[87]. Ощущение его полнейшей нелепости, по верному замечанию Ю. Айхенвальда, должна была оставлять у русского читателя басня И. И. Дмитриева «Дон Кишот» (1805): «<…> не витязь, не пастух, / Но просто — дворянин без глаза»[88].
Между тем, балансируя на грани между безумием и мудростью, герой Сервантеса (как и герой Кроче) затрагивает в своих речах серьезные темы — «социальная справедливость», «свобода», «золотой век» и т. д.[89] В его устах они звучат как «безумные» или «шутовские», так что отделить трагический накал от буффонады бывает почти невозможно. Недаром так много общего находят между «рыцарем печального образа» и комической фигурой его слуги[90]. Крылатые слова Дон Кихота о свободе («Свобода, Санчо, есть одно из самых драгоценных благ, какими Небо одарило людей…») можно было бы сопоставить с ответом Бертольдо на предложение короля остаться при дворе: «Природа меня свободным родила, и свободным я пребывать хочу». Но, разумеется, это совпадение будет только формальным — Бертольдо, в отличие от героя испанского романа, в конце концов, добровольно отказывается от своей свободы.
Понятно, что простому итальянскому крестьянину не пристало кичиться родством с благородным идальго. Да и типологически (прежде всего, своей комической внешностью) Бертольдо ближе к его оруженосцу Санчо Пансе[91]. И тот и другой немало позаимствовали у своего общего средневекового предшественника — Маркольфа[92]. Исследователи отмечают также причастность обоих к миру итальянских Дзанни, традиционных масок комедии
Санчо Панса еще в начале XVII в. попал в протагонисты многочисленных комических опер и хореографических интерпретаций «Дон Кихота», где его характер приобрел самостоятельную линию развития. Произошло это именно благодаря разработке сюжета, изложенного в главе «О том, как премудрый Санчо Панса вступил во владение своим островом и как он начал им управлять» (т. 2, гл. XLV)[94], которой занялись, и довольно успешно, французские драматурги.
Монополию на этот сюжет долгое время держала комедия Даниэля Герена де Бускаля[95] «Губернаторство Санчо Пансы» («Gouvemement de Sanche Pansa», 1641). Популярность ее на парижской сцене была такова, что, когда через семьдесят лет другой драматург, Флоран Картон Данкур[96], осмелился выступить с комедией на тот же сюжет — «Санчо Панса — губернатор» («Sancho Pança, Gouverneur», 1712), — критика не замедлила вынести ей суровый приговор: она «почти слово в слово комедия Герена де Бускаля»[97]. Но интерес к этому сюжету еще долго не угасал. В 1738 г. появляется бурлескная поэма мадам Левек (Lévêque, Louise, 1703–1743) «Санчо Панса — губернатор»[98], а в 1762-м началось поистине «триумфальное шествие» оперы-буфф А. Пуансине (Poinsinet, Antoine Alexandre Henri, 1735–1769) на музыку Ф. Филидора (Philidor, François-André Danican, 1726–1795) «Санчо Панса на своем острове»[99]. Либретто оперы, которая впервые была представлена в этом году труппой Итальянского театра (сначала дважды в Париже, затем в Фонтенбло), переиздавалось до конца XVIII в. не менее десяти раз в различных городах и странах — от Парижа до Санкт-Петербурга.
Нет сомнения, что Санчо-губернатор сыграл важнейшую роль в успешном театральном дебюте своего итальянского собрата на парижской сцене. Бертольдо — «что-то вроде Санчо Пансы, которому, ради смеха, предлагается увидеть себя в богатстве и величии» — сообщалось публике по поводу первой постановки интермедии «Бертольдо при дворе» («Bertholde à la cour») в 1753 г.[100]. Точно так же, с расчетом на узнавание представляла Бертольдо своим читателям «Bibliothèque universelle des Romans»: «герой этой повести есть нечто вроде Эзопа или Санчо Пансы»[101].
В эпоху Просвещения популярность сервантесовского сюжета о губернаторстве Санчо Пансы порождала его новые версии. По одной из них герой даже превращался из губернатора собственного острова в «американского законодателя» («législateur en Amérique»), автора (вместе с «добродушным Ричардом») Конституции[102]. В то же время с романом Сервантеса происходили метаморфозы другого рода, обусловленные, напротив, его глубинной связью с народной литературой. Именно эту связь пытались отразить многочисленные интерпретации «Дон Кихота» в XVIII в. Наиболее заметной в этом ряду была версия немецкого просветителя К. М. Виланда (Wieland, Christoph Martin, 1733–1813), в которой роман Сервантеса ни разу даже не упоминался[103]. Знаменательно, что приключения дона Сильвио ди Розальво получили тем не менее в русском переводе название «Новый Дон Кишот»[104].
Виланд проявил известное новаторство в использовании приемов народной литературы, например использовав усиление типологических признаков героев. Особенно ярко это проявилось в описании внешности донны Мергелины, на которой тетушка дона Сильвио вознамерилась женить своего племянника. Созданный им довольно пространный гротескно-физиологический портрет «невесты» (этого «гнуснейшего животного») имеет характерный заголовок: «Картина во вкусе Остада»[105]. Описание, построенное согласно известному канону (лоб, рот, нос, губы, зубы, волосы, руки, ноги и т. д.), расцвечено лавиной невероятных подробностей, но что «должно было помрачить все сии красоты, то были груди» и т. д.[106] Разумеется, в «картине» заметно влияние Рабле — этого, кстати, Виланд и не скрывает, ссылаясь в предисловии на «Гаргантюа и Пантагрюэля» как на образец, в котором «истина сказывается со смехом»[107]; в книге есть также напоминание о родственной связи «Гаргантюа» и «Маркольфа»[108]. Все эти знаки должны были указывать читателю путь к типологической галерее замечательных образцов комического гротеска — Эзоп, Маркольф со своей женой, Гаргантюа, Бертольдо и др., — среди которых портрет донны Мергелины претендовал занять свое законное место.
Следует отметить, что моделирование «архетипических уродов» как одно из литературных увлечений эпохи Просвещения имело тенденцию к неумеренному многословию. Если оригинальные портреты Эзопа, Маркольфа или Бертольдо занимали не более одной страницы малого формата, то «Картина во вкусе Остада» еле умещается на десяти. То же можно сказать о просветительских версиях «Бертольдо», где описанию героя отводится уже не одна страница, зато острота народного юмора явно утрачивается[109].
Вопрос о соотношении «внешнего» и «внутреннего», внешнего уродства и внутреннего богатства в то время занимал многих. Возникая на страницах книг и журналов, в частной переписке и разговорах в модных парижских салонах, чаще всего он решался в духе времени — исходя из просветительской веры в безграничные возможности Разума. Хотя идеи философов, их тонкие интуиции, тиражируясь, неизбежно упрощались, они не становились от этого менее привлекательными для широкой публики. Мысль о том, что за грубостью языка и одежды, безобразным внешним видом или низким социальным положением может быть скрыто настоящее сокровище — Разум, который уравнивает всех[110], — конечно же была соблазнительна. Отсюда — множество псевдожизненных сценариев, в которых герой с помощью различных ухищрений достигает своего «законного счастья»[111]. Не удивительно, что в XVIII в. французские переделки популярного итальянского романа в полной мере отдали дань этим представлениям.
Но путь «Бертольдо» к широкой славе начался намного раньше. В 1646 г. в Венеции роман Кроче впервые появился на иностранном языке. Произошло это в среде многочисленной греческой диаспоры: благодаря стараниям венецианского издателя Джованни Антонио Джулиано (Giovanni Antonio Giuliano)[112] книжка о Бертольдо была издана на новогреческом языке (димотике)[113] (см. ил. 26). Выбор, по-видимому, не был случайным, поскольку двумя годами ранее тот же Джулиано напечатал современный греческий перевод классического романа об Эзопе.
Можно с уверенностью говорить о том, что «новый итальянский Эзоп», как сразу же окрестили «Бертольдо», стал любимым чтением среди не слишком взыскательной и в основном не слишком образованной греческой публики. Его успех подтверждается большой редкостью дошедших до нас первопечатных экземпляров греческого перевода[114], попросту «зачитанных», как это было и с его итальянским оригиналом[115]. Перевод «Бертольдо» неоднократно переиздавался, в том числе крупнейшими издательскими домами Венеции (Giuliano, Giuliani, Bortoli, Glykis, Theodosiou), продолжая циркулировать в книжном обиходе демократического читателя на протяжении нескольких столетий.
Современный греческий исследователь Алкис Ангелу, задавшись вопросом «Что же такое народное чтение в новогреческой культуре?», назвал венецианское издание «Бертольдо» 1646 г. не просто издательским проектом, но многогранным общественным феноменом[116]. Греческий перевод «Бертольдо» сыграл важную посредническую роль и в популяризации романа Кроче в России, а в дальнейшем — в странах Юго-Восточной Европы (Молдавии, Румынии, Хорватии, Сербии, Болгарии), которые еще длительное время продолжали испытывать греческое влияние[117]. Французские источники XVIII в. свидетельствовали (хотя и глухо, без уточнений), что «Бертольдо» оказался в «великой славе» не только в Греции, но и в Турции[118]. На протяжении XVIII в. один за другим появляются печатные переводы и переделки романа Кроче на европейских языках: португальском (Lisboa, 1743), испанском (Madrid, 1745), французском (La Haye, 1750), немецком (Frankfurt, Leipzig, 1751), русском (СПб., 1778), румынском (Sibiu, 1799) и других, многие из которых неоднократно переиздавались.
Европейской известности «Бертольдо» предшествовал новый всплеск интереса к и без того популярному роману на его родине в Италии. Архетип, столь удачно воссозданный Кроче на национальной почве в самом начале XVII в., через сто с лишним лет вновь привлек большое внимание итальянских художников, драматургов, литераторов и даже ученых.
Прежде всего в 1720-е годы был полностью обновлен весь корпус иллюстраций к трилогии «Бертольдо», «Бертольдино» и «Какасенно». Сначала известный художник Джузеппе Мариа Креспи (Crespi, Giuseppe Maria, detto «Spagnolo», 1665–1747) создал двадцать офортов, совершенно новых в стилистическом отношении иллюстраций, которые имели громадный успех. Они распространялись независимо от текста, затмив собой первые грубовато-наивные картинки народной книжки. Уже через несколько лет их потребовалось обновить по причине изношенности досок[119]. За эту работу, по предложению болонского издателя Лелио делла Вольпе (Lelio della Volpe, 1720–1749), взялся художник Лудовико Маттиоли (Mattioli, Ludovico, 1662–1747). Изменив некоторые детали в прелестных пейзажах с фигурками крестьян и сценках, передающих мирную атмосферу сельской жизни, он придал иллюстрациям еще больше (по сравнению с рисунками Креспи) изящества и благородства. Все эти изменения мало подходили к содержанию грубовато-забавной «народной» книжки, зато удовлетворяли изменившимся за столетие вкусам публики. Успех вдохновил Лелио делла Вольпе на дальнейшие шаги. Он решил подвергнуть капитальной переработке саму трилогию Кроче — Банкьери, инициировав написание нового, теперь уже стихотворного текста к иллюстрациям Креспи — Маттиоли. К осуществлению столь грандиозного замысла им были привлечены известные литераторы, члены основанной в XVI в. Академии делла Круска (Accademia della Crusca), составлявшие интеллектуальный и дружеский круг его общения[120].
Издание Л. делла Вольпе вышло в 1736 г. в Болонье и стало настоящим апофеозом трилогии «Бертольдо, Бертольдино и Какасенно»[121]. Теперь это была поэма, состоящая из двадцати песен, написанных к двадцати иллюстрациям двадцатью литераторами. Каждой песне предшествовало вступление, написанное двадцать первым литератором, двадцать второй сочинил к каждой песне аллегорию в прозе, двадцать третьему принадлежал ценнейший историко-лингвистический комментарий и, наконец, двадцать четвертому — обширное предисловие, предшествующее всей книге. Разумеется, все участники «проекта» были названы поименно, а само событие со всеми перечисленными подробностями не раз упоминалось в печати. Отныне эта поэтическая версия романа Кроче — Банкьери, изданная
Новая версия выдержала до конца столетия более десяти переизданий, в том числе значительно более скромных[122]; постоянно появлялись его дешевые перепечатки, особенно в Венеции (F. Storti, A. Savioli). Но самое главное — поэтическая трилогия Академии делла Круска дала новый импульс и послужила основой для последовавших вскоре переделок романа Кроче.
Первые театрально-литературные реплики поэмы появились почти одновременно — в Венеции и в Гааге. Во время венецианского карнавала 1749 г. публике была представлена музыкальная комическая драма («dramma comico») Карло Гольдони на музыку Винченцо Чиампи (Ciampi, Vincenzo Legrezio, 1719–1762) — «Бертольдо, Бертольдино и Какасенно»[123]. В предисловии к либретто Гольдони специально подчеркивал, что взял за основу не наивный текст «народной» книжки, когда-то предложенный Кроче, а новую версию — поэтический шедевр, созданный в 1736 г. известными литераторами и учеными Академии делла Круска[124].
В вышедшей в следующем году в Гааге анонимной прозаической переделке «Бертольдо» на французском языке — «Histoire de Bertholde» — также обращалось внимание на ее связь с поэмой, созданной «лучшими пиитами» Италии. Уже на титульном листе издания сообщалось, что читателю предлагается вольный перевод с итальянского книги «Джулио Чезаре Кроче и академиков делла Круска»; ниже он мог ознакомиться с подробным списком их имен[125].
Можно сказать, что XVIII век возродил «народную» книжку в новом, «академическом» стиле, в частности она стала сопровождаться обязательными для такого типа издания био-библиографическими сведениями: об авторе и шумном успехе его книги, об иллюстрациях и их художниках, о различных изданиях и театральных версиях итальянского романа. Все эти элементы присутствовали и в переделке «Histoire de Bertholde» (La Haye: P. Gosse, junior, 1750), которая преподносилась публике в качестве первого французского перевода «Бертольдо, Бертольдино и Какасенно»[126]; через два года тот же перевод был переиздан в Париже[127].
Имя французского переводчика ни в одном издании указано не было: сам он в предисловии называл себя «Переводчиком, Сочинителем и Издателем в одном лице»[128]. Можно с уверенностью отнести его к литераторам просветительского толка, которые безошибочно чувствовали в персонажах, подобных Эзопу и Бертольдо, благодатный материал для популяризации эпохальных идей. Под его пером текст итальянского комического романа претерпевает характерную трансформацию: на первый план вышла и отчетливо зазвучала тема «торжества Разума», центральное место заняли различные вариации мифов о «естественном человеке» и «золотом веке», критика человеческого неравенства и рассуждения об «идеальном государе». В сущности, забавный текст «народного» романа был полностью преобразован в духе Просвещения.
Свою работу французский редактор назвал переводом «парафразическим» («le nom de Paraphrase») или «улучшенным». Он поясняет, что не следовал в точности ни за одним из источников, выбирая из них «только самое лучшее» и прибавляя к этому «из собственной своей головы» («de mon petit fonds»)[129]. Подобная вольность по отношению к оригиналу, впрочем, была вполне традиционной: ведь и до него итальянские академики «из своего труда выпустили все, что в подлиннике им казалось не подходящим для читателя, напротив, ничего не упустив из того, что могло бы ему понравиться»[130].
Почти сразу «Histoire de Bertholde» была переведена на немецкий язык под названием «Итальянский Эзоп» («Der Itälienische Aesopus»)[131], что, несомненно, хорошо отражало саму суть романа, следуя уже сложившейся традиции обновления архетипа[132]. Превращение Эзопа в немца, итальянца или француза, с точки зрения русского переводчика, по-видимому, было вполне допустимым: его перевод, хотя и сделан с французского, имеет «немецкий» вариант названия — «Италиянской Езоп» (СПб., 1778). Когда «Histoire de Bertholde» вышла в третий раз (это произошло в Париже в правление Директории), на титульном листе издания появилось имя Эзопа — «Bertholde, ou Le nouvel Esope»[133]. Следует отметить, что к новому названию добавилась новая художественная стилистика, выразившаяся в изысканности и даже гривуазности иллюстраций. Достаточно сравнить гравированные фронтисписы изданий «французского Бертольдо» 1750, 1752 и 1796 гг. Если на первых двух герой изображен еще довольно уродливым, грубым крестьянином, то на фронтисписе ко второй части издания 1796 г. перед нами очаровательный маленький паж, которого сам король вводит в покои королевы, возлежащей под балдахином в соблазнительной позе (см. ил. 39–41). Недаром, по версии «Histoire de Bertholde», главный герой подозревался в тайной связи с королевой.
Вторая французская версия романа Кроче появилась под названием «Жизнь Бертольдо, его сына Бертольдино и его внука Какасенно» в составе многотомной «Bibliothèque universelle des Romans»[134]. Известно, что это издание имело огромный успех, особенно среди женщин-читательниц[135], к чьим вкусам и стремился в первую очередь адаптировать «народный» роман его анонимный редактор из числа «первых ученых Франции»[136]. «Бертольдо» пережил теперь уже вторую серьезную «перелицовку», в результате которой в нем почти не осталось ничего вульгарного. Наряду с «Эйленшпигелем» и «Гаргантюа» роман Кроче подавался читателям в разделе «Litérature populaire». Более того, он объявлялся «древнейшим памятником» итальянской литературы, несущим на себе «поучительнейшие следы нравов и обычаев тех времен». Издатели «Bibliothèque» сочли нужным дать сведения не только об авторе «Бертольдо», который, по их словам, был чем-то вроде парижских «Chanteurs du Pont-Neuf» (бродячих певцов с Нового моста)[137], но и о поэтической версии Академии делла Круска, о которой они отзывались с огромным пиететом, а также об истории распространения этой книги за пределами Италии. При том что язык романа подвергся строгой очистке[138], а многие эпизоды вульгарного характера и остроты в народном духе были смягчены или вовсе опущены, без пикантности все же не обошлось. Вполне в духе времени внимание читателей (читательниц) обращалось, например, на эротический подтекст выражения «la расе di Marcolfa» (примирение Маркольфы)[139].
Поделиться книгой: