Помоги проекту - поделись книгой:
Здесь, не вдаваясь в такой анализ, мы просто напомним, что уже в 1931 году бурный многодневный митинг (18–26 апреля) — «общенациональный сход абхазского народа» в селе Дурипш протестовал против преобразования Абхазской республики в автономную, и весьма печальной была дальнейшая судьба многих ораторов, давших волю своим мыслям и настроениям на этом сходе.
Впоследствии, уже после смерти Сталина, едва ли не через каждые 10 лет «абхазский вопрос» поднимался с какой-то удивительной регулярностью, позволяющей предположить, что было в этом нечто планово-организованное. То ли предполагалось, что через каждое десятилетие надо немного «выпустить пар», позволив абхазским «антиавтономистам» сделать очередное заявление по поводу неправедного включения Абхазской ССР в состав Грузинской ССР; то ли время от времени нужен был пример для наглядного урока и повод для очередной кампании по борьбе с национализмом (заодно и с грузинским, и с абхазским) и «усилению идеологической работы по интернациональному воспитанию трудящихся»; то ли в самом деле переливались через край национальные страсти, и по зову сердца сочинялись коллективные письма в «инстанции» (а адреса были известны: очередной съезд КПСС, Верховный Совет СССР да «лично» товарищу Хрущеву, товарищу Брежневу и так далее всем последующим), — но так или иначе и в 1957-м, и в 1967-м, и в 1978-м, и, наконец, в 1988-м (когда составлялось «Абхазское письмо», послужившее детонатором первых трагических событий 1989 года) «абхазский вопрос» поднимался.
Любые изменения в высших эшелонах власти, любой поворот во внутренней политике служили стимулом для постановки этого вопроса. Как видно из приведенной выше хронологической цепочки, будировался «абхазский вопрос» — непосредственно после XX съезда КПСС, затем — после устранения Н.С. Хрущева, затем — в связи с принятием новой Конституции СССР и, естественно, в разгар «перестройки». За акциями, протекавшими, как правило, в довольно спокойных формах (коллективные письма, отдельные публичные выступления, небольшие тусовки, — до крупных демонстраций дело не доходило), стояли довольно узкие круги непосредственно заинтересованных в «повышении республиканского статуса» функционеров, которым в большей или меньшей степени удавалось зажечь этой идеей молодежь или романтически настроенную абхазскую интеллигенцию. Основное население республики, которое было принято называть «трудящейся массой», в этих деловых играх участия не принимало. Никаких радикальных последствий данные выступления за собой не влекли, государственное устройство СССР до поры до времени оставалось нерушимым, но и бесследно все это не проходило.
Поддерживалось постоянное напряжение абхазо-грузинских отношений (нетрудно понять, кому оно в конечном итоге было выгодно), создавалась возможность для постоянного легкого шантажа — на высшем уровне — грузинского руководства (что-то вроде элементарного: «Будете себя плохо вести — накажем, отнимем Абхазию»), заодно выявлялись подозрительные смутьяны-националисты в абхазской среде («подписанты» по советской традиции всегда страдали) — шла фильтрация «ненадежных элементов» в республике, да и каждая встряска и перестановка кадров, каждое постановление бюро обкома или ЦК КПГ, обычно следующие за очередной попыткой пересмотреть статус автономии, сулили прагматические выгоды тем, кто стоял за кулисами этих событий.
При этом ситуация в Абхазии менялась, и было в этих изменениях и то, что не могло не радовать, и то, что не могло не вселять новой тревоги. С одной стороны, у черствой, ленивой, жестокой и равнодушной к подлинным интересам абхазского народа власти постепенно, по мере ее старения и деградации, удавалось вырвать больше прав, гарантий, больше возможностей для развития абхазской культуры, и автономная республика 1950-х, 1960-х, 1970-х, а тем более 1980-х годов уже вовсе не походила на ту раздавленную террором, безмолвную, лишенную национальной интеллигенции, родного языка, униженную Абхазию, какой она была, скажем, в 1936–1938-м или в 1944–1949-м годах. Сухумский государственный университет был генератором живой научной мысли, в научно-исследовательских институтах республики складывались сильные школы технических и гуманитарных исследований, в союзах писателей, художников, журналистов, архитекторов достойно была представлена творческая интеллигенция, причем во всех этих сферах самую активную роль играли именно абхазские «национальные кадры». Не хотелось бы сбиваться на тон официально-праздничного отчета или рекламно-пропагандистского проспекта «по Советской Абхазии», но ведь все это соответствовало действительности: и Абхазский театр с богатым репертуаром в Сухуми, и талантливые коллективы художественной самодеятельности, и Дни абхазской культуры в Грузии (10–13 апреля 1980 г.), и национальная печать, и самостоятельное телевидение и радиовещание, не контролируемое ни Москвой, ни Тбилиси; и четыре журнала, издаваемые в автономной республике, и самое высокое количество книг на родном языке, приходящееся на «душу населения» (подсчитано, что по числу наименований: 4,3 книжных издания на каждые 10 тысяч человек, — Абхазия в 1988 году занимала первое место в СССР; эстонское и латышское книгоиздание обгоняло ее по тиражам, но не по наименованиям). С 1980-х годов в школах автономной республики преподавали и абхазский язык, и специальный курс «История Абхазии».
В то же время ситуация менялась и в другую, отнюдь не радостную, сторону. Если в сталинские времена искусственно создавались преимущества и привилегии (в кадровой, социальной политике, при приеме в вузы, при выдвижении на руководящие, престижные должности) для грузин, то после 1956 года обстановка не улучшилась в направлении подлинной демократизации и справедливости, а опрокинулась в другую крайность, и уже этнические абхазы стали вытеснять грузин, русских и представителей других национальностей, формируя правящую и представительную элиту на уровне родовых, семейных, «кровных» связей. Национальный аргумент при этом все чаще использовался для реализации карьерных устремлений.
Выступая на одном из последних пленумов ЦК КПСС (в сентябре 1989 г.) Первый секретарь ЦК Компартии Грузии Г.Т. Гумбаридзе подчеркивал: «Разве не о многом говорит тот факт, что в настоящее время в многонациональной Абхазии, где абхазцы составляют немногим более 17 процентов, национальные абхазские кадры занимают до 40 процентов в местных выборных органах и свыше половины руководящих политических и хозяйственных постов».
В Абхазском Институте языка, литературы и истории им. Д. Гулиа, который (особенно после избрания его директором в 1988 г. Владислава Ардзинбы) стал главным рассадником теорий «Абхазия — для абхазов», «Абхазия — не Грузия» и идеологическим штабом абхазского сепаратизма, 75 % научных сотрудников составляли абхазы по национальности.
Вытеснение грузинских специалистов из многих учреждений и, прежде всего, с руководящих постов стало едва ли не нормой политической жизни Абхазской ССР к концу 1980-х годов. Так, например, активисты абхазского национального движения развернули кампанию травли, требуя отставки первого и второго секретарей горкома КПГ в Гагре (В.Д. Пилия и Т.В. Надарейшвили) по национальному признаку.
Не закрывая глаза на все эти реальные противоречия, все же мы можем, как основной вывод из обзора исторического прошлого, из анализа этнополитической ситуации, сложившейся в Абхазии к концу 1980-х годов, сделать следующее заключение. Не было здесь ни одной проблемы, которую нельзя было бы решить без применения силы, без военной развязки. Не было здесь объективных причин для сталкивания двух народов в вооруженном конфликте, в гражданской войне. Не было здесь — в государственном устройстве Грузии, в автономии Абхазии, такого перекоса, который нужно было бы непременно радикально исправить, перекроив границы Грузинской республики и разорвав исторически сложившиеся в этом регионе гео- и этнополитические связи.
В то же время реальная сложность ситуации, включающая и социальную напряженность, и далекие от идеала и совершенства принципы государственных образований и многоступенчатых связей между автономной, союзной республикой, «Центром», и общий низкий уровень неразвитой политической культуры в стране, и этнопсихологические факторы, оставшиеся в народной памяти шрамы, создавала здесь благоприятную почву для искусственного формирования и стремительного наращивания возможного конфликта. Нужно было только, чтобы появились силы, в этом заинтересованные, чтобы настал их час.
Выступления более или менее последовательных грузинских радикалов, предлагающих упразднить все автономии, выдвигавших категорические требования всеобщего и немедленного перехода на грузинский язык, предлагающих народам-пришельцам покинуть древнюю грузинскую землю, заявляющих об особой миссии христианской Грузии в качестве форпоста европейской цивилизации на якобы враждебном этой цивилизации мусульманском Востоке и т. п., действительно имели место, действительно настораживали забвением и игнорированием важнейших гуманистических принципов толерантности, действительно пугали и возмущали негрузинское и нехристианское население республики, облегчая коммунистическим провокаторам дело формирования антигрузинской «интернациональной» коалиции, в которой абхазам с самого начала предназначалась ударная роль с учетом их «кавказского темперамента», исторического права на родную землю, принадлежности к исламу, сильных этнокультурных отличий от грузин, давних трений и противоречий на социально-демографической и административно-политической почве.
Грузинская печать, грузинские средства массовой информации, грузинская журналистская и околонаучная этнологическая и политологическая мысль, безусловно, несут определенную долю ответственности за обострение межнациональной напряженности, за распространение в менталитете национальных меньшинств (у осетин, абхазов, русских, армян, азербайджанцев, проживающих в Грузии, и у других народов) страха перед великогрузинским шовинизмом.
Делать вид, будто никаких оснований для этого нет и не было, по меньшей мере некорректно. На весь мир стали известны откровения фашиствующего автора, опубликовавшего в грузинской газете «Коммунисти» 21 ноября 1988 года следующее заявление: «Для сбалансированного размножения отдельных наций, проживающих в Грузии, придерживаться предельного уровня их простого воспроизводства (2 детей). Желающим расширенного воспроизводства предоставить право выехать на место жительства за пределы республики».
К сожалению, нет недостатка в грузинской прессе и литературе и в примерах пренебрежительного отношения к абхазам, осетинам, туркам-месхетинцам. Обычным делом становится публикация невежественных, научно не обоснованных, совершенно фантастических версий, согласно которым, к примеру, абхазы (или часть абхазов) «пришли» в Грузию откуда-то чуть ли не из Центральной Азии или с Северного Кавказа.
Выдвигаются совершенно произвольные гипотезы по поводу того, как и почему создавались Абхазская, Аджарская, Южно-Осетинская автономии в Грузии: мол, большевики (или лично Сталин) «дали» эти автономии в награду абхазским и осетинским боевикам-революционерам за помощь в аннексии Грузии; поэтому все автономии надо упразднить и в дальнейшем проводить такую демографическую политику, чтобы грузинское население во всех регионах составляло устойчивое большинство.
Суть вопроса, однако, не в том, чтобы констатировать (или, напротив, отрицать, что было бы неблагодарным и бесполезным занятием) факты националистических, в частности, антиабхазских, антиавтономистских высказываний и настроений в грузинской печати и разного рода политических декларациях. Организаторы абхазской войны, соучастники этой политической провокации, сторонники Ардзинбы, отвечающие за идеологическое обеспечение июльско-августовской авантюры 1992 года, размахивают цитатами (иногда искаженными, усеченными, но пусть даже абсолютно точными) подобных заявлений «грузинской стороны», пугая ими своих соотечественников и используя их для обоснования своей правоты. Но дело в том, что именно такое использование совершенно неправомерно. Это примерно все равно, что оправдать (допустим на минуту такую страшную фантастическую картину) какой-нибудь упредительный военный удар, нанесенный по России Соединенными Штатами Америки (или Израилем? Или Германией?) на том основании, что российская печать определенного сорта (газета «День» и ей подобные) полна разного рода антиамериканских, антисемитских и тому подобных мерзостей.
Политику Грузии по отношению к народам Грузии, к автономиям в составе Грузии нельзя ни рассматривать, ни оценивать на основе отдельных выступлений (к тому же, возможно, провокационных, как в той же газете «Коммуниста» 1988 года; возможно, искаженных при переводе или цитировании), даже если за этими частными и субъективными выступлениями ощутим определенный пласт грузинского национального менталитета, развращенного шовинизмом и эгоизмом.
Те, кто готовил абхазскую войну и кто вел ее, не желая уступить «противнику» ни пяди абхазской земли, ловко спекулировали как на национальных чувствах абхазов, стремящихся к утверждению собственного достоинства, собственного права на эту землю (отсюда и в абхазской историографии и публицистике порою фантастические версии, развивающие концепции не только автохтонности абхазского этноса, но и тысячелетнего — даже многотысячелетнего абхазского царства на этой земле, преобладания абхазской культуры над грузинской и т. п.), так и на просчетах, заблуждениях грузинских авторов, проявлявших поразительную глухоту и к боли, и к надеждам, и к интересам «других» народов Грузии. Любой призыв к «деарменизации», «детуркизации» грузинской земли, к упразднению всех автономий, к «государственному регулированию рождаемости негрузинского населения», к изгнанию всех осетин в Осетию, русских — в Россию и т. п. (а такие призывы звучали и на митингах, и в грузинской печати) был буквально манной небесной, драгоценным подарком для тех реакционных сил, которые были заинтересованы в том, чтобы уничтожить демократическое движение в Грузии, предотвратить ее «выход из СССР», а позднее — развязать войну против независимой Грузии, и подталкивали к этой войне народы бывших «советских социалистических» автономий, запугивая их угрозой беспощадного грузинского национализма.
А дальше была война, и может быть, еще не пришло время для создания ее полной истории, ибо нет пока у этой войны конца. О войне будут написаны другие книги: о боевых действиях, о клубке провокаций, срывающих каждую попытку мирными, политическими средствами урегулировать конфликт. О том, как были сорваны «абхазской стороной» с трудом достигнутые — при участии руководства России — договоренности о прекращении огня 3 сентября 1992 года. О трагедии города Гагры, отбитого 1 октября абхазскими гвардейцами и «конфедератами» у грузинских войск и превращенного в черное пепелище. Об обстрелах Сухуми. Об участии в бомбардировках мирных городов и сел российской военной авиации.
Эта книга — не о войне. Она — об ее истоках и причинах.
Объективная оценка «абхазской трагедии» невозможна без учета реальной ситуации, реальных противоречий внутри каждой из противоборствующих сторон. Наивно было бы предполагать, что с абхазской стороны действуют исключительно «силы зла» (бандитские, преступные формирования, политические авантюристы и т. п.), в то время как на грузинской стороне — сплошные ангелы в белых одеждах. Только белая и только черная краски, вообще, непригодны или во всяком случае недостаточны для того, чтобы описать и воспроизвести сложный колористический спектр реальной военно-политической ситуации в Абхазии 1992 года. С одной стороны, никак нельзя отрицать или недооценивать того факта, что под знаменами «независимой Абхазии» сражается (и не только на поле военных действий, но и в сфере политики, культуры, науки, на страницах газет, на волнах радиоэфира и т. д.) определенная часть субъективно честных, никем и никак не «купленных», не «нанятых» людей, искренне верящих в справедливость борьбы с «грузинским империализмом»; в необходимость придти на помощь маленькому братскому народу, подвергшемуся агрессии.
С другой стороны, — что особенно печально, — и Грузия в этом конфликте, прежде всего в лице тех вооруженных сил, которые находятся на территории Абхазии с августа 1992 г., выглядит отнюдь не безгрешной защитницей великих идеалов демократии и свободы. «На войне как на войне» — льется кровь, совершаются насилия и убийства, причем с грузинской стороны и жестокость, в том числе по отношению к пленным и к мирному негрузинскому населению, и факты мародерства, грабежа, вандализма по отношению к культурным ценностям, и иные многочисленные примеры нарушения всех гуманных прав и норм, предусмотренных международными конвенциями, фиксируются объективными информаторами и представляют собой горькую реальность. Безнадежной и трагикомичной была бы любая попытка взять под защиту и оправдать абсолютно все, что делают в Абхазии (в том же Сухуми после взятия города 18 августа 1992 г.) представители «грузинской стороны» на всех уровнях — военного командования, неподконтрольных командованию вооруженных лиц и групп, гражданской администрации, допускающих пропагандистскую ложь и националистский экстремизм средств массовой информации, наконец, просто на уровне обывательского сознания и поведения (те очереди за хлебом, из которых изгоняются негрузины; те нормы распределения гуманитарной помощи, по которым, как свидетельствует побывавшая в Сухуми Ольга Супруненко (депутат Моссовета), «мегрелам давали мешок муки… русским — 1 кг; мегрелам 1 кг сахара, русским — стакан»).
Нелепо было бы отрицать эти факты, даже если допустить в такого рода свидетельствах известную долю преувеличения, не проверенных слухов и искажений истины. Все равно, доля печальной и трагической правды в этом есть, и свою задачу мы видим не в том, чтобы отрицать правду, не в том, чтобы защищать, обелять и оправдывать любые действия грузинских сил, любые акции «грузинской стороны», а в том, чтобы вскрыть внутренние причины трагедии, разобраться в том, кто же привел в действие эти страшные силы, кто вызвал цепную реакцию взаимоистребления, насилия, кто виноват в том, что Сухуми и Гагра, Ткварчели и Эшеры, Новый Афон и Гумиста, как и другие города и поселки Абхазии, независимо от того, как складывается их участь и переход из рук в руки в ходе военных действий, одинаково превратились в сплошной ад для мирного населения всех национальностей.
На этот главный и основной вопрос историко-политологического исследования нет иного ответа, кроме одного: войну в Абхазии — войну против независимой демократической Грузии — подготовила, спровоцировала и начала объявлением всеобщей мобилизации 14 августа 1992 г. группа политиков, пришедших к руководству Верховным Советом и правительственными структурами Абхазской АССР, инспирированных спецслужбами (Комитетом государственной безопасности) бывшего Советского Союза, которые с 1989 года вели целенаправленную работу по созданию в Абхазии своей резидентской сети, выдвижению политических ставленников союзного «Центра», по формированию «5-й колонны» внутренних врагов против «сепаратистской» (задумавшей и осуществившей «выход» из СССР) Грузии. Историческая трансформация советского государства, развал СССР, изменение политической ситуации в Грузии (победа на выборах осенью 1990 г. блока партий «Круглый стол», приход к власти радикалов во главе с бывшим диссидентом Звиадом Гамсахурдиа, постепенная деградация его режима в сторону диктатуры неофашистского типа; наконец, государственный переворот, или «тбилисская революция», продолжавшаяся с 22 декабря 1991 по 6 января 1992 года, и приезд в Грузию в марте 1992 г. Э.А. Шеварднадзе, возглавившего Государственный Совет) ничего не отменили и не изменили в целях и формах деятельности тех сил, кто готовил с 1989 года в Абхазии антигрузинский плацдарм. Эту войну они готовы были вести против Грузии в любом случае, при любом раскладе политических сил (за исключением того единственного и уже совершенно невозможного после апреля 1989 года, а тем более после августа 1991 года варианта, когда Грузия остается в составе СССР), ибо конечные цели этой войны — реставрация коммунистического режима, советского политического строя и имперской системы в формах старого СССР или какого-либо его модернизированного варианта, наказание непослушной колонии и возвращение се в имперскую систему. Важнейшим средством этой войны с самого начала мыслилась и реализовалась активизация «национального фактора»: в прожорливую топку политической провокации здесь нужно было бросить прежде всего абхазский этнос, затем, по возможности, вовлечь другие народы — русских, армян, турок, адыго-кабардинские народы Северного Кавказа, во всех случаях максимально обыгрывая реальные, действительные, не выдуманные межэтнические противоречия, чувства национальной обиды, ущемленного национального достоинства, моменты этнической или конфессиональной солидарности с абхазами близких им народов, все обстоятельства, связанные и с несовершенством политического устройства бывшей Грузинской ССР с ее странными автономиями, и с социальными потрясениями, и с демографическими сдвигами, и с низкой массовой культурой межнациональных отношений.
Еще до войны, на одном из заседаний депутатской фракции «Демократическая Абхазия» один из депутатов — Джемали Гамахардия сказал: «Ардзинба играет на руку тем силам, которые хотят восстановить чудовище под названием СССР».
Восстановить это чудовище, к счастью, уже невозможно. Но масштаб преступлений тех, кто во имя этой цели начал свою страшную войну — поднял абхазскую мятежную Вандею, должен быть понят нашими современниками и потомками.
Беседуя с Андреем Карауловым в телевизионной передаче «Момент истины» 28 июня 1993 года, Владислав Ардзинба, заметно нервничая и срываясь на совсем не мужской истерический тон, на вопрос о том, чего он не ожидал от этой войны, чего он заранее не мог себе представить, стал рассказывать о чудовищных зверствах занявших Сухуми грузинских частей: сожгли театр… разрушили Институт языка, литературы и истории… уничтожили ценнейшие рукописи, книги, архивы… Страшно. Подумать было заранее нельзя, что люди на такую подлость способны.
