Джеймс Фенимор Купер

Долина Виш-Тон-Виш

Преподобному Дж. Р. К.1 из ***, штат Пенсильвания

Любезность и бескорыстие, с которыми вы снабдили меня материалами для нижеследующего рассказа, заслуживают публично выраженной признательности. Однако, поскольку ваше нежелание предстать перед светом накладывает ограничения, пусть подобное доказательство благодарности дойдет до вас в том виде, какой допускает ваш собственный запрет.

Хотя в ранней истории тех, кому вы обязаны своим бытием, имеется множество поразительных и чрезвычайно интересных событий, все же в этой стране есть сотни других семей, чьи традиции, пусть и не столь точно и скрупулезно сохраненные, как небольшая повесть, представленная вами на мое рассмотрение, могли бы также дать материал для множества волнующих рассказов. У вас есть все основания гордиться своей родословной, ибо, разумеется, если кто и имеет право заявить о себе как о гражданине и владельце собственности в Штатах, так это тот, кто, подобно вам, может указать на предков, чье происхождение теряется во мраке времени. Вы истинный американец. В ваших глазах мы, насчитывающие едва одно или два столетия, должны представляться не более как иностранцами, которым совсем недавно даровано право на жительство. Пусть же и впредь вам сопутствуют мир и счастье в стране, где издавна процветали ваши предки, — таково искреннее пожелание обязанного вам друга.

ПРЕДИСЛОВИЕ К ИЗДАНИЮ 1829 г.2

На таком далеком расстоянии, когда рассказ о традициях индейцев воспринимается с интересом, обычно проявляемым к событиям, затерянным во мраке времени, нелегко передать живое изображение опасностей и лишений, подстерегавших наших предков при обустройстве страны, в коей мы наслаждаемся нынешним состоянием безопасности и изобилия. Скромной целью повести, предлагаемой вам на последующих страницах, является желание увековечить память о некоторых обычаях и событиях, присущих ранним дням нашей истории.

Общий характер войны, которую вели аборигены, слишком хорошо известен, чтобы требовались какие-либо предварительные замечания, но, может быть, имеет смысл на несколько минут привлечь внимание читателя к главным обстоятельствам истории той эпохи, которые как-то связаны с основным содержанием этой легенды.

Территорию, ныне составляющую три штата — Массачусетс, Коннектикут и Род-Айленд, как говорят наши наиболее сведущие историки, прежде занимали четыре больших индейских народности, которые, как обычно, делились на бесчисленные зависимые племена. Из этих народностей массачусеты3 владели обширной частью страны, ныне образующей штат того же названия; вампаноа4 обитали там, где когда-то находилась колония Плимут и в северных округах Плантаций Провиденс5; наррагансеты6 владели хорошо известными островами в прекрасном заливе, получившем свое название от этого народа7, расположенными южнее графствами Плантаций, а пикеты8, или, как обычно пишется и произносится, пикоды, хозяйничали в обширной области, лежавшей вдоль западных границ трех других округов.

О политическом устройстве индейцев, которые обычно занимали земли, лежащие близ океана, мало что известно.

Европейцы, привыкшие к деспотическому правлению, естественно, полагали, что вожди, обладавшие властью, были монархами, к которым власть переходила по праву рождения. Поэтому они именовали их королями.

Насколько это мнение насчет правления у аборигенов было верным, остается под вопросом, хотя, конечно, есть основание считать его менее ошибочным в отношении племен штатов Атлантического побережья, чем тех, что позднее были обнаружены дальше к западу, где, по достаточно достоверным сведениям, существуют институты, приближающиеся скорее к республикам, нежели к монархиям. Однако редко случалось, чтобы сын, пользуясь преимуществами своего положения, наследовал власть отца благодаря влиянию, если законы, установленные племенем, не признавали притязаний на наследование. Каков бы ни был принцип передачи власти, опыт наших предков с определенностью доказывает, что в очень многих случаях в сыне видели того, кто займет место, прежде принадлежавшее отцу, и что в большинстве чрезвычайных ситуаций, в которые народ так часто попадал не по своей воле, эта власть была столь же скоротечной, сколь и всеохватывающей.

Имя Ункас9 стало, подобно цезарям и фараонам, своего рода синонимом слова «вождь» благодаря могиканам10, одному из племен пикодов, среди которых под этим именем были известны несколько предводителей, правивших один за другим. Знаменитый Метаком, более знакомый белым как Король Филипп11, определенно был сыном Массасойта12, сахема13 вампаноа, которого эмигранты застали у власти, когда высадились у Плимутской скалы14. Миантонимо15, отважному, но злополучному сопернику тех Ункасов, правивших всем народом пикодов, наследовал его не менее героический и предприимчивый сын Конанчет, и даже в гораздо более позднее время мы находим примеры такой передачи власти, которая дает весомые основания думать, что порядок преемственности основывался на прямом кровном родстве.

В ранних летописях нашей истории нет недостатка в трогательных и благородных примерах героизма дикарей. Виргиния имеет свою легенду о могучем Поухатане16 и его великодушной дочери Покахонтас17, которой отплатили неблагодарностью. А хроники Новой Англии полны смелых замыслов и отважных предприятий Миантонимо, Метакома и Конанчета. Все упомянутые воины показали себя достойными лучшей участи, найдя смерть в ратном деле при таких обстоятельствах, что, живи они в более прогрессивном обществе, их имена были бы вписаны в число самых достойных людей своего времени.

Первой серьезной войной, которую пережили поселенцы Новой Англии, была борьба с пикодами. Этот народ был покорен после жестокого столкновения; и все, кто не был убит или сослан в далекое рабство, из врагов рады были превратиться в пособников своих завоевателей. Сей конфликт произошел менее чем через двадцать лет после того, как пуритане отправились искать убежище в Америке.

Есть основания думать, что Метаком провидел судьбу своего народа в незавидной судьбе пикодов. Хотя его отец и был самым первым и верным другом белых, вполне возможно, что отчасти эта дружба с пуританами была порождена вынужденной необходимостью. Нам рассказывали, что незадолго до прибытия эмигрантов среди вампаноа свирепствовала ужасная болезнь и что это опустошительное бедствие страшным образом сократило их численность. Некоторые авторы намекали на вероятность того, что этой болезнью была желтая лихорадка, вспышки которой, как известно, бывают через неопределенные и, по-видимому, очень длительные промежутки времени. Какова бы ни была причина этого губительного бедствия, считается, что его последствия побудили Массасойта укрепить союз с народом, который мог защитить его от нападений давних и менее пострадавших врагов. Но, как представляется, сын смотрел на возрастающее влияние белых более ревнивым оком, чем его отец. Зарю своей жизни он провел, вынашивая великий план истребления чужеземной расы, и последующие годы потратил в тщетных попытках претворить в жизнь эти смелые замыслы. Его неутомимая деятельность по сколачиванию конфедерации против англичан, его жестокая и беспощадная манера ведения войны, его поражение и смерть слишком хорошо известны, чтобы нуждаться в повторном описании.

Кроме того, существует неписаный и романтический интерес к темной истории некоего француза той поры. Говорят, что этот человек был офицером большого чина на службе своего короля и принадлежал к привилегированному классу, который в то время монополизировал высокие должности и доходы Французского королевства. Традиция и даже письменные анналы первого столетия нашего владения Америкой связывают графа дю Кюстина18 с иезуитами, которые, как полагают, намеревались обратить дикарей в христианство наряду с желанием скорее учредить светское господство над их душами. Трудно, однако, сказать, отвращение ли, религия, политика или необходимость побудили этого дворянина покинуть салоны Парижа пади диких берегов Пенобскота19. Известно только, что он провел большую часть жизни на этой реке в примитивном Аорте, который в те времена называли дворцом, имел много ж ен многочисленное потомство и обладал большим влиянием на множество племен, обитавших по соседству. Полагают также, что он был посредником, поставлявшим дикарям, настроенным враждебно к англичанам, амуницию и оружие более смертоносное, чем то, которое они до того употребляли в своих войнах. Какова бы ни была степень его участия в планах истребления пуритан, смерть избавила его от содействия последней попытке Метакома.

На этих страницах часто упоминаются наррагансеты. За несколько лет до того времени, к которому относится начало этого рассказа, Миантонимо вел беспощадную войну против Ункаса, вождя пикодов, или могикан. Судьба благоприятствовала последнему, тем более что его цивилизованные союзники, видимо, помогли ему не только одолеть своего врага, но и преуспеть в пленении его самого. Вождь наррагансетов погиб при содействии белых на месте, которое ныне известно под названием «Равнины сахема».

Остается только пролить немного света на главные события войны Короля Филипа. Первый удар был нанесен в июне 1675 года, спустя более полувека после того, как англичане впервые высадились в Новой Англии, и ровно за сто лет до того, как пролилась кровь в конфликте, отделившем колонии от метрополии20. Полем битвы явилось поселение близ знаменитой горы Надежды в Род-Айленде21, где Метаком и его отец долгое время проводили свои Советы. Из этого пункта кровопролитие и резня распространились вдоль всей границы Новой Англии. Были набраны конные и пешие отряды, чтобы встретить врага; предавались огню города, и жизни отнимались с обеих сторон, мало или вовсе не считаясь с возрастом, положением или полом.

Ни в одном столкновении с туземными хозяевами земли растущая сила белых не подвергалась столь большому испытанию, как в знаменитом конфликте с королем Филипом. Почтенный коннектикутский историк оценивает число убитых почти в одну десятую от общего числа участников сражений и в том же соотношении — разрушенные жилища и другие постройки. Каждая одиннадцатая семья по всей Новой Англии стала погорельцами. Поскольку колонисты, жившие возле самого берега океана, были избавлены от опасности, то из этого расчета можно составить представление о мере риска и страданий тех, кто оказался в более уязвимом положении. Индейцы не избежали возмездия. Основные из упомянутых племен были истреблены до такой степени, что впоследствии не могли уже оказать сколько-нибудь серьезного сопротивления белым, которые с тех пор превратили их древние охотничьи земли в жилища цивилизованного человека. Метаком, Миантонимо и Конанчет со своими воинами стали героями песен и легенд, а потомки тех, кто опустошил их владения и уничтожил их род, отдают запоздалую дань высокой отваге и дикарскому величию их характеров.

ПРЕДИСЛОВИЕ К ИЗДАНИЮ 1833 г.22

За последнее время об индейцах Северной Америки написано так много, что для погружения читателя в обстоятельства и обстановку этой истории долгих пояснений не требуется. Главные действующие лица из числа аборигенов — исторические; и пусть ситуации вымышлены, они столь близки к происшествиям достоверным, что способны дать весьма верное представление о взглядах, привычках и чувствах того рода людей, которых мы сочли уместным именовать дикарями. Метаком или, как его прозвали англичане, Король Филип, Ункас, Конанчет, Миантонимо и Аннавон — все они были индейскими вождями высокого ранга, чьи имена глубоко связаны с историей Новой Англии. Имя Ункаса, в частности, принадлежало, вероятно, целому роду в племени могикан, поскольку его носило несколько сагаморов; позже оно обнаруживается среди их потомков, в сочетании с обычными именами, полученными при крещении, такими как Джон, Генри, Томас и т. д., и обычно почитается за родовое имя.

Метаком или Филип, возникающий на этих страницах в облике злейшего врага белых людей, в конце концов пал на войне, которая была им же развязана. То был самый внушительный спор, в который когда-либо англичане вступали с коренными обитателями страны; и настал момент, когда спор этот сделался серьезной преградой на пути колонизации. Позднее поражение и смерть Филипа позволили белым людям сохранить свои владения в Новой Англии. Преуспей же он в объединении усилий всех враждебных племен, которых конечно же тайно поддержали бы французы обеих Канад и голландцы Новых Нидерландов, осуществление его обширных и благородных планов стало бы делом куда более реальным, нежели нам то представляется ныне.

Мы считаем, что в отражении способов ведения и самого накала индейской войны, предложенных читателю, не содержится никаких преувеличений. Предания, знакомые всему западному пограничью Соединенных Штатов, подлинные и печатные истории, повествующие об опасностях и борьбе первых поселенцев, и все известные нам обстоятельства служат подтверждением всего, что мы попытались здесь описать.

Можно видеть, что в этом произведении автор чуть отступил от обычного стиля романного повествования, поскольку целью его было воссоздать скорее близкий ему эпос, нежели обычное произведение в прозе. Толчком для этого эксперимента послужило общение с литераторами Европы, а стиль оказался, быть может, больше подвластным переводу, нежели воплощению на том языке, на котором книга была написана. Результат можно было предвидеть — ведь полагают, будто повесть эта добилась большего признания за рубежом, нежели дома.

Труд этот был первоначально напечатан там, где и написан — в Италии, и рабочие, нанятые для этого, были совершенно незнакомы с английским языком. Так много опечаток обнаруживается в книгах, напечатанных при самых благоприятных условиях, что автору поверят, если он отнесет множество таковых, содержащихся в оригинальном издании, за счет упомянутых фактов. Особенно пострадала пунктуация, зачастую столь сильно, что исчезает смысл, и во множестве случаев слова одного звучания подменены сходными, имеющими иной смысл. В нынешнем издании мы позаботились исправить эти погрешности, и надеемся, что, по меньшей мере в этом отношении, книга выиграла. Мы избавились от некоторых утомительных повторов; временами подвергся изменению смысл — надеемся, к лучшему; были добавлены пояснения, способные помочь европейскому читателю в понимании аллюзий и эпизодов этой книги. В прочих отношениях рассказ остается таким же, как он был первоначально задуман и написан.

Лондон Сентябрь 1833 г.

ГЛАВА I

Готов отдать я руку, но не веру.

Шекспир

Сведения о событиях этой повести следует искать в отдаленном прошлом летописей Америки. Колония самоотверженных и благочестивых беженцев, спасаясь от религиозного преследования, высадилась на Плимутском утесе менее чем за полвека до того времени, когда начинается этот рассказ. Они и их потомки уже превратили множество обширных диких пустошей в радующие глаз поля и жизнерадостные поселения. Трудолюбие эмигрантов ограничивалось главным образом прибрежной местностью, создававшей благодаря своей близости к водам, плещущим между нею и Европой, подобие связи со страной их праотцев и далекими очагами цивилизации. Но предприимчивость и желание отыскать еще более плодородные области, наряду с искушением, в которое ввергали обширные и незнакомые земли, лежавшие вдоль их западных и северных границ, побуждали многих отважных искателей приключений проникать глубже в леса. Место, куда мы хотим перенести воображение читателя, представляло собой одно из поселений, которое уместно назвать обителью утерянных надежд на пути шествия цивилизации по стране.

Так мало было тогда известно об огромных размерах Американского континента, что, когда лорды Сэй и Сил да Брук23 с немногими сподвижниками получили дарственную на территорию, образующую ныне штат Коннектикут, король Англии поставил свое имя на патенте, сделавшем их владельцами местности, простиравшейся от берегов Атлантики до берегов Южного океана24. Несмотря на явную безнадежность попытки когда-нибудь подчинить, а тем более захватить территорию, подобную этой, эмигранты из первоначальной колонии Массачусетс на протяжении пятнадцати лет со дня, когда они впервые ступили на тот самый хорошо известный утес, были готовы начать этот геркулесов труд. Вскоре возникли форт Сэй-Брук, города Виндзор, Хартфорд и Нью-Хейвен, и с того времени по сию пору родившаяся тогда маленькая община непрерывно, спокойно и благополучно преуспевала в своей жизни, будучи примером порядка и разума, став ульем, из которого рои прилежных, выносливых и просвещенных фермеров распространились по столь обширной площади, что создавалось впечатление, будто они все еще жаждут овладеть огромными пространствами, дарованными им в самом начале.

Среди истово верующих, которых преследования давно погнали в добровольную ссылку в колонии, многочисленнее обычной была доля людей с характером и образованием. Люди отчаянные и жизнерадостные, младшие сыновья, солдаты не при деле и студенты судебных корпораций заранее искали успеха и приключений в южных провинциях, где наличие рабов исключало необходимость трудиться и где война при более смелой и активной политике чаще порождала эпизоды, волнующие кровь и позволяющие проявить способности, лучше всего отвечавшие их привычкам и предпочтениям. Люди более суровые и религиозно настроенные находили прибежище в колониях Новой Англии. Именно туда множество частных джентльменов переправили свои состояния и свои семьи, придав этой части страны облик образованности и более высокого нравственного уровня, которые она достойно поддерживала вплоть до настоящего времени.

Характер гражданских войн в Англии завербовал в ряды военных мужчин с глубоким и искренним чувством благочестия. Некоторые из них отбыли в колонии до того, как смута на их родине достигла своего апогея, а остальные продолжали прибывать в течение всего периода этой смуты до самой Реставрации25, когда толпы тех, кто был настроен враждебно к дому Стюартов26, стали искать безопасность в этих далеких владениях.

Суровый и фанатичный солдат по имени Хиткоут был одним из первых среди себе подобных, отбросивших меч ради орудий ремесла, обеспечивающего успех во вновь осваиваемой местности. Насколько влияние молодой жены могло сказаться на его решении — вопрос неуместный при рассмотрении нашей темы, хотя записки, откуда извлечены вещи, о которых мы намерены рассказать, дают основание подозревать, что, как он полагал, его семейная гармония не будет менее прочной среди дикой природы, нежели среди сотоварищей, с коими он, естественно, общался в силу своих прежних связей.

Подобно ему самому, его супруга родилась в одной из тех семей, которые, беря начало в среде свободных земледельцев времен Эдуардов и Генрихов27, стали владельцами наследственных земельных поместий и благодаря их постепенно возраставшей стоимости поднялись до положения мелких сельских джентльменов. В большинстве других наций Европы они были бы зачислены в класс petite noblesse28. Но семейное счастье капитана Хиткоута было омрачено фатальным ударом с той стороны, откуда обстоятельства не давали ему оснований предполагать опасность.

В тот самый день, когда он высадился в долгожданном убежище, жена сделала его отцом чудесного мальчика — подарок, который она оплатила печальной ценой собственной жизни. Будучи на двадцать лет старше жены, разделившей его судьбу в этих отдаленных местах, отставной солдат всегда считал в совершенном и безусловном порядке вещей, что первым должен будет заплатить долг природе. Поскольку капитан Хиткоут рисовал себе картины будущего достаточно живо и отчетливо, есть основание думать, что он видел его как довольно долгую перспективу спокойного и комфортного наслаждения жизнью. Хотя несчастье добавило серьезности его характеру, и без того более чем сдержанному в силу влияния изощренных сектантских догматов, он не был натурой, которую какие бы то ни было превратности судьбы могли лишить мужества. Он продолжал жить с пользой для себя и не отказываясь от своих привычек, являя пример силы духа на пути мудрости и смелости для ближайших соседей, среди которых жил, но по своему нраву и настроению, омраченным загубленным счастьем, не расположенный занять хотя бы скромное положение в общественных делах, на что по сравнительному благополучию и предыдущим привычкам мог претендовать.

Он дал своему сыну такое воспитание, какое позволили его собственные возможности и условия жизни детской части колонии Массачусетс. А из своего рода обманчивого благочестия, в достоинства которого у нас нет желания вдаваться, он считал, что, кроме того, дал похвальное доказательство собственной безграничной покорности воле Провидения, пожелав прилюдно окрестить сына именем Контент29. Его собственное имя, данное при крещении, было Марк, как и у большинства его предков на протяжении двух или трех веков. Когда суетные мысли чересчур одолевали его, что подчас случается с самыми скромными душами, то слыхивали даже, как он рассказывал о некоем сэре Марке из его семьи, который был конным рыцарем в свите одного из самых воинственных королей его родной страны.

Имеются некоторые основания верить, что великий прародитель зла давно глядел недобрым оком на образцы миролюбия и непреклонной нравственности, которые колонисты Новой Англии насаждали среди остальных христиан. Во всяком случае, откуда ни возьмись, в среде самих эмигрантов возникли разногласия в толковании религиозной доктрины. И вскоре можно было видеть, как люди, вместе покинувшие домашние очаги предков в поисках религиозного мира, обособляли свои судьбы, чтобы каждый мог без помех предаться вере в той форме, какую имел самонадеянность, не меньше, чем безумия, считать необходимой, дабы снискать милость всемогущего и милосердного Отца Вселенной. Если бы наша задача касалась богословия, то здесь можно было бы вставить не без некоторой пользы целую нравственную проповедь насчет тщеславия и в не меньшей степени глупости этих людей.

Когда Марк Хиткоут объявил общине, в которой прожил более двадцати лет, что намеревается вторично воздвигнуть свои алтари среди дикой природы в надежде, что там он и его домашние смогут славить Господа наилучшим, как им кажется, образом, это известие было воспринято с чувством благоговейного страха. Доктрина и религиозное рвение были на время забыты из уважения и привязанности, бессознательно возникших под совместным влиянием непреклонной суровости его облика и неоспоримых добродетелей его образа жизни. Старейшины поселения беседовали с ним откровенно и сочувственно, но голос примирения и духовного единения прозвучал слишком поздно. Он выслушал доводы слуг Божьих, собравшихся из всех прилегающих приходов, с угрюмым уважением и присоединился к молитвам о просветлении и научении, возносившимся по этому случаю, с глубоким почтением, с каким всегда припадал к подножию Всемогущего. Но он делал то и другое с настроением, проникнутым слишком сильной духовной гордыней, чтобы его сердце открылось навстречу этому сочувствию и любви, которые, будучи присущи нашим мягким и снисходительным догматам, должны бы быть заботой тех, кто призывает следовать своим наставлениям. Все, что было пристойно, и все, что было привычно, было сделано. Но намерение упрямого сектанта осталось неизменным. Его окончательное решение достойно того, чтобы привести его здесь.

— Моя юность была растрачена в безбожии и невежестве, — заявил он, — но в свои зрелые годы я познал Господа. Почти сорок лет я не покладая рук искал истину, и все это тяжкое время провел, подливая масло в свои светильники, чтобы не быть захваченным врасплох, подобно глупым девственницам. А теперь, когда я препоясал свои чресла и моя жизнь близка к закату, стану ли я вероотступником и лжесвидетелем Слова? Я многое претерпел, как вы знаете, покинув суетные владения моих отцов и столкнувшись с опасностями океана и суши во имя веры. И чем продолжать владеть наследием предков, я еще раз с радостью посвящу себя голосам дикой природы, досугу, потомству и, если будет на то воля Провидения, самой жизни!

День расставания был днем неподдельной и всеобщей печали. Несмотря на замкнутость старика и почти непреклонную суровость лица, его угрюмая натура нередко источала струйки добросердечия в поступках, не допускавших неверного истолкования. Едва ли нашелся хоть один юноша, делающий первые шаги в кропотливом и неблагодарном труде земледельца в поселении, где он жил, округе, никогда не считавшемся ни доходным, ни плодородным, кто не мог бы припомнить неведомую доброжелательную помощь, исходившую от руки, которая окружающему миру казалась сжатой в кулак во имя осмотрительной и запасливой бережливости. Никто из единоверцев по соседству с ним не вверял своей судьбы узам супружества, не получив от него свидетельства заинтересованности в их земном счастье, что для них означало нечто большее, чем просто слова. В то утро, когда фургоны, громыхая домашней утварью Марка Хиткоута, покинули порог его дома и направились в сторону океана, ни один взрослый человек на много миль от его жилища не захотел лишить себя интересного зрелища. Расставанию, как обычно во всех серьезных случаях, предшествовали гимн и молитва, а затем сурово настроенный искатель приключений расцеловался со своими соседями с выражением, в котором сдержанный внешний вид причудливо боролся с чувствами, не раз угрожавшими прорваться даже сквозь непреодолимые барьеры усвоенной им манеры поведения. Жители каждого придорожного дома вышли на улицу, чтобы получить и вернуть прощальное благословение. Не раз те, кто правил его упряжками, получали приказ остановиться, и всех ближних, обладающих свойственными людям желаниями и ответственностью, призывали вознести молитвы за него, отъезжающего, и за тех, кто остается. Прошения о земных благах были несколько легковесными и торопливыми, зато обращения, касавшиеся умственного и духовного света, были долгими, ревностными и часто повторяемыми. Вот таким характерным образом один из первых эмигрантов в Новый Свет совершил свое второе переселение в край новых физических страданий, лишений и опасностей.

Ни человек, ни имущество не перемещались с места на место в этой стране в середине семнадцатого века с быстротой и удобствами нынешнего времени. Дороги поневоле были малочисленными и короткими, а сообщение по воде — нерегулярным, медленным и далеким от удобства. Поскольку между той частью Массачусетского залива, откуда Марк Хиткоут эмигрировал, и местом близ реки Коннектикут30, куда он намеревался отправиться, лежал широкий лесной массив, он был вынужден избрать второй способ передвижения. Однако прошло немало времени с момента, когда он начал свое короткое путешествие к побережью, и тем часом, когда наконец смог погрузиться на судно. Во время этой задержки он и его домашние пребывали среди благочестиво мыслящих обитателей узкого полуострова, где уже существовал прообраз цветущего поселения и где ныне шпили благородного и живописного города возносятся над многими тысячами крыш.

Сын не покинул колонию и места своей юности с тем же неколебимым послушанием зову долга, как его отец. В недавно основанном городе Бостоне31 жило прекрасное, юное и благородное существо, по возрасту, положению, суждениям, обстоятельствам и, что еще важнее, по сродству душ сходное с ним самим. Облик этой девушки давно слился с теми святыми образами, которые суровое воспитание учило его держать наиболее близко перед зеркалом своих мыслей. Поэтому неудивительно, что юноша приветствовал задержку, отвечавшую его желаниям, и воспользовался ею так, как ему столь естественно подсказывало чистое чувство. Он соединился с благородной Руфью Хардинг всего за неделю до того, как его отец отплыл в свое второе паломничество.

В наше намерение не входит останавливаться на перипетиях путешествия. Хотя гений человека необыкновенного открыл мир, который теперь начинал заселяться цивилизованными людьми, навигация в те дни не блистала достоинствами. Проход среди мелей Нантакета32 бывал, должно быть, сопряжен с настоящей опасностью не менее, чем со страхом. Да и плавание вверх по самому Коннектикуту было подвигом, достойным упоминания. В должное время отважные путники добрались до английского форта Хартфорд, где задержались на целый год, чтобы обрести покой и душевный комфорт. Однако характер доктрины, которой Марк Хиткоут придавал столь большое значение, пробуждал в нем желание еще более удалиться от человеческого жилья. В сопровождении немногих спутников он продолжил исследовательскую экспедицию, и конец лета застал его на этот раз обосновавшимся в поместье, которое он приобрел с помощью обычных простых формальностей, практиковавшихся в колониях, и за пустяковую цену, за которую тогда обширные округа отчуждались как собственность отдельных лиц.

Любовь к вещам, связанным с этой жизнью, если такая любовь действительно существовала, была далеко не преобладающей в чувствах Пуританина. Он был бережлив больше по привычке и из принципа, чем из неподобающей жажды мирского богатства. Поэтому он довольствовался приобретением усадьбы, которая была бы ценна скорее своим качеством и красотой, нежели размерами. Много таких мест предлагалось между поселениями Уэзерсфилд и Хартфорд и той воображаемой линией, что отделяла владения колонии, которую он покинул, от владений той, к которой он присоединился. Он устроил себе местожительство, как это именуется на языке данной страны, близ северной границы колонии. Эту территорию, благодаря затратам, которые можно считать расточительными для данной местности в ту эпоху, наличию остатков вкуса, который даже самоотречение и скромные привычки его позднейшей жизни не вполне подавили, и большой природной красоте сочетания земли, воды и леса, эмигрант ухитрился превратить в желанное жилище не только в качестве убежища от мирских искушений, но и по причине его деревенского очарования.

После этого памятного акта самоотречения минули годы покоя среди своего рода равнодушного благополучия. Слухи из Старого Света достигали ушей хозяев этого отдаленного селения спустя месяцы после того, как события, которых они касались, в других местах бывали уже забыты, а про мятежи и войны в родственных колониях они узнавали с опозданием — лишь через длительные промежутки времени. Между тем границы колониальных хозяйств постепенно расширялись и долины начинали расчищаться все ближе и ближе к их собственной. Преклонный возраст стал уже накладывать кое-какие зримые отпечатки на железный костяк капитана, а свежий цвет молодости и здоровья, с которым его сын вступил в лес, начал уступать смуглому налету от пребывания на воздухе и тяжелого труда. Мы говорим о тяжелом труде, ибо, независимо от привычек и мнений округи, строго осуждавшей праздность, даже среди тех, кого фортуна одарила больше других, ежедневные трудности их положения, охота и долгие и непростые походы в окружающий лес, отваживаться на которые бывал вынужден и сам ветеран, существенно подтверждают смысл слов, использованных нами.

Руфь продолжала расцветать и оставаться полной юных сил, хотя вскоре материнское беспокойство добавилось к прочим причинам ее забот. Тем не менее долгое время не случалось ничего, что возбудило бы чрезмерные сожаления о шаге, предпринятом ими, или вызвало особую тревогу по поводу будущего. Жители пограничной полосы, ибо именно таковыми, по правде говоря, они стали благодаря своему положению на границе, слышали невероятные и ужасные известия о свержении одного короля33, о междуцарствии34, как называют правление, превосходящее обычное по мощи и преуспеванию, и о восстановлении на престоле сына того, кого достаточно странным образом прозвали мучеником35. Всем этим богатым событиям и непривычным превратностям королевских судеб Марк Хиткоут внимал с глубокой и почтительной покорностью воле Того, в чьих глазах короны и скипетры являются просто более дорогими безделушками мира сего. Подобно большинству современников, искавших убежище на западном континенте, его политические суждения хотя и не были в полной мере республиканскими, но склонялись в пользу свободы, в сильной степени противостоявшей доктрине божественных прав монарха, хотя он был слишком далек от бурных страстей, постепенно побуждавших тех, кто был ближе к трону, терять уважение к их святости и запятнать их блеск кровью.

Когда проезжие и участвовавшие в политической борьбе посетители, через долгие промежутки времени навещавшие его селение, говорили о Протекторе36, который так много лет железной рукой правил Англией, в глазах старика загорался проблеск внезапного и особого интереса, а однажды, высказываясь после вечерней молитвы по поводу суетности и превратностей сей жизни, он признался, что необыкновенный человек, по существу, если не формально, занимавший трон Плантагенетов37, был добрым приятелем и нечестивым собутыльником многих часов его молодости. Засим последовала длинная и исполненная благоразумия импровизированная проповедь насчет тщеты обращения чувств на вещи обыденной жизни и высказанная полунамеками, но тем не менее доходчивая похвала более мудрому пути, который вразумил его воздвигнуть свою собственную обитель в этой глуши вместо того, чтобы умерить шансы на вечное блаженство слишком сильным стремлением к обладанию обманчивой суетой мира.

Но даже кроткая и обычно малонаблюдательная Руфь могла уловить огонек в глазах, нахмуренный лоб и румянец на его бледных и изрезанных морщинами щеках, если кровавые конфликты гражданских войн становились темой разговоров старых солдат. Бывали минуты, в которые религиозное смирение и, мы готовы сказать, религиозные заповеди частично предавались забвению, когда он объяснял своему внемлющему сыну и прислушивающемуся внуку, в чем суть наступления либо как правильно и достойно отступать. В такие минуты его все еще сильная рука даже хваталась за клинок, чтобы показать, как им пользоваться, и много долгих зимних вечеров проходило в косвенном обучении искусству, которое столь сильно расходилось с заповедями его божественного Учителя. Однако раскаявшийся солдат никогда не забывал заключить свой урок обычной молитвой о том, чтобы никто из его потомков не отдал жизнь, будучи не готов умереть, исключая справедливую защиту своей веры, своей личности или своих законных прав. Следует добавить, что либеральная система оговоренных случаев освобождения от запретов оставляла достаточно места для хитроумных уловок любого лица, дабы оправдать чрезмерное пристрастие к оружию.

Однако в их глуши и при их мирных нравах представлялось мало возможностей для практического применения теории, которой посвящалось столько уроков. Индейские тревоги, как их именовали, не были редкостью, но до сих пор они вызывали не более чем страх в груди кроткой Руфи и ее юного отпрыска. Правда, они слыхали об убитых путниках и семьях, разлученных путем захвата пленников, но то ли благодаря счастливой судьбе, то ли большей, чем обычно, осторожности поселенцев, обосновавшихся вдоль самой границы, нож и томагавк пока что мало пускались в ход в Коннектикутской колонии. Нависшая и опасная война с голландцами в соседней провинции Новые Нидерланды была предотвращена благодаря дальновидности и сдержанности управляющих новыми поселениями; и хотя воинственный и могущественный туземный вождь держал соседние колонии Массачусетс и Род-Айленд в состоянии постоянной бдительности, по причине, уже упоминавшейся, осознание опасности было сильно ослаблено в сердцах людей, живших в таком отдалении, как те, кто составлял семью нашего эмигранта.

Так спокойно текли годы, меж тем как окружающая дикая природа медленно отступала от жилища Хиткоутов, пока они не оказались обладателями стольких жизненных удобств, сколько могла им дать полная оторванность от остального мира.

С этими предварительными пояснениями мы отсылаем читателя к последующему рассказу, рассчитанному на более продолжительное время, и надеемся на больший интерес к изложению событий легенды, которая может показаться слишком непритязательной для вкуса тех, чье воображение ищет сцен более волнующих или условий жизни менее естественных.

ГЛАВА II

Сэр, по всему тому,

Что знаю я о вас, я вам доверю

Существенную тайну.

«Король Лир»38

В то самое время, когда начинается действие нашего рассказа, подходил к концу чудесный и плодоносный сезон сбора урожая. Сенокос и уборка второстепенных злаков давно завершились, и младший Хиткоут с работниками провел день, лишая роскошную кукурузу верхушек с целью запасти питательные стебли на корм, дав доступ солнцу и воздуху, чтобы дозрело зерно, которое считается едва ли не основной продукцией местности, где он жил. Ветеран Марк разъезжал верхом среди работников во время их дневного труда столько же для того, чтобы порадоваться зрелищу, обещающему изобилие его отарам и стадам, сколько и ради того, чтобы произнести при случае какое-нибудь полезное духовное нравоучение, содержавшее гораздо больше изощренных умствований, нежели практических наставлений. Наемные работники его сына — ибо старый Марк давно уже передал управление поместьем Контенту — были все без исключения молодыми людьми, родившимися в этой стране, где многолетняя привычка и постоянное повторение приучили их сопровождать большинство житейских занятий религиозными упражнениями.

Поэтому они слушали с почтением, и даже самый легкомысленный из них не позволял себе безжалостной улыбки или нетерпеливого взгляда во время этих проповедей, хотя поучения старика были не очень краткими и не слишком оригинальными. Но преданность великому делу их жизни, строгие нравы и неослабное трудолюбие во имя поддержания пламени рвения, зажженного в другом полушарии, чтобы дольше и ярче гореть в этом, сплелись в упомянутой повседневности и в большинстве суждений и радостей этих резонерствующих, пусть и простоватых людей. Тяжелая работа шла веселее под дополнительный аккомпанемент, и сам Контент не без примеси суеверия, похоже, сопутствующего чрезмерному религиозному рвению, поддался мысли, что солнце светит на его работников ярче и что земля дает плодов больше, когда эти святые чувства изливают уста отца, которого он почтительно любил и глубоко уважал.

Но когда солнце, как обычно в это время года для климата Коннектикута, склонилось ярким, ничем не замутненным шаром, к вершинам деревьев, ограничивавших горизонт с запада, старик стал уставать от собственных добрых дел. Поэтому он завершил свою речь полезным напоминанием молодежи доделать работу, прежде чем покинуть поле, и, дав направление лошади, медленно поехал с задумчивым видом в сторону жилья. Можно предположить, что некоторое время мысли Марка были заняты умственными вещами, о коих он только что рассуждал с таким усердием; но когда его лошадка остановилась сама по себе на пересечении небольшой возвышенности с кривой коровьей тропой, по которой он следовал, его ум обратился к более мирским и более осязаемым предметам. Поскольку картина, обратившая его размышления от столь многих отвлеченных теорий к реальностям жизни, была характерна для этой страны и более или менее связана с сюжетом нашей повести, мы постараемся вкратце описать ее.

Небольшой приток Коннектикута разделял панораму на две почти равные части. Плодородные низины, раскинувшиеся по обоим берегам более чем на милю, давно уже были очищены от лесных зарослей и ныне превратились в тихие луга или поля, с которых недавно было убрано зерно и на которых плуг уже оставил приметы свежей вспашки. Вся равнина, постепенно поднимавшаяся от речушки к лесу, была поделена на огороженные участки бесчисленными заборами, сделанными в грубой, но прочной манере этой страны. Изгороди, при сооружении которых мало считались с бережливым отношением к дереву, шли зигзагообразными рядами, подобно апрошам39, возводимым осаждающими при осторожном продвижении к вражеской крепости, впритык друг к другу, пока не образовывали преграды высотой в семь-восемь футов40 для защиты от вторжения непослушного скота. В одном месте большая квадратная прогалина врезалась в лес, и хотя бесчисленные пни чернели на ее поверхности, как, по правде говоря, и на многих полях равнины, яркие зеленые злаки буйно и обильно прорастали из богатой и девственной почвы.

Высоко со стороны прилегающего холма, который мог бы сойти и за небольшую скалистую гору, произошло схожее вторжение в царство деревьев, но то ли каприз, то ли расчет побудили покинуть расчищенное место после того, как оно плохо вознаградило тяжкий труд по рубке леса ради разового урожая. На этом месте можно было видеть беспорядочно разбросанные окольцованные и потому мертвые деревья, груды бревен, черные и обугленные пни, уродовавшие красоту поля, которое в противном случае изумляло бы своим расположением глубоко в лесу.

Большая часть площади этой вырубки ныне тоже была скрыта кустарником, что называется второй порослью, хотя здесь и там проглядывали участки, где пышный белый клевер, естественный для этой страны, захватил огороженное пастбище для скота. Глаза Марка изучающе обратились на эту вырубку, отстоявшую, если провести прямую линию по воздуху, на полмили от места, где остановилась его лошадь, ибо звуки дюжины разнотонных коровьих колокольчиков доносились в тихом вечернем воздухе до его ушей из чащи кустарника.

Однако несомненные свидетельства цивилизации на природной возвышенности и вокруг нее возникли на самом берегу потока так стремительно, что придали местности облик дела рук человеческих. Существовали ли эти взгорья некогда на лице земли повсеместно, исчезнув задолго до вспашки и возделывания, мы гадать не станем. Но у нас есть основание полагать, что они гораздо чаще встречаются в определенных частях нашей страны, чем в любой другой, хорошо знакомой обычным путешественникам, если только речь не идет о какой-нибудь долине Швейцарии. Опытный ветеран выбрал вершину этого плоского конуса, чтобы устроить тот род военной обороны, который делали целесообразным и привычным ситуация в стране и характер противника, коего надлежало остерегаться.

Дом был деревянный, из обычного сруба, обшитый дранкой. Он был длинный, низкий и неправильной формы, свидетельствуя, что воздвигался в разное время по мере того, как нужды растущей семьи требовали дополнительного обустройства. Стоял он на краю естественного склона и на той стороне холма, где его подножие омывала речушка. Грубо сколоченная терраса тянулась вдоль всего фасада, нависая над потоком. Несколько больших неуклюжих и топорно сработанных дымовых труб торчали в разных местах кровли — еще одно доказательство, что при обустройстве строений скорее руководствовались соображениями удобства, нежели вкуса. На вершине холма находились также два или три отдельно стоящих конторских помещения, расположенных поблизости от жилого дома и в местах, наиболее подходящих для пользования ими. Человек посторонний мог бы заметить, что своим расположением они образуют по всей своей длине разносторонний квадрат, внутри свободный от застройки.

Несмотря на большую протяженность основного здания и наличие менее крупных и отдельно стоящих построек, желаемого расположения не получилось бы, если бы не два ряда грубых сооружений из бревен, с которых даже не содрали кору, призванных восполнить недостающие звенья. Эти первобытные постройки использовались под разнообразную домашнюю рухлядь, а также припасы. Они, кроме того, служили многочисленными жилыми комнатами для наемных работников и низшего персонала фермы. Несколько крепких и высоких ворот из теса соединили первоначально разъединенные части застройки, образовав множество преград для доступа во внутренний двор.

Но здание, всего более бросавшееся в глаза своим расположением, как и особенностями архитектуры, стояло на низком искусственном холме в центре четырехугольника. Оно было высоким, шестиугольным по форме и увенчано остроконечной кровлей, с гребня которой вздымался торчащий флагшток. Фундамент был из камня, но на высоте человеческого роста торцы были сделаны из массивных обтесанных бревен, прочно скрепленных хитроумным соединением их концов, а также перпендикулярными опорами, глубоко вколоченными в их бока. В этой цитадели, или блокгаузе, как ее именовали на техническом языке, имелись два неодинаковых ряда длинных узких бойниц, но не было обычных окон. Однако лучи заходящего солнца бросали блики на два-три небольших застекленных отверстия в крыше, свидетельствовавших, что верх здания иногда использовали для иных целей, нежели оборона.

Примерно на полпути вверх по сторонам возвышенности, на которой стояло здание, располагался сплошной ряд высоких частоколов, сделанных из стволов молодых деревьев, прочно скрепленных скобами и горизонтальными деревянными связями, причем было видно, что за их состоянием ревностно следили. В целом эта пограничная крепость выглядела опрятной и уютной, а учитывая, что использование артиллерии было неизвестно в этих лесах, — предназначенной для оборонительных целей.

На незначительном расстоянии от подошвы холма стояли хлева и конюшни. Их окружало большое число неказистых, но теплых сараев, в которых обычно укрывали овец и рогатый скот от суровых зимних бурь этого климата. Луга непосредственно вокруг наружных строений имели более ровный и богатый травяной покров, чем более отдаленные, а изгороди были гораздо мастеровитее и, вероятно, прочнее, хотя вряд ли практичнее. Обширный плодовый сад лет десяти — пятнадцати также значительно способствовал ухоженному виду, благодаря которому улыбчивая долина составляла такой сильный и приятный контраст окружавшим ее бесконечным и почти не обжитым лесам.

О нескончаемом лесе нет надобности говорить. За единственным исключением гористого склона и разбросанных здесь и там полос сжатого хлеба, вдоль которых стволы были вывернуты корнями вверх яростными порывами ветра, порой в одну минуту сметающими целые акры41 деревьев, в обширной панораме этой спокойной сельской картины взгляду не на чем было остановиться, кроме безграничного лабиринта дикой природы. Изломанная поверхность местности, однако, ограничивала обзор не очень большим расстоянием, хотя искусство человека вряд ли могло изобрести краски такие же живые или такие же жизнерадостные, как те, что дарили блестящие оттенки листвы. Острые хваткие заморозки, знакомые на исходе осени жителям Новой Англии, уже затронули широкие бахромчатые листья кленов, и внезапный и таинственный процесс не обошел все другие виды лесной растительности, производя тот магический эффект, который нельзя увидеть нигде за исключением областей, где природа так щедра и пышна летом и так непредсказуема и сурова при смене времен года.

Старый Марк Хиткоут обозревал эту картину благоденствия и покоя острым взглядом по-зимнему рассудительного человека. Меланхолические звуки разнотонных колокольцев, глухо и жалобно звеневших под сводами деревьев, давали основание думать, что семейные стада охотно возвращаются с безграничных лесных пастбищ. Его внук, ладный живой мальчик лет четырнадцати, шагал по полям в его сторону. Подросток гнал перед собой небольшую отару, которую домашние потребности вынуждали семью держать, невзирая на многочисленные случаи потерь и обременительную трату времени и забот, ибо только то и другое могло уберечь овец от хищных зверей. Возле заброшенной вырубки со стороны холма вышел придурковатый парень-прислужник, которого старик из милосердия приютил среди домашней обслуги. Он шагал, издавая крики и гоня впереди себя табунок жеребят, таких же лохматых, таких же своенравных и почти таких же диковатых, как он сам.

— Ну что, убогий? — сказал Пуританин, сурово глядя на обоих парней, когда те приблизились со своими подопечными с разных сторон и почти одновременно. — Ну что, сэр? Сумеешь впустить скотину в эти ворота, если разумный человек не присмотрит за тобой? Делай, как будто так оно и есть; это верный и полезный совет, о котором человек ученый и простак, слабый и крепкий умом должны одинаково помнить в своих мыслях и в своих поступках. Вообще-то я не знаю, способен ли загнанный жеребенок стать более благородным и полезным животным в свои лучшие годы, чем тот, кого холят и берегут.

— Не иначе как дьявол вселился во всю отару и во всех жеребят тоже, — угрюмо возразил парень. — Я ругал их и говорил с ними, как будто они мои родичи, и все-таки ни доброе слово, ни непотребные речи не заставили их послушаться совета. Что-то пугает их в лесу в этот раз на заходе солнца, хозяин. Иначе жеребятам, которых я летом перегонял через лес, не годится так скверно обходиться с тем, кого им следовало бы признавать за своего друга.

— Ты сосчитал овец, Марк? — продолжал дед, повернувшись к внуку с менее суровым, но таким же властным выражением. — Твоя мать нуждается в каждом клочке шерсти, чтобы тебе и тебе подобным было чем прикрыться; ты же знаешь, дитя мое, что овец мало, а наши зимы скучны и холодны.

— Ткацкий станок моей матери никогда не останется без дела из-за моей беспечности, — самоуверенно отозвался мальчик, — но считай как угодно, а нельзя получить тридцать семь настригов, если овец всего тридцать шесть. Я потратил целый час в зарослях вереска и в кустах среди завалов на холме, разыскивая потерявшегося барана, и тем не менее — ни клочка шерсти, ни копыта, ни шкуры, ни рога, чтобы понять, что приключилось со скотиной.

— Ты потерял барана! Эта беспечность огорчит твою мать!

— Дедушка, я не зевал. Со времени последней охоты отару разрешили пасти в лесу, потому что за всю неделю никто не видел ни волка, ни медведя, хотя вся округа была настороже — от большой реки до других поселений колонии. Самым большим четвероногим, потерявшим шкуру во время облавы, был отощавший олень, а самая упорная битва разгорелась между вот этим диким Уитталом Рингом и сурком, который держал его на расстоянии вытянутой руки добрую часть второй половины дня.

— Может, то, что ты рассказываешь, — правда, но это не поможет найти то, что потеряно, и не пополнит численность скота твоей матери. Ты как следует осмотрел пустошь? Не так давно я видел, как скотина щипала траву в той стороне. Что ты вертишь в своих пальцах так бесполезно и бессмысленно, Уиттал?

— То, из чего сделали бы зимнее одеяло, будь этого достаточно! Шерсть! Притом шерсть, добытая из бедра старого барана по прозвищу Прямые Рога. Я еще забыл про ногу, которая дает самый длинный и грубый волос при стрижке.

— Это и вправду похоже на клок шерсти животного, которого недостает! — воскликнул второй мальчик. — Нет другой твари в отаре с такой жесткой и лохматой шерстью. Где ты нашел этот клок, Уиттал Ринг?

— Он рос на ветке с колючками. Странно видеть этот фрукт там, где должны бы созревать молодые сливы!

— Ладно, ладно, — прервал старик. — Ты зря и неразумно тратишь время на досужую болтовню. Иди, собирай свою отару, Марк. И ты, убогий, делай свое дело не с таким шумом, как имеешь обыкновение. Мы должны помнить, что голос дан человеку, во-первых, чтобы он мог вознести молитву благодарения и просить милости Господней, а во-вторых, чтобы поведать о благодати, которая дарована ему и которую его прямой долг попытаться разделить с другими. И еще, в-третьих, чтобы заявлять о своих естественных нуждах и склонностях.

С этим увещеванием, возможно, проистекавшим из тайного осознания Пуританином того, что он позволил мимолетному облаку эгоизма затемнить сияние его веры, собеседники расстались. Внук и работник направились к отаре и табуну, а старый Марк медленно продолжил свой путь к дому. Час наступления темноты был достаточно близок, и благоразумие требовало сделать приготовления, о которых мы упоминали. Впрочем, не было никакой необходимости особо поспешного возвращения ветерана в убежище для защиты его уютного и надежного жилища. Поэтому он не спеша продвигался вдоль тропы, иногда останавливаясь взглянуть на зрелище молодых злаков, которые начинали прорастать в ожидании наступающего года, и время от времени оглядывая окаймляющую линию горизонта, подобно человеку, имеющему привычку к чрезмерной и неослабной опеке.

Одна из этих многочисленных задержек обещала стать гораздо более долгой, чем обычно. Вместо того чтобы остановить свой сведущий глаз на посевах, старик, словно зачарованный, вперил взгляд в какой-то отдаленный и темный предмет. Казалось, сомнение и неуверенность на долгие минуты смешались в его взоре. Но затем всякое колебание явно покинуло его, ибо губы старика разомкнулись, и он проговорил вслух, вероятно неосознанно обращаясь к самому себе:

— Это не обман зрения, а живое и осязаемое создание Божье. Много дней прошло с тех пор, как такое видели в этой долине. Но либо мои глаза решительно обманывают меня, либо там едет человек, готовый просить гостеприимства, а может быть, христианского и братского приобщения к вере.

Зрение пожилого эмигранта не обмануло его. Человек, выглядевший путником, утомленным и измотанным долгой дорогой, действительно выехал из лесу в том месте, где тропа, которую легче было заметить по зарубкам на деревьях, стоявших вдоль пути, чем по каким-то приметам на земле, вела к расчищенному участку. Продвижение незнакомца сперва было таким медленным, что внушало мысль о чрезмерной и непонятной осторожности. Дорога, по которой он, должно быть, ехал вслепую, не только далекая, но и трудная, либо ночь, определенно заставшая его в лесу, вели к одному из дальних поселений, расположенных близ плодородных берегов Коннектикута. Мало кто следовал вдоль его извилистого русла, кроме тех, у кого были неотложные дела или нерядовая встреча на почве религиозной дружбы с владельцами долины Виш-Тон-Виш, как, в память о первой птице, увиденной эмигрантами42, была названа долина Хиткоутов.

Когда всадник стал хорошо виден, всякое сомнение или подозрение, которое путник мог вначале пробудить, исчезли. Он смело и уверенно продвигался вперед, пока не натянул поводья, чему бедное и утомленное животное охотно повиновалось, в нескольких футах от хозяина долины, чьи глаза не переставали следить за незнакомцем с той минуты, как тот впервые появился в поле зрения. Прежде чем заговорить, незнакомец, голова которого выдавала седину, по-видимому, столько же от невзгод, сколько от прожитых лет, человек, чей немалый вес за долгую поездку представлял бы мучительное бремя даже для более выносливого коня, нежели неказистая провинциальная лошаденка, на которой он ехал, спешился и набросил отпущенные поводья на поникшую шею животного. Последнее без минуты промедления и с жадностью, доказывавшей долгое воздержание, воспользовалось свободой, чтобы приняться за траву там, где стояло.

— Я не ошибусь, предположив, что наконец-то добрался до долины Виш-Тон-Виш, — сказал гость, касаясь замусоленной фетровой шляпы с опущенными полями, более чем наполовину скрывавшей его лицо. Вопрос был задан на английском, который свидетельствовал скорее о родстве с теми, кто проживал в средних графствах старой родины, а не с той интонацией, какую все еще можно проследить как в западных частях Англии, так и в восточных штатах Союза. Несмотря на чистоту выговора, речь незнакомца с очевидностью выдавала суровую манеру религиозных фанатиков эпохи. Он прибегал к тому размеренному и методичному тону, который почему-то считался доказательством полного отсутствия вычурности в языке.

— Ты достиг жилища того, кого ищешь, того, кто является смиренным временным обитателем в мире дикой природы и скромным служителем в отдаленном храме.

— Так это Марк Хиткоут! — произнес незнакомец, заинтересованно и пристально разглядывая его с пытливой подозрительностью.

— Таково мое имя. Надлежащая вера в Того, кто отлично знает, как превратить дикую глушь в приют для людей, и немалые страдания сделали меня хозяином всего, что ты видишь. Явился ли ты провести здесь ночь, неделю, месяц или еще более долгое время как брат по радению и, не сомневаюсь, как тот, кто ратует за правое дело, я говорю тебе: «Добро пожаловать!»

Незнакомец поблагодарил хозяина медленным наклоном головы, но все еще слишком серьезный и изучающий взгляд, хотя и более признательный, не позволил ему дать словесный ответ. С другой стороны, хотя старик внимательно разглядывал широкополую и потрепанную шляпу, грубый и довольно поношенный камзол, тяжелые сапоги, короче — весь наряд своего гостя, в котором не было заметно какого-либо суетного подлаживания под пустую моду, достойного осуждения, было очевидно, что личные воспоминания не оказали никакого влияния на его пробудившееся гостеприимство.

— Ты удачно добрался, — продолжал Пуританин. — Застань тебя ночь в лесу — и, если только ты не владеешь сноровкой молодых жителей наших лесов, голод, холод и постель без ужина под кустом дали бы тебе повод думать о теле больше, чем это подобает.

Незнакомец, вполне возможно, знавал некоторые затруднения такого рода, ибо беглый и невольный взгляд, брошенный им на свою испачканную одежду, выдавал близкое знакомство с лишениями, на которые намекнул его хозяин. Поскольку, однако, ни один из собеседников не казался расположенным и далее тратить время на столь несущественные материи, путник взял в руку поводья своей лошади и, подчиняясь приглашению владельца жилища, направился вслед за ним к укреплению на природном холме.

Обязанность снабдить подстилкой и задать корм изнуренному животному была выполнена Уитталом Рингом под наблюдением, а иногда и по указанию владельца первого и хозяина второго, причем оба проявляли добрую и похвальную заботу об удобствах для верной лошаденки, которая явно много и долго страдала, служа своему хозяину. Когда эта обязанность была исполнена, старик и его неизвестный гость вместе вошли в дом. Искреннее и безыскусное гостеприимство в местности, подобной этой, не допускало, привечая человека белой крови, проявления подозрительности или нерешительности, особенно если этот человек говорил на языке острова, который первым стал рассылать свои толпы, чтобы покорить и завладеть обширными частями континента, делящего земной шар почти пополам.

ГЛАВА III

Это более чем странно: ваш отец захвачен страстью, которая оказывает на него сильное действие.

«Буря»

За несколько часов в занятиях членов нашей простой и отрезанной от мира семьи произошли большие перемены. Коровы отдали свою вечернюю дань, волов освободили от ярма и надежно укрыли под навесом, а овец заперли в загонах, обезопасив от нападения рыщущего в поисках добычи волка. Словом, позаботились, чтобы все живое было сосредоточено внутри специальных безопасных и удобных укрытий. Но в то время как все эти меры предосторожности были приняты в отношении живого инвентаря, полнейшее безразличие царило по отношению к движимому имуществу другого рода, которое где угодно охраняли бы, по крайней мере, с равным усердием. Домашние изделия, вытканные Руфью, лежали на площадке для отбеливания, чтобы они впитали ночную росу, а плуги, бороны, телеги, седла и прочие подобные изделия были брошены в таком состоянии, которое свидетельствовало: мужские руки здесь имели столь многочисленные и столь спешные обязанности, что не стоило тратить усилия там, где это не считалось абсолютно необходимым. Сам Контент последним покинул поля и наружные постройки. Добравшись до задних ворот частокола, он остановился и окликнул тех, кто находился наверху, желая узнать, не задержался ли кто-нибудь с наружной стороны деревянных заграждений. Получив отрицательный ответ, он вошел и закрыл небольшие, но тяжелые ворота, собственноручно и тщательно задвинув перекладину, наложив засов и навесив замок. Поскольку это была не более чем необходимая предосторожность на ночь, то домашние работы не прерывались. Насущная трапеза быстро закончилась, и как подходящее занятие, завершающее полный трудов и достойно проведенный день, последовал общий разговор за легкой работой, присущий долгим вечерам осени и зимы в пограничных семьях.

Несмотря на совершенную простоту мнений и обычаев колонистов в ту эпоху и большое сходство условий быта общин вроде той, о которой мы пишем, индивидуальные суждения и склонности придавали некоторое естественное своеобразие заурядной беседе членов семейства Хиткоута. В огромном очаге помещения, служившего чем-то вроде верхней кухни, сверкал яркий и веселый огонь, делавший свечи или факелы ненужными. Вокруг него сидело шесть или семь закаленных и атлетически сложенных мужчин, одни из которых грубыми инструментами аккуратно обрабатывали ярмо для волов, а другие зачищали топорища или выделывали из березовых заготовок самодельные, но удобные метлы. Застенчиво отводящая взгляд молодая женщина непрерывно вертела большое ткацкое колесо, а одна или две другие энергично сновали из комнаты в комнату с подчеркнутым трудолюбием служанок, занятых заботами по дому. Из этого помещения дверь вела во внутренние более благоустроенные комнаты. Здесь огонь был поменьше, но такой же веселый, а пол недавно подмели, тогда как пол кухни только что посыпали речным песком; сальные свечи стояли на столе вишневого дерева из соседнего леса; стены были обиты панелями из местного черного дуба, кое-какие изделия очень давней моды, орнаментированные искусно и богато, свидетельствовали, что их привезли из-за океана. Поверх обшивки стен были развешаны геральдические эмблемы Хиткоутов и Хардингов, затейливо и трудолюбиво вытканные на станке.

Главные лица семьи сидели вокруг очага, а задержавшийся в другой комнате из большего, чем обычно, любопытства пристраивался возле них, причем разница в старшинстве или, скорее, в положении, выражалась с его стороны особой заботой о том, чтобы ни одна стружка не замусорила дубовый, без единого пятнышка пол.

До этой вечерней минуты долг гостеприимства и соблюдение предписаний религии мешали семейному разговору. Но обязанности хозяйки дома теперь, с наступлением ночи, были завершены, все служанки вернулись к своим прялкам, и, поскольку хлопоты, связанные с требовавшими большего прилежания и трудолюбия домашними делами, закончились, холодное и сдержанное молчание, до сих пор нарушавшееся только редкими и краткими репликами из вежливости или каким-нибудь здравым намеком на незавидную участь и испытания, выпадающие на долю человека, казалось, располагало к беседе более общего характера.

— Ты пришел на мою вырубку по южной тропе, — начал Марк Хиткоут, достаточно любезно обращаясь к своему гостю, — и, наверное, принес городские вести на берега реки. Сделано ли членами Королевского совета на родине что-нибудь такое, что непосредственно касается благополучия этой колонии?

— Ты хочешь, чтобы я сказал, услышал ли тот, кто сидит ныне на троне Англии43, петиции своих подданных из этой провинции и гарантировал ли он им защиту от злоупотреблений, которые могли бы легко проистечь в силу его собственной воли, по вине плохих советчиков или из-за насилия и несправедливости его наследников?

— Воздадим кесарю кесарево и поговорим уважительно о людях, облеченных властью. Я был бы рад узнать, добился ли наш посланец, чтобы его выслушали те, кто дает советы государю, и получил ли он то, чего добивался?