Действительно, это страшно, но есть мера всему — и преступлениям, и жестокости, и ужасам войны. Есть мера, и есть возможность сравнений. Поэтому пусть на последних страницах этой книги останется зарисовка, сделанная в том самом, занятом грузинскими гвардейцами Сухуми, против которого возглавленные Верховным Советом Абхазии и лично Владиславом Ардзинбой силы ведут с августа 1992 года свою объявленную войну. Эта зарисовка сделана молодым московским журналистом Дмитрием Холодовым, далеким от каких-либо грузинских корней. А поскольку та московская газета, где был напечатан его репортаж в конце июля 1993 года, вряд ли бывает в руках у гудаутских руководителей, мы просто воспроизведем несколько штрихов этой журналистской зарисовки. Должны же люди узнать, за что сражается «та сторона», которой руководят в Гудауте. Как она сражается. Каков, действительно, предел подлости, на какую способны люди.
«Страшную находку обнаружили местные жители в горах Абхазии на Черноморском побережье, там, где недавно шли бои с морским десантом, пытавшимся перерезать магистраль Очамчира — Сухуми… На дереве на проволоке висели куски человеческого тела… двух освежеванных людей… Режут не только солдат. В тех же лесах в одной из деревушек нашли труп женщины. Она была беременна. Ее изнасиловали и выпотрошили».
«Раненые с той стороны никогда не поступают, — поведали нам врачи госпиталя в Сухуми. — Видимо, их просто пристреливают». На передовой нам рассказали, как с той стороны нескольких пленных вывели на открытое место. Пронзая их ножами, заставляли кричать — ругать свое правительство. Кололи, пока окончательно не убили. «Потом мы их тела отбили. Им сделали „колумбийские галстуки“. Обычная вещь — надрезают горло сантиметрах в пяти от подбородка и вытаскивают через это отверстие наружу язык». Ненависти к другой нации нет предела. По улицам абхазской столицы уже несколько месяцев, пугая детей, ходит человек, у которого обрезаны уши, разорваны ноздри и вырваны ногти. Не попадайся в плен!
(…) Грузинские гвардейцы рассказывали нам, что противник часто оставлял свои трупы непогребенными, не соглашался на перемирие, чтобы разобрать погибших, валявшихся в зоне обстрела. Гудаутские власти таким образом «уменьшали потери».
(…) Ведь каждый убитый — это еще одна семья, убедившаяся в преступной бессмысленности этой войны.
(…) Там же воюют и русские. От грузинских гвардейцев мы не раз слышали, как наступают русские наемники. «Жуткое зрелище — облегающие всю голову шлемы, большие удивительно прочные бронежилеты, на ногах какие-то накладки. Идут вперед, наклонив голову, как роботы. Стрелять — стреляешь в такого — все без толку. Никаких танков не надо. А за ними уже идут абхазы».
(…) Первую бомбежку помнят все сухумцы. Это случилось 2 декабря прошлого года. Тогда на улице Мира (символичное название, не правда ли?) выпал первый «Град». Били по скоплениям людей. Следующую «стратегическую» цель поразили с большой точностью — на городском базаре в тот день погибло 18 человек. На сухумском базаре всегда было много народа: люди продавали всякую ерунду, чтобы выручить лишний купон; купить что-нибудь тоже можно было только там. С тех пор рынок стал самым пустынным местом в городе и разбился на несколько мелких «филиалов» в разных частях города, где торгуют по 10–15 человек.
За полгода город превратился в груду развалин. Горожане с возмущением рассказывали, как сначала пьяные гвардейцы сами же сожгли и разграбили многие здания — шикарную гостиницу «Рица», школу имени Пушкина постройки 1870 года. Потом город растерзал «Град». Разбомбило кондитерскую фабрику, в знаменитом сухумском ботаническом саду повыкорчевывало изысканные деревья. Новый микрорайон на 45 тысяч жителей, который только что был сдан, в результате бомбежек оказался полностью уничтожен. Там давно никто не живет — опасно.
Есть мера вины и есть мера ответственности. Наступит час суда, и пусть эта книга ляжет на стол трибунала, станет свидетельством обвинения.
Червонная С.М. Абхазия — 1992: посткоммунистическая Вандея. —
Роберт Вебер. Немец или русский?
В январе, как ко всем советским людям, в мою дверь позвонил счетчик: «Добрый день! Перепись населения».
Ну что ж, заполняем анкету. Доходим до графы «национальность».
«Немец», — говорю я. «Родной язык?» — «Два. Немецкий и русский». — «Родной язык — один». — «Ну, пишите — немецкий… Но, с другой стороны, я живу в Москве, все мои друзья — русские, а на немецком только с женой общаюсь…»
Теперь на очереди жена: «Отец — армянин, немцы в 42-м убили… Но мать — русская, родной язык — русский. Из языков народов СССР знаю только немецкий».
И тут паренек-счетчик заявляет: «Немецкий — это иностранный язык! Среди народов СССР такого языка не значится».
Еще несколько лет назад такие вопросы вроде бы и не возникали. И вдруг возникли. А может быть — не вдруг?
Во времена Петра I, пробивавшего «окно в Европу», немцы были уважаемыми людьми. Быть немцем было престижно. Вот маленький диалог, который не я придумал (достоверного источника не помню). Петр I говорит Меншикову: «Ты славно послужил мне, Александр. Как тебя отблагодарить?» И сын придворного конюха ответствует: «Ничего мне не надо, государь. Сделай меня немцем».
Так начиналась дружба двух великих народов, которым через 250 лет предстояло стать самыми ярыми врагами.
Страшная германская машина в кровавой схватке разбилась именно о единство народов СССР.
Но что я вижу перед собой теперь? Два процветающих немецких государства под разделенным небом: одно — капиталистическое, другое — социалистическое. Оба симпатизируют нашей стране. Во-первых, они-то знают, от какого чудовища спасли их советские люди, а во-вторых, им теперь как бы и легче: они не думали, что может быть еще большее чудовище, чем Гитлер.
Адольф Шикльгрубер был ужасен в своем
Глупо, тошно, но все время я спрашиваю себя: а как же мы? А кто же мы — советские немцы?
Каждый народ несет свою миссию. Наверное, история предполагала, что русские немцы станут посредниками между Западом и Востоком. Так оно и было до сталинской мясорубки. В бывшей Автономной Республике Немцев Поволжья велось образцовое хозяйство, перенимавшее заграничный опыт. Несмотря на сталинские репрессии, народ упорно строил «светлое будущее». Наше население находилось между двумя жерновами — под Гитлером и под Сталиным — вплоть до 1956 года: либо за колючей трудармейской проволокой, либо в глубокой степи. Первая делегация советских немцев постучалась в Кремль в 1965 году. Вышел Анастас Иванович Микоян и сказал: «Автономия? Не представляется возможной. У страны сейчас экономические трудности…» Как будто он не знал, что, дай этим труженикам автономию, и снова расцветет весь их край. Прошло еще четверть столетия. Одну из делегаций принял — на волне перестройки — председатель Совета Национальностей Август Эдуардович Восс. Я до сих пор не понимаю, чем все долгие десятилетия занимался этот самый Совет Национальностей, как он довел все народы Страны Советов до жизни такой? Я был в составе той делегации. Мы сказали приблизительно следующее: «Страна никак не может решить Продовольственную программу. Говорят, она раскрестьянилась. Советские немцы не раскрестьянились, да и не могли бы этого сделать уже потому, что пресс дискриминации заставил их плотно прижаться к земле. К тому же за два с лишним столетия они не утратили немецкой этики труда. В той же ФРГ два миллиона фермеров кормят всю страну, да еще и за границу продукты вывозят. Неужели советским немцам — а чем они хуже? прирожденные фермеры, любят и умеют хозяйничать по-своему, лишь бы им не мешали, — неужели нельзя вернуть им теперь уже вконец разрушенную „мелиораторами“ землю, которую они считают родной?» И что же ответил нам Август Эдуардович? Я внимательно вглядывался в глаза этого человека. Вот его почти дословный ответ: «Ваш вопрос будет решаться в комплексе национальных проблем на Пленуме ЦК. А пока давайте-ка разъезжайтесь спокойно…»
Разве могут национальные вопросы решаться в комплексе? Все национальное — это область чувств, а потому индивидуально ранимо. В комплексе… Это все равно, что чохом решить все бракоразводные дела или производить одним методом операцию на всех больных сердцах. Ну что ж, ждем, что скажет Пленум ЦК. Мы — два миллиона советских немцев — никак не можем получить от ЦК и правительства ответ на гамлетовский вопрос: быть или не быть? От долгого ожидания рождаются апатия и сомнения.
Что такое интеллигенция сейчас? Боюсь ответить. Если бы в годы нэпа нам удалось сохранить старую интеллигенцию, то она слилась бы с новой и, возможно, все пошло бы иначе. Но вряд ли такое могло быть. Социализм предполагает культуру масс, их подготовленность к свободе, а этого-то как раз и не было. Бескультурная масса выдвинула люмпенов вождей, смела интеллигентов-большевиков и ударила по веками накопленным культуре и религии. И вот мы имеем то, что имеем: обездуховленную и нищую страну. Она раскрестьянена и обескультурена. Внешние признаки культуры, конечно же, есть. Но бывает ли что-нибудь более противное, чем недоучка, поглаживающий корешки никогда не читанной им Библиотеки всемирной литературы? А какое чванство на его физиономии, когда он садится за руль личной машины — это всем настолько знакомо, это повальное явление, как всеохватывающее пьянство и разгильдяйство. Падение внутренней духовной культуры наблюдалось все последние десятилетия. Оглядываясь на судьбы редких настоящих интеллигентов, я не вижу ни одной удачной, счастливой судьбы — обязательно какое-либо крушение, в личном ли, в общественном ли плане. Новой интеллигенции не может быть без старой, а мост между ними разрушен.
На кого наша страна может опереться? На праведников, они есть везде, среди людей и умственного, и физического труда, много их и на селе. Совсем по Солженицыну: «Не стоит село без праведника». Только праведники могут спасти страну. Нельзя не видеть, как в последние годы все наши люди рванулись к внутренней духовной культуре. После повального «вещизма», задурманившего нас в застой, наступает похмелье. От информации, от литературы, скрытой от народа десятилетиями, от публицистики, вскрывающей язвы общества, у всех нас болят и головы, и сердца. Это надо пережить. Это трудно.
Так бы хотелось хлебнуть сладкого дурмана лжи, успокоить душу. Но нет, именно тут праведники не должны давать обманутому в былые годы народу отходить на старые рубежи. Самое тяжелое наследие лжи — старое понимание «дружбы народов»: дескать, есть великий советский народ, он сливается из многих и многих народов, постепенно утрачивающих свои языки и традиции и переходящих на «межнациональный язык». Ориентир — Центр! «Всем известно, что Земля начиналась от Кремля». От Кремля, от сталинской трубочки тянулись бикфордовы шнуры к пороху межнациональных отношений. Они были глубоко упрятаны в землю. Ветер перестройки обнажил их — по ним побежал огонь. Это же надо так перемешать все этносы, все народы, что куда ни глянь — гремучая смесь. Конечно, она не была бы так опасна, если бы народы были зажиточны. Антилопы не убегают от сытого льва. Сытое человечество не проявляет обычно особой агрессивности. Опаснее нищета, опасно всеобщее бескультурье, каким-то боком проявившее себя и на Съезде народных депутатов.
Праведники могут сделать многое для предотвращения межнациональных конфликтов. Им теперь открыты пресса и митинги. Но их голоса потонут в хаосе, если не будут поддержаны правительством. Мы перестраиваем свой советский дом. Пока в нем царят порядки огромной коммунальной квартиры. Как часто в такой квартире царит тиран — ответственный квартиросъемщик, натравливающий все семьи друг на друга, путающий отношения людей! Пора бы уже каждому народу иметь собственную квартиру, распоряжаться в ней самому, по собственному усмотрению. Я не призываю к дроблению человечества, просто каждый человек, а тем более народ хочет, может и должен жить по-своему. У каждого народа свой характер, свои традиции. Так повелел Бог, которого мы пока не познали, но храмы которого уже успели разрушить. А ведь нельзя поднимать руку на непознанное, прятать от народа Библию и навязывать ему Краткий курс истории ВКП(б), скрывать книги писателей-праведников, кому дан дар провидцев. Нельзя ставить стену перед общечеловеческими ценностями, прятаться за колючей проволокой от достижений других стран и континентов, какие бы там ни были общественные формации.
Что касается народов СССР, то в сложившихся обстоятельствах оскудения национальных культур придется нам размежеваться во имя единения. Почему? Полуграмотные народы не могут обогащать друг друга. Что могут дать друг другу нищие культуры?
Вебер Р. Расплата за утопии. «Дружба народов»,
Вальтер Шубарт. Ненависть к немцам
Есть два явления, которые принадлежат к самым странным во всей истории культуры: ненависть к евреям и к немцам. Два народа, которые внесли в духовные приобретения человечества больший вклад, чем другие, и которые в главных чертах определили облик человеческой культуры, являются предметом почти всеобщей устойчивой ненависти, хотя их духовные или моральные достоинства не отрицаются и вряд ли могут отрицаться. Это — нечто очень необычное, чего не объяснить в нескольких метких фразах. Причины его должны корениться очень глубоко, и попытки вскрыть их не могут оставаться поверхностными.
Чтобы справиться со столь трудной проблемой, надо иметь в виду две вещи: прежде всего тот факт, что ненависть к немцам и евреям направлена не против определенных форм государственной власти или их руководства, не против отдельных методов или мероприятий правительства, а против самой сущности этих народов. (Смена государственной формы объясняет, самое большее, колебания ненависти к немцам, но не ее существование.) Правда, в последнее время, в виду идеологического размежевания, вопросу государственной системы придается повышенное значение: там, где народы срослись с определенной государственной системой настолько, что их смешивают с нею, возникает опасность, что ненависть к государственной форме перерастет в ненависть к ее национальным носителям. Второй особенностью ненависти к евреям и немцам является ее временная и пространственная протяженность. Народы, питающие друг к другу обоюдную ненависть, особенно если они соседи, бывают всегда. Но что в 1914 году более всего поразило немцев, и не могло не поразить, так это не столько сила, сколько, прежде всего, то единодушие, с которым ненависть к ним выражалась почти на всем земном шаре. Та же участь довольно часто постигает и евреев в ходе их длительной мучительной истории.
Могут возразить, что ненависть к немцам в 1914 году планомерно раздувалась проанглийски настроенной мировой прессой. Безусловно, но никакая травля не имела бы стойкого успеха, если бы не опиралась на соответствующие настроения в душах людей. И это то состояние душ, которое я связываю с понятием «ненавистности» немцев, — то глубокое, подспудно набухающее недовольство народов, которое в любой момент, при удобном внешнем поводе, может разразиться дикой ненавистью, в которую превращается зачастую молчаливая, но всегда действенная антипатия, не всегда достигающая градуса ненависти, но способная быстро и легко достигнуть его при необычных обстоятельствах. В таком более широком и несколько смягченном смысле готовности к ненависти и надо понимать понятие «ненавистности» немцев.
Возникает вопрос: не имеет ли ненависть к евреям и к немцам одни и те же корни; и нельзя ли из сущности одного явления вывести заключение о сущности другого? Ведь евреев и немцев очень часто сравнивают друг с другом — и при всех основополагающих различиях — находят заметное сходство. Например, это отмечали Гете, Луиджи Амброзини, Богумил Гольц, Кюрнбергер и др. Современная ненависть к евреям работает преимущественно с биологическими и экономическими доводами. Но они недостаточны для объяснения ее динамики. Корни антисемитского движения уходят скорее в религиозную почву Средневековья. Готический человек ненавидел в евреях определенный человеческий тип. Он ненавидел в них потомков Иуды, народ, распявший Христа, а потому выталкивал евреев из своей среды на обочину человеческого общества. Европа не смогла бы сегодня так возненавидеть евреев, если бы в течение христианских столетий готической эпохи она не привыкла, постоянно упражняясь в этом, видеть в еврее окончательно отвергнутого! (Иначе почему же нет такой ненависти к арабам, хотя и они семиты?) Политический антисемитизм — это только секуляризация религиозной ненависти к евреям. Как и все направления в культуре, она поддалась секуляризации, отказалась от своей религиозной формы и обрела в ходе всеобщего развития материалистические формы, скрывшие сакральные источники, из которых антисемитизм питается и сегодня, не сознавая того. Исходя из этого, сравнение между ненавистью к немцам и к евреям кажется неправомерным, поскольку немцы не испытали трагической судьбы быть нехристями в среде христианской культуры.
Как сами немцы относятся к тому, что их ненавидят?
Здесь можно выделить три группы. Самую большую составляют равнодушные. Это представители «островной» точки зрения, свойственной человеку «точечного» чувства: мы творим, что хотим. Это очень удобно, но политически — глупость, этически же — никак не признак склонности к самокритике. В 1914 немцам пришлось признать, что репутация, которой пользуется нация, и мировое общественное мнение, которое атакует ее со всех сторон, являются реальным фактором политики. — Как немец в отдельности, так и нация в целом не придают особого значения тому, чтобы их любили. Поэтому немцы не страдают от того, что их ненавидят, и не размышляют ни о ненависти, ни о ее причинах. Им хочется, чтобы немецкий народ уважали, чтобы им восхищались, но самое главное — чтобы его боялись. Многие немцы воспринимают ненависть к себе даже с некоторым удовлетворением, видя в этом косвенное подтверждение своей значимости, проявление чужого страха других перед немецкой мощью или зависть к немецким успехам. Пусть ненавидят, лишь бы боялись.
В этом пункте первая группа соприкасается с другой, которая видит в ненависти к немцам трагическое следствие немецкого превосходства в духовных и нравственных вещах: дурное мира ненавидит хорошее мира в лице немцев. Германия, наподобие того, как это было возвещено новорожденному Иисусу, есть знак, которому непременно будут противоречить, оплот чистоты на сплошь запачканной земле; она причастна к судьбе всего возвышенного, к тайне Иова — незаслуженным страданиям праведного. Наконец, третья группа выводит ненависть к немцам из ложных представлений, которые якобы мир создает себе о немцах. Если вторая группа говорит: они ненавидят нас, потому что знают нас (наше превосходство), то третья говорит: они не знают нас, кабы знали — не ненавидели бы. Они ненавидят ложные представления, которые они составили о нас. — Все три мнения совпадают в том, что они являются попытками оправдания немцев и одновременно доказательством чрезмерного самомнения. Факт ненависти к немцам признается, но вопрос о вине в этом немцев не поднимается. Немец, как и еврей, не склонен искать причины ненависти, которую к нему питают, в собственных недостатках.
Пожалуй, чаще всего он объясняет ненависть к себе завистью других. Поскольку он сам очень склонен к ненависти, вполне понятно, что неприязнь к нему других народов он объясняет в основном недоброжелательством. Но это не имеет отношения к сути дела. Если бы все зависело от зависти, то англичане и французы, давно добившиеся еще большего политического и экономического могущества, должны были испытывать на себе большую ненависть, чем немцы. Зависть, конечно же, не причина ненависти к немцам у французов, североамериканцев и менее всего — у славянского мира, где она особенно глубоко проникла в души целых поколений.
Самой главной причиной ненависти к немцам является их высокомерие, которое по степени и по форме отличается от национальной гордости других народов — от расового высокомерия англичан, хвастовства итальянцев и французов. Перед иностранцами немец старается выделиться и показаться важным еще больше, чем перед своими соплеменниками. При этом он тем чаще подчеркивает достижения своей нации, чем меньший вклад внес в нее сам. Выдающаяся личность пытается блеснуть своими личными достоинствами. Середнячок, не могущий продемонстрировать таковых, облекает свою потребность прихвастнуть в одежды национальной гордости, которую он выставляет напоказ столь надменно и бестактно, как это нигде не встречается в негерманском мире. Француз смягчает свое сильное национальное самолюбие вежливыми манерами в личном общении, чарующей любезностью, за которой оно почти не заметно. Немец же демонстрирует его перед носом иностранца грубо и без капли юмора. Именно недостаток смягчающих обстоятельств не прощается немцу и создает ему славу грубого, нецивилизованного человека. Непрерывные сравнения, посредством которых иностранцу напоминают, что немец превосходит его, — непригодное средство для того, чтобы привлечь его симпатии к немецкой сущности Он чувствует, что здесь не добиваются его расположения, а всего лишь призывают его в свидетели немецкого превосходства.
Немец за границей — явление непривлекательное.
Несчастье для немецкой репутации в том, что за границу устремляются не только высокообразованные умы, но прежде всего — представители широкого бюргерского среднего слоя, в котором особенно выпирают отталкивающие немецкие качества. В противоположность Франции, Италии и Англии — Германия ежегодно отправляет в другие страны огромные толпы любопытствующих обывателей, которые своим надменным или неуклюжим поведением, своей общественной неуверенностью, неподобающей одеждой и прочими изъянами вызывают насмешки местных жителей. Из таких единичных случаев делается отрицательное и в своем обобщении ложное суждение о нации в целом. Столь же злополучен и тот сорт людей, в руки которых прежде всего и чаще всего попадает иностранец, очутившийся на немецкой земле. Это тип грубого фельдфебеля, который по окончании военной службы занимает гражданский пост. И это как раз те самые посты, с которыми иностранцу приходится сталкиваться! Эти грубияны встречаются иностранцу в качестве таможенника на границе, кондуктора в поезде, дежурного станции на вокзале, полицейского на улице, секретаря в паспортном бюро, контролера в трамвае, портье и служащего в учреждениях — начиная с министерства и кончая тюрьмой. Повсюду встречает иностранца единообразно воспитанный тип фельдфебеля — то есть единообразно грубое обращение. — О том, какое впечатление производят немцы на иностранцев, наглядно рисует в своих записках врач Пирогов, называя немецкое чванство невыносимым. (К мнению столь благородно мыслящего человека немцам следовало бы прислушаться тем более, поскольку его почитали и признавали современные ему немецкие врачи; Е. Блосс, в частности, подчеркнуто ссылается на опыты, которые проводил Пирогов в Крымской войне с излечением раненых на открытом воздухе.)
У свободолюбивых наций немец пользуется дурною репутацией особенно из-за того недостойного способа обращения, которое он допускает и вынужден допускать по отношению к себе со стороны чиновников, а также из-за принудительности немецкой общественной жизни в целом, с ее обилием запретов. Неприятие германства англосаксами объясняется в первую очередь этим обстоятельством. Германия представляется им оскорблением их политического идеала свободы отдельной личности. Вот почему в 1914 году массы в великих западных демократиях смогли быть мобилизованы под знаком идей 1789 года против закоснелых остатков абсолютизма. Можно предвидеть, что и в будущей войне они будут маршировать под подобными лозунгами.
Немцам неоднократно ставилась в укор их чрезвычайная жестокость. Особенно со стороны славян, которые долго страдали под немецким владычеством — поляки, чехи, литовцы, латыши, — у них это убеждение всеобщее, а также у тех народов, которые имели с немцами военные распри, например, у французов. Да и в Италии «немецкая ярость» стало обиходным выражением. Несомненно, немцы жесткий и бесцеремонный народ, однако, по отношению к друзьям они ведут себя не иначе, как по отношению к равным себе. Движущая сила — всегда нещадный эгоизм. То, что в войнах немец свирепствует беспощаднее других наций, представляется мне бездоказательным. Война везде разнуздывает зверя. Мне кажется даже, что привычка немца к порядку и дисциплине сохраняется и на войне, удерживая его сильнее, чем других, от самовольных злодеяний. Конечно, там, где в виде исключения военная дисциплина ослабевает или расшатывается, может статься, что немец погружается в более дикое состояние души. Человек нормативной культуры, тысячекратно скованный, имеет настоятельную потребность превратиться при случае в хищного зверя, чтобы вновь освежить свои подавленные инстинкты.
То, что иностранец принимает за жестокость в немце и чего в изумлении чурается, это предельная предметная деловитость — самая глубокая из всех причин ненависти. Немец не ищет радости в мучении других — только это было бы жестокостью — нет, он безжалостно, без всякого человеческого чувства, продолжает свое дело — пусть хоть тысячи от этого погибнут. Он поступает так не для того, чтобы вызвать страданье, но он делает это, не задумываясь над тем, вызывает ли это страданье. Это не садизм, это холодность сердца, бездушие. Возможно, эта немецкая форма жестокости самая ужасная из всех потому, что здесь нет упоения кровожадностью, за которым обычно следует естественное изнеможение или даже нравственный акт раскаяния. Холодная деловитость — не потребность сердца; она сопровождается сильным чувством долга и постоянно подстегивается им, когда появляется желание остановиться. С той же самой заледенелой душой иностранец сталкивается, когда встречается с немцем не как военный или политический враг, а как деловой конкурент.
Немец работает неустанно, с железной целеустремленностью, которую, кажется, не может поколебать ни слабость, ни усталость, ни какая-либо человеческая потребность — это точный, бесчувственный, бесчеловечный автомат, который навязывает своим соперникам ненавистные условия жизни и борьбы и вынуждает их принять этот стиль жизни, который для них непереносим и который они презирают. Это немцу не прощается! Своим деловым фанатизмом он лишает мир его естественной красоты, радости и полноты жизни, превращая его в темницу долга. Немец делает из мира предприятие. Это проклятье деловитости, которое бьет по немцу в виде всеобщей антипатии. Однако, здесь своеобразным способом проявляется уравновешивающая справедливость природы. А именно: те самые свойства, которые вызывают во всем мире ненависть к немцу, делают его способным к противостоянию их роковым последствиям. Именно эта бездушная деловитость делает его недосягаемо выносливым и производительным. Без этого с 1914 года он не смог бы выдержать четырехлетнего давления превосходящего противника, правда, ему и не пришлось бы его выдерживать, потому что против менее ненавистной нации не образовался бы столь сплоченный фронт культурных народов. Полная противоположность этому — русские. Кроме французов, пожалуй, ни один другой народ земли не был столь любим и восхваляем другими народами, как русские. Даже немцы — среди их друзей. (Карл Нетцель считает особым благоволением к нему судьбы то, что ему удалось прожить среди русских два десятка лет.) Теплая человечность русских вызывает к ним искреннюю симпатию у тех, кто их знает. Немца его деловитость делает ненавистным для других, зато дееспособным. На русского же везде смотрят благосклонно, зато он слишком легко оказывается несостоятельным.
Разумеется, немец не соответствует полностью той картине, которую другие народы составили о нем. Но он дает им повод для этого. Он поставляет элементы своей ненавистности. А то, что к этому преувеличенно добавляется недоброжелательностью и политическими расчетами, особенно в военное время, — это уже отягощает совесть не ненавидимых, а ненавидящих.
В 1914 году западные демократии выдвинули общий лозунг, что они ведут войну за цивилизацию против варварства. Этот боевой клич выглядит абсурдным, если вспомнить о том, что немцы, в сравнении с другими народами, выдвинули из своей среды больше выдающихся людей и тем самым внесли более богатый вклад в духовную копилку человечества. И, тем не менее, этот враждебный к немцам лозунг не совсем лишен смысла, только не следует его понимать слишком буквально. Он нацелен не против гениев, а против немецкого типа, и что он портит — того гении компенсировать не могут. Нет ни одной великой культурной нации, чье мировое значение было бы обязано исключениям в ее среде, которые отклонялись бы не только от среднего уровня, но и от национального типа; и нет ни одного народа, который бы вел себя по отношению к своим светлым умам столь гнусно, как немцы. Этим объясняется неприязнь к немецкому даже у выдающихся немцев — от Фридриха Великого до Ансельма Фейербаха. «Немец в отдельности великолепен, но в целом — скверный», — констатировал Гете. (В отдельности значит — как исключение; в целом значит — как тип.) Когда Г. Кайзерлинг (в «Спектре Европы») говорит о типичной ненависти к немцам у одаренных немцев, он, возможно, преувеличивает, но полностью его нельзя опровергнуть.
Опруссаченный немец представляет собой человеческий тип, своею резкостью искажающий тот человеческий образ, который — осознанно или нет — носят в себе другие культурные нации Европы, да и лучшие немцы. И этот идеальный образ — христианский, даже если он уже сильно искажен и размыт. Ключевые слова: цивилизация, человечество, гуманность, свобода, демократия, братство — последний слабый отзвук готического христианства, прощальный привет Средневековья прометеевскому миру. Народы, которые свято чтят эти лозунги — знают они об этом или нет — черпают из сокровищницы прошлого. Они хранят наследие религиозной мысли в секуляризованных формах. И они ненавидят немца, поскольку чувствуют, что из всех западных народов он дальше всех и даже сознательнее всех отдалился от христианских идеалов и их современных суррогатов. Именно это мир воспринимает и называет варварством, сравнивая немцев с гуннами. Именно в этом народы Европы чувствуют опасность со стороны немцев, в то время как об английской или французской опасности не слыхать. Оружия боятся только в руках безжалостного; его не боятся в кулаке сильного, но благоразумного человека. Таким видит Европа положение вещей!
С точки зрения человеческого типа, который превалирует в Германии на протяжении вот уже двух поколений, она представляется наименее христианской частью Запада. Личное и национальное высокомерие, презрение к свободе, исключение душевности на почве предметной деловитости — все это совершенно не христианские черты. Первым шагом немцев к нехристианской стране была Реформация. И чем больше с той поры немец познавал свою национальную сущность, тем решительнее он отвергал христианское учение как обременительное и чужеродное для себя. Признаком национального самосознания и честности ныне является то, что сегодняшний немец уже не отвергает непримиримого противоречия между германством и христианством, а признает его открыто и делает из этого выводы. Он нехристианин в самой глубинной основе своего сердца, он собирательный образец нехристианских черт и сознает это. Я не делаю здесь оценочного суждения, а только констатирую факт. Ведь быть христианином — не обязательство, а скорее — милость. Быть же нехристианином — не преступление, а пожалуй — несчастье. Пруссачество и вера в Христа противоречивы в своей сущности. В этом видят преимущество или нижнегерманского, или христианского — в зависимости от мировоззрения.
Немец своей Реформацией оказал решительную услугу для зарождения прометеевской культуры. С этого времени в северной части Германии, как нигде более, прометеевский человек развернулся в своем чистом виде. Против этого типа, против последовательнейшего носителя героической культуры, против фанатика «точечного» чувства и направлена
Шубарт В. Европа и душа Востока. —
И.А. Ильин. О национальном призвании России (ответ на книгу Шубарта)
Все, кто знают Россию, — жили в ней, наблюдали, читали ее литературу, воспринимали ее искусство, посещали ее церковь — знают хорошо, что
Особливость нашего
Трудно западным народам не посматривать в нашу сторону и не судить о нас: русская территория нависает над остальной Европой огромным массивом суши, заселенным полутораста-миллионным народом, говорящим на непонятном языке и имеющим ни на что не похожую историю. Подумать только о размерах этого государства: Швейцария составляет одну десятую часть Кавказа с Закавказьем, европейская Франция составляет 1/44 России; Россия по пространству вдвое больше Китая, втрое больше Соединенных Штатов, вчетверо больше всех нерусских государств Европы вместе взятых. В России почти столько же людей, сколько во всей Северной Америке и значительно больше, чем во всей Африке.
Европейцам естественно
Есть, например, на Рейне германский город Кобленц. В нем я видел памятник. На этом памятнике две французские надписи. Одна от 1812 года; когда Наполеон с дванадесятью языками шел на Россию, то французский префект немецкого города написал на памятнике: «В память о кампании против России при содействии префекта Жюля Доазана». А через два года появилась вторая надпись, начертанная русским комендантом немецкого города, — надпись сдержанная, умная, тактичная и полная затаенной исторической иронии: «Видено и одобрено нами, русским комендантом города Кобленца, 1 января 1814».
Русский комендант не счел даже важным упомянуть свое имя: что же тут имя — Россия видела сей памятник тщеславия, но она знает, что народы в Божией руце — и потому издревле говорила, что не надо хвалиться, идя в поход. И все.
Итак:
Это ложное знание обычно делается орудием политики и тогда получает
Вот передо мною образец такой пропаганды: в 1925 году в Мюнхене в издательстве «Alfred Langen» вышедшая книжка. Сэр Гэлэхэд. «Путеводитель для дураков по русской литературе».
Англичанин, чем-то особенно связанный с Венгрией, проповедует на немецком языке о ничтожестве русского народа: народ столь же телесно грязный, сколько нравственно и умственно убогий; ничтожный в своей истории, весь сотканный из презренного смирения и отвратительной ярости; народ, лишенный чувства природы и дара к искусству; лишенный такта, прирожденного благородства во внешнем и внутреннем мире; народ, неспособный даже к смелой, чистой, удачной порочности, нигде не показавший человека с радостным очертанием, никогда не поднявшийся от страсти к красоте. Это даже не варвары — мазохистические трусы, блудливо ждущие позорного наказания. Смесь восточного безмыслия и татарской хитрости. Таковы все они, побирающиеся у западной культуры: Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Толстой и больше всех Достоевский.
Вот подлинные слова автора о Достоевском: «Залив все нервы ядом эпилепсии, Достоевский пишет, корчась в падучей, Евангелие Всечеловечества с пеною у рта, как набитый дурак. Всю жизнь он хрипит, скрежещет, визжит, буйствует, яростно фыркает, топает ногами, царапает, кусается, тявкает, утверждая Всечеловечество против этой ненавистной заграницы, в которой он потерянно блуждает, ничего не видит, ничего не слышит, ничему не учится — кроме игры в рулетку».
Россия — это славянское ничто, жаждущее немедленного всеразрушения и прикрывающееся учением ап. Павла об избрании благодатию; утешающееся вместе с рабами, отверженными и прокаженными мировой истории тем, что все равно де последние будут первыми.
Образы, выдвинутые русской литературой — это сплошь «образцовые идиоты» — от Мышкина и Раскольникова до Кутузова и Платона Каратаева.
Россия есть символ
Эти вечно бунтующие рабы без внутренних велений получили от евреев христианство для того, чтобы вонзить его как нож в спину европейской культуры и чужого качества — и потребовать всеобщей любви и всеобщего братства — именно потому, что они сами бесплодны, бездарны, и образуют подпольное большинство неудачливой калечи.
Поделиться книгой: