Зазвенела песня белогрудой славки в густой зелени деревьев, высоко надо мной. Мне кажется, я слышу рев Реки, ее бесконечный шумный церемониальный марш; в отдаленном шуме водопадов мне чудится разговор мертвых.

Жалобная мелодичная песенка маленькой птички оборвала тишину; мелодия, полная грусти, бесконечно прекрасная, она зазвучала как прощальная песнь погибшим товарищам. Она лилась и лилась где-то надо мной, а потом все дальше и дальше… Все тише и тише…

ОДИНОКИЙ ЛОСЬ

Лось, должно быть, привык к звукам моего голоса

и сделал свои собственные выводы

относительно моей настроенности, —

без каких либо стараний

и приманок с моей стороны

он сам определил мою доброжелательность,

которая обещала ему безопасность.

Эрнест Сетон-Томпсон высказал предположение, что животное может сразу понять, дружественны или враждебны намерения человека по отношению к нему. Мои наблюдения над обитателями наших лесов в основном привели меня к тому же выводу, хотя должен сказать, что далеко не во всех случаях животное способно быстро разобраться в нашем поведении. Наши четвероногие братья вряд ли смогут точно определить цель, преследуемую человеком, однако они наделены от природы своеобразной интуицией, которая, без сомнения, позволяет им почуять отношение человека к ним, и, в зависимости от этого, они становятся либо настороженно-беспокойными, либо безразличными. Но нельзя утверждать, что звери обладают безошибочным чутьем, они довольно часто ошибаются: инстинкт самосохранения иногда заставляет их быть излишне осторожными.

С давних пор у индейцев и вообще у охотников существует неписаный закон, не позволяющий при приближении к опасному дикому зверю — предполагаемой добыче — слишком упорно смотреть на него или же думать сосредоточенно, что он должен быть убит: зверь может угадать намерения человека, и исход охоты будет печальным,

В тех краях, где звери редко встречаются с человеком, он представляет для них лишь предмет любопытства. При таких случайных и неожиданных встречах дикие звери (большинство из видов) остановятся на месте и будут смотреть на него с удивлением. От человека будет зависеть, сочтут ли его обитатели диких мест за доброго соседа или за врага. Пройдет, быть может, лишь немного времени после того, как человек поселился в лесной глуши, как несколько его дерзких поступков навсегда восстановят против него четвероногих и пернатых обитателей. И наоборот, если человек проявит терпимость или даже открытую доброжелательность, очень скоро он вызовет интерес лесного народа, и кое-кто из них после нескольких несмелых шагов станет часто навещать это странное двуногое существо, такое не похожее ни на кого из них, которое поселилось у них в лесу и живет себе и живет, и никому не мешает.

Из фауны, которая населяла материк Северной Америки в доисторические времена, только лось, бобер и бизон сохранились до наших дней. Только они, по-видимому, были в состоянии приспособиться к коренным изменениям в климате, которые привели к вымиранию таких могучих представителей животного мира, как динозавр и слон. Мне никогда не приходилось иметь дело с бизоном, если не считать, что по какому-то знаменательному случаю меня угощали вяленым бизоньим мясом пятидесятилетней давности. Тем не менее у меня есть основания предполагать, что животные, наделенные стадным инстинктом, такие, как бизоны, обладают менее развитыми умственными способностями, чем те, которые живут семьями или в одиночку. Мне кажется, что бобры и лоси обладают какими-то крупицами мудрости, которые они унаследовали от своих далеких предков. Мы невольно ждем от бобра чего-то не совсем обычного, потому что его образ жизни требует необыкновенного напряжения умственных и физических сил Но от лося, как правило, мы не ждем ничего особенного, хотя отдаем ему должное за тонкое обоняние, чуткий слух и за своеобразную хитрость, выработанную в борьбе за существование. Однако не так давно мне пришлось познакомиться с лосем, который, по моему глубокому убеждению, и я это утверждаю вопреки предвзятому мнению, был настолько одарен, что делал свои собственные умозаключения. Лось представлялся мне животным-тугодумом, пока я не познакомился с восьмилетним бычком, который время от времени на протяжении пяти лет навещал меня. Я убедился, как и многие мои друзья, наблюдавшие его, что он может размышлять и в такие минуты поднимается над своей обычной инстинктивной, почти автоматической реакцией.

Сейчас, когда я пишу эти строки, он лежит, спокойно вытянувшись, около моего каноэ и жует свою жвачку, время от времени издавая какой-то гортанный звук, выражающий удовольствие. Ладья, возле которой он примостился, немного защищает его от восточного ветра. Если бы он расположился позади хижины, как он делал это в прошлом году, то был бы лучше защищен от ветра. Однако теперешнее пристанище его находится на более открытом месте, и он может охватить глазом все, что происходит вокруг, включая и мои несложные дела, к которым он проявляет нескрываемый интерес. Белки и сойки, завсегдатаи здешних мест, поглядывают на него с любопытством и с некоторым недовольством; лось же никак не реагирует на их суетливую возню.

Впервые поселившись здесь, я скоро узнал, что в этих местах живет лось, и довольно часто мельком видел его; но я не делал никаких попыток завязать с ним знакомство, а, наоборот, избегал его.

Тем летом мне пришлось срубить на участке несколько тополей, чтобы было больше света для моей фотографической работы. Я заметил, что лось стал украдкой приходить по ночам и объедать листья на сваленных деревьях. Эти посещения открытой столовой продолжались около двух недель, пока на ветках оставались листья. Все это время я регулярно немного поодаль присутствовал при кормежках своего гостя. С тех пор я стал замечать, что лось иногда проходил совсем близко около моей хижины. А бывало, остановится в укрытии и долго смотрит на мое жилье. Постоянно наблюдая за строительными работами бобров, я часто видел, как лось бродил по вершине близлежащего холма. Он даже отваживался выходить за кромку леса, обрамлявшего маленькие просеки, и, стоя совсем неподвижно, словно сам был деревом, наблюдал, как я рубил лес. Я не прерывал своей работы и притворялся, будто совсем не замечаю его. Движения бобров особенно привлекали внимание лося, это было ясно. В конце концов как-то вечером он смело спустился вниз и стал глядеть на бобров, остановившись на небольшом расстоянии от озера. А бобры быстро собрались все вместе и приветствовали его залпом дружно шлепающих по воде хвостов. Все это ничуть не испугало лося, и он подошел еще ближе — посмотреть, что же там происходит.

Лось весит около полутонны и на небольшом бобровом участке такой гость мог наделать немало бед. Немного обеспокоенный таким неожиданным вниманием, я вышел из хижины — до сих пор я все наблюдал из окна. Без малейшего колебания лось повернулся и умчался на вершину холма, а я стал тихонько звать бобров, стараясь успокоить их. Теперь произошло самое интересное: едва успели прозвучать первые звуки моего голоса, как лось замедлил свой бег, потом пошел шагом и остановился. Я продолжал успокаивать бобров, и лось потихоньку стал возвращаться. Он проделал почти весь обратный путь и стал пастись в близлежащей роще, где росла ольха. Трудно поверить, но ласковые слова и тон, которым я обычно успокаивал бобров, казалось, произвели такое же умиротворяющее действие и на лося. Потом, видимо встревоженный моими быстрыми движениями, лось снова убежал, но только не так далеко, как перед этим. И снова те же звуки успокоили его, он стал пощипывать траву на том месте, где остановился. Он пасся там больше часа, расхаживая вокруг, и не проявлял никакого беспокойства. Потом вдруг сорвался и убежал. Я впервые наблюдал такое поведение дикого животного, с которым у меня было, как говорится, лишь шапочное знакомство. Все это показалось мне почти чудом. Вряд ли можно найти всему этому другое объяснение, чем то, что лось сам, своим умом разобрался в ситуации. Моя роль в этом деле была ничтожной, лось сам решил, как поступить, и соответственно действовал. И все-таки я еще долго ломал голову, не решаясь сделать окончательных выводов, Я проверял снова и снова ответную реакцию этого удивительно милого и деликатного животного, теперь моего частого гостя. Результат был неизменно одним и тем же: лось убегал, когда пугался моего неожиданного появления, затем очень легко возвращался на мой зов. И каждый раз, когда это повторялось, я получал все новые и новые доказательства того, чему я все еще не решался окончательно поверить: без малейшей попытки с моей стороны приручить лося и вообще без всякого поползновения как-либо повлиять на его поведение это поразительное и загадочное создание, дикое и свободное, и ничем мне не обязанное, отзывалось на звук моего голоса и покорялось моей воле. К счастью, это чудо происходило не один раз и на глазах у целого ряда людей, иначе я, пожалуй, не решился бы написать об этом, и мой особый взгляд на психологию поведения лося остался бы никому не известным.

Многим из тех, на чью долю не выпало счастье наблюдать поведение диких зверей на воле, может быть, покажется, что я преувеличиваю, считая поведение лося в этом случае из ряда вон выходящим. Но, как мне кажется, те, кто охотился на лося или жил в местах, где он водится, согласятся с моей точкой зрения. Много невероятных рассказов было придумано относительно мудрости лося и других животных, многие такие рассказы даже появляются в печати; а потому записи точных наблюдений могут показаться неинтересными и скучными, но именно они в конце концов и выводят на чистую воду авторов увлекательных охотничьих рассказов, обладающих неудержимым полетом фантазии.

Я почти не сомневаюсь, что лось с самого начала правильно понял мое отношение к нему. Очень вероятно, что еще задолго до того, как я его заметил, он внимательно наблюдал за всем, что происходило вокруг, и напряженно прислушивался к звукам, которые доносились с нашего участка. Он, должно быть, привык к звукам моего голоса и сделал свои собственные выводы относительно моей настороженности; без каких-либо стараний и приманок с моей стороны лось сам определил мою доброжелательность, которая обещала ему безопасность.

Большинство животных наделено характерными признаками, которые позволяют родичам узнавать их издалека. У бобров, мускусных крыс, дикобразов, а также у птиц это различие сказывается в голосах. Некоторые животные выделяются своей характерной окраской — какими-нибудь пятнами или полосами, резко контрастирующими с основным тоном шкуры: у американского лося белые задние ноги, у европейского оранжевый круп, у виргинского оленя хвост, словно белый платочек, а у скунса белые полосы на темной шкуре. И я тоже, приспосабливаясь к условиям первобытной природы, придумал для себя отличительный признак: я выдумал слово, которое произносил в одной и той же интонации, на определенной высоте звука. И меня стали узнавать все дикие обитатели наших мест. Вначале у меня это получилось как-то невзначай, непроизвольно и постепенно перешло в привычку. Повторяя свой клич автоматически, по сложившейся привычке, я не задумывался над тем, какую магическую силу он имел, пока не обнаружил его зачаровывающего действия на такого удивительно стремительного и осторожного зверя, как американский лось. Стоило мне появиться неожиданно или же внезапно раздаться какому-то необычному звуку, все звери, будь то белки, мускусные крысы, бобры или же лось, моментально останавливались и застывали в порыве движения, словно каменные изваяния разных очертаний и размеров. И стоило мне произнести хорошо знакомое им слово — пусть эти звуки были чужды зверям от природы, — все они, как один, оживали и продолжали прерванную работу.

Прошлым летом и осенью лось провел много времени на территории нашего лагеря. Он бродил спокойно между всяческими моими приспособлениями и оборудованием, кучами дров, палаткой, где был мой склад, лодкой и т. д. Иногда он останавливался у дверей хижины и стоял так долго, что некоторые из моих гостей не без основания опасались, что он переступит порог и войдет в хижину. Я и сам не знал, что придет на ум этому предприимчивому зверю. Однажды он забрался всеми четырьмя ногами в мое маленькое каноэ — неудивительно, что от него остались одни щепки. Каноэ — это легкая ладья, сделанная из березовой коры и холста, а американский лось весит около полутонны. Один раз, когда лось остановился в каком-то тяжелом раздумье у дверей моей хижины, мне пришлось прогнать его, так как он стоял поперек дороги у бобров, которые забегали в хижину и убегали из нее, таская свой строительный материал. В то время бобры уже перестали бояться огромного зверя, но, вероятно, так же как и я, не чувствовали себя вполне уверенными в его присутствии — никто не знал, что ему вздумается сделать, а потому и опасались проходить мимо него.

У всех животных есть свои особые страхи. Я имею в виду не только страхи, свойственные отдельному виду, но и каждому животному в отдельности. Что касается моего лося, то его всегда пугало, когда кто-нибудь проходил между ним и моим освещенным окном — внезапно колеблющаяся тень падала на него. Он сейчас же бросался бежать, и хотя неизменно возвращался по зову, при повторении такого оскорбления он снова бежал со всех ног. Так эта реакция и осталась у него.

До тех пор, пока бобры не привыкли к лосю и пока его присутствие не стало обычным, они непременно предупреждали меня о нашествии, неистово хлопая хвостами по воде. Но потом, мне кажется, они стали смотреть на него как на своего рода неизбежное зло, которое надо терпеть, хотя оно и неприятно. И лось стал самым обыкновенным явлением, бобры уже не реагировали на его присутствие и перестали бить тревогу. Но случалось всякое. Что бы вы подумали, если, выходя из хижины а ночную пору, вы чуть не упали бы, как это было со мной, потому что споткнулись об огромного зверя, величиной с лошадь. Не правда ли, это может испугать насмерть даже самого храброго человека?!

Пока погода была теплая, лось любил стоять в воде у берега озера. Это было очень занятно для молодых бобрят, они весело плавали вокруг него и от радости громко шлепали хвостами по воде. Лось же, казалось, оставался безучастным ко всему и стоял, не двигаясь с места.

Наблюдая поведение этого своеобразного зверя, я иногда задумывался, не тосковал ли он в одиночестве? Быть может, он стал завсегдатаем нашего лагеря, потому что ему было интересно у нас и наше гостеприимство сулило ему безопасность? Все животные любят развлечения, они становятся возбужденными и игривыми, когда в однообразие повседневной жизни врывается что-то необыкновенное, и, по-видимому, получают очень большое удовольствие от созерцания этого нового, диковинного. Но только одно главное условие должно быть соблюдено: они должны убедиться сначала, что им не грозит опасность. Я уже давно придерживаюсь теории, что наши низшие братья наделены от природы стремлением общаться друг с другом вопреки признанной теории, утверждающей, что в некоторых случаях звери становятся настолько необщительными и ярыми, что делаются опасными для своего собственного вида.

Наше знакомство нисколько не уменьшило прирожденную настороженность и стремительность лося. Как-то раз я появился из-за пригорка неожиданно для него, лось тотчас же помчался к противоположному концу этой небольшой возвышенности, огибая ее у подножия, и, использовав как прикрытие, пустился в бегство. Я не считаю правильным предположение, что звери, находящиеся в обычных условиях, убегают от опасности в состоянии слепого ужаса и панического страха. Лось, встревоженный моим неожиданным появлением, сохранил полное самообладание, и, когда он услышал с вершины знакомый зов — мой «пароль», — он остановился на расстоянии каких-нибудь ста ярдов и в конце концов позволил мне приблизиться к нему. Мне не хотелось подвергать более длительному испытанию доверие лося: мы были далеко от лагеря, и в этом месте нам никогда не приходилось встречаться.

Этот случай с лосем вместе с другими ранее сделанными наблюдениями окончательно убедил меня в том, что у животного, даже обратившегося в стремительное бегство, казалось бы, в паническом страхе, мозг работает на все сто процентов. И я уверен, что лишь в брачную пору, или во время острого голода, или в тяжелой неволе животное полностью теряет самообладание.

Пять лет назад, когда я впервые увидел моего лося — теперь уже совсем взрослого красавца, — он был еще совсем молодым бычком Только два тоненьких V-образных рога, длиной в один фут, торчали на его голове и, подобно усикам на лице юноши, вместо того чтобы придать мужественность его облику, подчеркивали незрелость. На следующий год он сильно возмужал и его голову украсили уже вполне сформировавшиеся рога — плоские, с разветвлениями, какие и должны быть у взрослого лося. Поздней осенью, когда пришла пора гона, он стал прохаживаться с гордо поднятой головой, и время от времени раздавался его трубный клич, бросавший дерзкий вызов сопернику, против которого едва ли он был в силах устоять.

Несмотря на то, что молодой лось всегда вел себя очень прилично, как настоящий джентльмен, с наступлением первых же заморозков он за одну ночь стал сам не свой и бродил как лунатик. Как-то днем он попался мне на глаза, и я с изумлением стал наблюдать за ним. Куда девалась его горделивая осанка, его уравновешенное, спокойное поведение? Казалось, он сам искал себе погибель. Мне захотелось проверить его храбрость. Тогда я принес рожок, сделанный из березовой коры и предназначенный для переклички с лосями во время гона. Я дважды протрубил тревогу. Реакция была мгновенная. Без всякого предупреждения он объявил войну всему, что попадалось на его пути. С ужасным ревом он набросился на иву, на ольху; топтал и бодал поваленные, беспомощно лежащие деревья; набрасывался с яростью на беззащитные молодые деревца, которые попадались ему на глаза. Начал горячий бой с вывернутым пнем и набросился в исступлении на большую кучу пустых ящиков. Стук и грохот этой последней схватки, видно, придали храбрости лосю, и я смотрел в изумлении, как ловко двигался и работал ногами этот огромный зверь.

Однако эти эскапады произвели удручающее впечатление на зрителей, которыми были, если не считать меня самого, мои четвероногие и пернатые друзья. Мне кажется, что умалишенный, свободно бегающий по улицам города с ружьем в руках, должен был бы производить подобное впечатление на прохожих. Я потихоньку удалился со своим рожком и спрятал его подальше. Некоторое время спустя наш храбрый рыцарь покорил всех своих явных врагов — к счастью, он не заметил палатку, где у меня был склад, отправился на новое поле брани в поисках славы. Следя за тем, как он удалялся, меня не покидала тревожная мысль, что он нарвется на большую беду.

Когда я наблюдал это странное поведение лося, у меня было чувство недоумения, подобное тому, если бы мне пришлось вдруг увидеть почтенного друга, показывающего фокусы где-нибудь в толпе, или же с громкими выкриками гоняющего колесо по улицам. Примешивалось к этому еще и чувство жалости, которое испытываешь к существу, временно лишившемуся рассудка, и от которого, как от пьяного, не знаешь чего ждать.

Целую неделю, а может быть и дольше, лось не показывался в лагере, и я боялся, не погиб ли он в неравном бою. Но как-то вечером, когда я возвращался из дальнего плавания на каноэ и собирался причалить, я заметил в сумерках знакомую громоздкую фигуру, расположившуюся на моей пристани, прямо у дверей хижины. Каноэ было тяжело нагружено, а вода в озере сильно обмелела, так что я целиком был во власти лося. Но он не стал мне мешать, а поднялся на ноги и стал пощипывать молодые побеги кустарника, растущего поблизости, и дал мне возможность причалить и разгрузить свою ладью.

Лось теперь редко навещает меня и остается ненадолго — на час, не больше. Судя по его поведению, я думаю, что он нашел себе подругу. Я не могу себе представить, на какие хитрости он пошел, чтобы приворожить к себе лосиху в местности, где так много взрослых лосей. Что и говорить, на его стороне были энтузиазм и оптимизм молодости! И он, видно, встретил самочку, такую же молодую, как он сам, и она любовалась импровизированной схваткой с воображаемым соперником и с девичьей восторженностью приветствовала его как победителя призрачного соперника. И если только он так же хорошо соображал, выбирая себе подругу, как тогда, когда он облюбовал мой уголок заповедника для своего пристанища, то я не сомневаюсь, что выбор его был отличный.

Теперь, когда он лежит под окном моей хижины, я вижу, как он бросает настороженные и пристальные взгляды в темную чащу леса. Только в одном направлении время от времени поворачивается его голова; уши настораживаются, раздувающиеся ноздри ловят воздух. И я знаю, что там, вдали, прячется его подруга — она боится выйти на открытое место, не в силах преодолеть свой страх перед неизвестным.

Скоро, подчиняясь всесильному закону природы, он удалится туда, куда его зовет любовь. Он уйдет своей величавой поступью, словно под звуки барабана и военного оркестра, гордый, с осанкой короля. Он достиг теперь своей зрелости, этот великолепный сын Дикой Природы, отпрыск самого благородного зверя, который когда-либо обитал в этих северных лесах и чье происхождение теряется в тумане далекого прошлого.

Я должен признаться, что не могу подавить в себе затаенное чувство радости, когда думаю, что лось, может быть, оставит ненадолго свою избранницу, снова придет ко мне и ляжет отдохнуть на часок у дверей моей хижины. И сделает он это не по принуждению, не потому, что я его так натренировал, и не в поисках пищи или убежища, а потому, что ему здесь хорошо, что он счастлив и, самое главное, свободен.

БОБРОВЫЙ ДОМ

А внутри земляной крепости

раздается по ночам тихое бормотание,

очень похожее на лепет детских голосов,

слышны также голоса взрослых обитателей.

Это бобры-строители

совещаются о новых усовершенствованиях

и выполняют свои мудрые планы.

Восемь лет прошло с тех пор,

как Мак-Джиннис и Мак-Джинти,

самые первые из наших бобров,

поплыли навстречу своей смерти;

уже восемь лет нас отделяют от той роковой ночи,

когда мы с Анахарео стояли на берегу

безымянного пруда

и отвечали на их последний

протяжный жалобный клич.

Моя хижина в бобровом заповеднике — это не просто охотничий домик. Правда, она первоначально была задумана именно так, но потом подверглась причудливым изменениям благодаря предприимчивости и ловкости бобров.

Одна половина бобрового домика находится внутри моей хижины, другая — снаружи. Обе половины представляют собой прекрасное сооружение, перегороженное посередине стеной моей хижины. Это могло бы вызвать сомнения, показаться неправдоподобным, если бы фотокамера не запечатлела все на снимках и таким образом доказала справедливость моих слов. Наружная часть постройки сооружена на самом берегу озера — на площадке, которую я предполагал использовать для себя как пристань. Однако на этом участке, захваченном с веселой непринужденностью, вы найдете сооружение из сучков, палок и земли, над которыми бобры работают по ночам с непревзойденным трудолюбием и усердием К бобровому дому, вытянувшемуся на тридцать, а то и больше футов, прикреплен плот из толстых бревен и веток — это бобры запаслись кормом на зиму.

А внутри земляной крепости раздается по ночам тихое бормотание, очень похожее на лепет детских голосов, слышны также голоса взрослых обитателей, это бобры-строители совещаются о новых усовершенствованиях и выполняют свои мудрые планы.

Мои лыжи, подвешенные на крюке, скучают в бездействии. Моя винтовка, дробовик и револьвер, смазанные маслом и очень чистые, висят на своем почетном месте на стене, как это принято в каждом охотничьем домике. Я прибегаю к их помощи, чтобы отпугивать медведей. Мой старый, растянутый от ноши длинный ремень аккуратно свернут на деревянном гвозде. Ножом, предназначенным для скобления шкур, теперь я разрезаю хлеб и копченую грудинку; инструменты и приспособления для окраски шкур лежат, забытые, без дела, на полочке и в ящике, скромно замаскированные, — это лишь реликвии прошлого, оставленные на память. Мои старые, выцветшие костюмы из оленьей шкуры, сильно потрепанные от многолетних странствований, печально поникли и висят друг за дружкой, их некогда задорная бахрома выглядит уныло и вяло — все ждут не дождутся ДНЯ, который больше никогда не придет ни для них, ни для меня. Ведь они отслужили свое время — все, за исключением длинного ремня, который найдет себе еще тысячу применений. И стоит лишь начать говорить о них, как сразу же будешь рассказывать об охоте и исследованиях, о далеких неизвестных местах, куда они путешествовали со мной, когда мы работали все вместе; всегда в пути, всегда в поисках того, что лежит за дальним холмом, всегда очарованные недоступным, — из всего этого получилась бы повесть, которую стоило бы рассказать.

Когда я сижу за столом и не знаю, что писать дальше, когда память отказывается мне служить, я грызу свой карандаш и гляжу на них. Мне кажется тогда, что эти старые безмолвные товарищи моих скитаний смотрят на меня с упреком, не понимая, как я мог забыть то славное прошлое, которое мы прожили вместе и когда каждый из них так много вложил в него.

Мне чудится, что они нарушают молчание и говорят: это происходило здесь или там; мы отправились туда, или же — это произошло таким образом; неужто я не помню, как мы поймали черную ласку на реке Испанской; разве можно забыть то место, где индейцы рассказали нам историю о Волшебном лесе, — как мы там расположились лагерем на берегу безымянного озера, где никто еще не бывал, и как мы голодали много дней.

Среди этих дорогих моему сердцу вещей есть длинный нож с узким лезвием, он воткнут острием вниз в потрепанные кожаные ножны, не для него предназначенные. Кажется, что он никогда не говорит, не то что другие вещи. Этот нож я нашел на обмелевшем берегу вблизи моей хижины, вместе со старым, ужасно длинным ружьем, которое заряжалось с дула. Металлические части ружья были все покрыты ржавчиной, а от ножа осталась лишь половина; я смастерил кожаную рукоятку на этом уникальном орудии и с тех пор всегда ношу его за поясом в старых ножнах, ему не принадлежащих; я отдаю должное ножнам как полезной вещи, но в то же время я считаю их своего рода талисманом и в душе надеюсь, что мудрость старого владельца, быть может, передастся мне.

И пока заржавевшее ружье, древний безмолвный нож и суровые вековечные сосны, охраняющие хижину, не заговорят, останется еще один рассказ, который никому не удастся написать.

Итак, моя хижина открыта, зайдите в нее.

МАЛЕНЬКИЕ СТРАННИКИ

Глава первая

Шесть лет назад канадское правительство взяло на свое попечение моих бобров, и мы все были зачислены в штат Национальных парков Канады. Так кончилась тревога за жизнь и благополучие маленьких четвероногих спутников моих скитаний. Нас должны были переправить в один из огромных Национальных заповедников Запада. Проехав длинный путь в тысячу миль в товарном вагоне — бобры в специально сконструированном для них жестяном ящике с вентиляцией, а я рядом с ними, — мы прибыли на место своего назначения, к подножию горы Всадник, почти через неделю. Это было тяжелое испытание, и мы очень все устали, но настроение у нас было хорошее.

Очутившись на новом месте, бобры не делали попыток отправиться на поиски воды, хотя в первую ночь они казались взбудораженными и сотню раз то выбегали, то вбегали в хижину, словно для того, чтобы убедиться, что я все еще там, на месте. Первое, за что они принялись, устраиваясь на новом месте, — это расчищать себе тропинку для выхода на берег озера; потом облюбовали себе площадку на том берегу и за месяц выстроили себе огромный дом; правда, они продолжали работать над ним все лето, пока он не достиг восьмифутовой высоты; поперечное сечение его было шестнадцать футов. Здесь у Джелли появилась ее первая маленькая семья. Приручать бобрят было нелегко, они были недосягаемы для меня, пока были маленькими, а когда уже немного подросли, были дикими, как ястребята.

Каждую ночь — с наступлением сумерек и до зари — я сидел неподвижно на каком-то застрявшем на мели плоту, на заболоченной части озера. Меня изводили москиты, целыми тучами нападавшие на меня, но я не мог защищаться, боясь испугать разведчика, который мог появиться из бобровой хатки. Здесь я просиживал часами, целыми ночами, пока наконец не приближался кто-нибудь из бобрят. Время от времени они проплывали мимо, иногда смотрели, словно узнавали меня, иногда же совсем игнорировали меня и не удостаивали взглядом. В конце концов они настолько привыкли к моему присутствию на плоту, что стали издавать какой-то слабый звук приветствия, когда проплывали мимо. Постепенно, видимо заинтригованные появлением такого странного существа, неподвижно застывшего на одном и том же месте, бобрята начали подплывать к плоту и, забравшись туда, смотрели на меня внимательно, должно быть, целую минуту, а потом скользили вниз, чтобы разобраться во впечатлениях. Они были абсолютно вне моего контроля, и ничто не заставляло их приближаться ко мне. Через некоторое время я обнаружил, что, соблюдая большую осторожность, можно дотронуться до зверьков; но стоило сделать какое-то неловкое движение, они исчезали и не появлялись всю ночь. Как бы там ни было, но время от времени ко мне на помощь приходила Джелли Ролль. Она подплывала к плоту со всей четверкой и играла с ними около меня: кувыркалась в воде, крепко прижав к груди детеныша; кружилась с бобрятами, резким движением тела разбрасывая их в разные стороны; потом начиналась веселая борьба с двумя или тремя бобрятами зараз, причем Джелли всегда уступала малышам роль победителей; это были забавные сценки, и я с удовольствием за ними наблюдал, хотя в результате этой веселой игры я оставался мокрым с головы до ног. Я всячески старался использовать выгодное положение и, бывало, просовывал руку в эту спотыкающуюся кучу борцов, а они, разыгравшись и, несомненно, подражая бобрихе, хватались за мои пальцы; скоро бобрята привыкли к незнакомому запаху человека и играли и возились со мной, как с матерью. Дальше все пошло легко. К концу месяца они стали ручными, следовали за мной, отвечали на мой зов и иногда с моей помощью залезали в каноэ. Как-то раз, когда после больших усилий мне удалось наконец заманить всех четырех в каноэ, примчалась Джелли, залезла в лодку и вытащила всех до одного оттуда. Родительский инстинкт, охраняющий детенышей, был тогда очень ярко выражен у Раухайда — отца бобрят. Бывало, когда, прибегая ко всем хитростям и уловкам, на какие я только способен, мне удавалось собрать около себя малышей, он врывался, разбрасывая бобрят в разные стороны, а потом прогонял их по одному, после чего возвращался ко мне и устраивался рядом. Я не пытался ломать эту привычку, так как понимал, что таков его собственный способ защиты и воспитания бобрят.

Кинофильмы в несколько тысяч футов были отсняты мною здесь, и Раухайд был главным героем, в более скромных ролях выступала Джелли Ролль, хотя надо сказать, что за последнее время у нее появился темперамент, который может соперничать с темпераментом иных кинозвезд.

Скоро я понял, что природные условия в этом заповеднике мало подходящи для моей работы с бобрами. Озабоченный этим, я полетел ненадолго в Саскачеван и, познакомившись с местным Национальным парком, решил обосноваться с бобрами там.

Необходимо было создать искусственные условия для зимовки бобров на новом месте, так как наш переезд мог состояться не раньше, чем поздней осенью, и бобрам тогда уже не успеть самим подготовиться к зиме. Очень важно было, чтобы эти искусственные сооружения и устройства как можно ближе соответствовали бы бобровым постройкам. Итак, я спроектировал избушку на самом берегу озера, с нырялкой, устроенной в полу, наподобие бобровой, с подводным туннелем, проведенным под одной из стен домика и выходящим прямо в глубокие воды озера. Таким образом, бобры будут устроены на зиму в моем жилище, пока не придет весна, а с ней и оттепель, тогда они займутся своим собственным строительством. В своем стремлении получше устроить жизнь бобров я не забыл и о том, что для них нужно построить временную плотину на ручье. Интересно, что следующим летом бобры выстроили свою плотину, которая была немного выше нашей и расположена была несколько ниже и в более удобном месте, в результате чего плотину, сделанную руками человека, затопило. Заинтересовавшись этим делом, мы обнаружили, что бобровая плотина была выстроена точно на том месте, где сохранились следы старой плотины, построенной лет пятьдесят назад, здесь же нашли и очень старую бобровую хатку, покрытую толстым слоем земли, на которой росли три довольно больших дерева. Для того чтобы разобраться в преимуществах именно этого места и так точно рассчитать возможности для распределения давления — условия, которые нигде по соседству нельзя было найти, — все это, мне кажется, говорит о чем-то большем, чем о высокоспециализированном инстинкте.

Когда я получил извещение о том, что хижина и все необходимые приспособления для бобров готовы, я телеграфировал жене, которая гостила у родственников в Онтарио, и просил ее приехать: ведь сейчас на моих руках было шесть бобров и ее помощь была необходима мне. Анахарео, не теряя времени, выехала к нам. Ей очень понравились бобрята, ведь она впервые их увидала, и они проделали вместе очень приятное путешествие. Джелли, Раухайд и я, теперь уже опытные путешественники, ехали, как обычно, и нам не то было скучно, не то надоело и было все безразлично, как это бывает у пресыщенных людей. И все же путь был веселее, чем в прошлый раз, потому что перед нашими глазами не расстилались удручающие, бесплодные на вид поля пшеницы, которые напоминали пустыню.

Потребовалась целая флотилия моторных лодок с газолиновыми двигателями, чтобы перевезти нашу коммуну со всем имуществом до первого волока. Там мы преодолели тридцать километров водного пути. Оттуда до озера Ажауан, на берегах которого мы должны были поселиться, мы перетащили все (даже бобров!) волоком, длина которого была полкилометра. Последнюю часть пути мы проплыли на каноэ.

Половину избушки, ее заднюю часть, мы отгородили для бобров, оставив только отверстие для выхода зверьков. В этой части нашего жилища не было пола и отсюда начинался туннель, который тянулся на расстоянии семи футов под водой. Все это было устроено по моему плану. Тем не менее пришлось внести некоторые изменения: нужно было закрыть отверстие в перегородке, которое служило для бобров выходом, до того времени, когда начнутся морозы и замерзнет вода, — бобры, переселенные из владений, где все сооружения уже были готовы, как правило, сейчас же отправляются на поиски своего старого жилища; в нашем случае это стремление было особенно ярко выражено, так как они уже успели сделать запасы корма на зиму. В поисках своего старого дома бобер поплывет далеко — то вверх, то вниз по ручью — и будет бегать кругом в растерянности, словно сам не свой. Я знал, что мои ручные бобры не покинут меня, в чем я уже не раз убеждался, — я боялся другого: приближались морозы, и зверьки в своих далеких странствиях могли замерзнуть где-нибудь далеко от дома, или же попасть в лапы волка, или же погибнуть в какой-нибудь другой печальной авантюре. Мы испытывали Джелли Ролль, обладавшую наиболее положительным характером из всей семьи, но даже она заблудилась в зарослях кустарника и отсутствовала три часа; она вернулась сухопутным путем, едва не отморозив себе хвост, и состояние ее было близко к отчаянию.

Бобры хорошо понимали, что они находятся вблизи нырялки, и часы своего бодрствования проводили в неустанной попытке достичь ее. Они долбили пол в нескольких местах и пробовали прогрызть перегородку — нам приходилось загораживать ее бревнами и чурбанами. Но бобры перегрызали бревна и оттаскивали все, так что нам приходилось быть все время настороже и быстро восстанавливать заграждение. Однажды во время этих раздоров нам посчастливилось наблюдать очень трогательную сценку.

Раухайд, самый необузданный из всей семьи, был особенно настойчив в своих стремлениях пробраться к выходу — к нырялке. Как-то раз я оттащил его довольно грубо за хвост, чтобы проучить как следует. Мгновенно один из бобрят, маленький самец, любимец Раухайда, бросился к нему, жалобно хныча, вцепился в него и прижался нос к носу; он разыграл такую нежную сценку, что мне стало немного стыдно за свою несдержанность, и я готов был принять справедливые упреки. Это была прекрасная иллюстрация нежной привязанности, существующей между бобрами. Правда, с наступлением зрелости это чувство ослабевает и даже угасает благодаря непреодолимому стремлению странствовать, что наблюдается не только у бобров, но и у существ, стоящих на более высокой ступени развития.

Мы устроили в хижине для удобства бобров водоем довольно больших размеров, и там они проводили много времени. В естественных условиях бобры очень тщательно высушиваются и причесываются после купания, но в хижине они вели себя неряшливо, и на полу была всегда вода. Правда, когда топилась печка, пол частично высыхал, но пар собирался под потолком, и все стены были в потеках от сырости; все стало влажным, и часть продуктов испортилась. Спать ночью было невозможно, мы засыпали утром, когда засыпали бобры. Их непрестанные жалобные крики — настойчивые просьбы пустить на койку — в конце концов покорили нас, — ведь они были обездолены, попали в неестественные условия, и мы должны были возместить эти неудобства; мы брали их на кровать, совсем мокрых, и разрешали оставаться там, сколько им хотелось. Это успокаивало бобров и давало нам возможность хоть изредка постряпать и поесть.

Джелли Ролль уже была умудрена опытом: два года тому назад ей пришлось провести зиму со мной в хижине, и она теперь вела себя спокойно, с чувством собственного достоинства, и казалось, ничто не могло нарушить ее самообладания, — недаром мы назвали ее Королевой.

Но нам, людям, было не по себе: эти вопли и крики, желание все перегрызть, — мы даже опасались, устоит ли хижина на месте, — непрерывное плескание и барахтанье в воде, постоянные попытки соорудить подмостки, чтобы перелезть через перегородку, — все это вместе взятое было тяжелым испытанием нашей выдержки.

Но было много и веселых минут. Наблюдать бобрят, когда они пробовали приспособиться к непривычным условиям, — уморительно смешно. Один из них все время ходил на задних лапах, пошатываясь, как дряхлый старик. Случалось, что его братья и сестры, следовавшие по пятам за своими родителями, во время усердного обхода хижины вдруг натыкались на него и валили с ног. Бобренок поднимался, присоединялся к шумной процессии, потом снова отделялся от нее и продолжал уморительное шествие на задних лапах. Он бродил, пошатываясь, все кругом и кругом, поглядывал своими маленькими, черными, словно пуговки от ботинок, глазами, как будто он потерял что-то и не может найти.

Джелли Ролль своим спокойным жизнеутверждающим поведением подчинила себе бобрят, и они всецело полагались на нее. Куда бы она ни пошла, они следовали за ней. Если я ходил по комнате, она всегда шла по моим пятам, а за ней тянулся хвост ее свиты, — цепочка неуклюжих гномиков, переваливающихся и припрыгивающих на своих коротких ножках, без конца что-то лепечущих. Бывало, утомившись, один из бобрят залезал на хвост матери, который скользил позади нее, как на салазки. Выпрямившись, стоя на задних лапах, бобренок цеплялся передними за шерсть бобрихи, а она с нескрываемым удовольствием катала его, в то время как менее предприимчивые малыши плелись сзади или толкались сбоку. В конце концов они все поняли удобство этого вида транспорта и иногда залезали на удивительную тележку-волокушу по два, по три сразу. Если не хватало места для всех больших перепончатых ног сразу, то пассажиры стояли на одной ноге, а другой отбивали такт по полу по пути своего следования. А Джелли Ролль спокойно, не торопясь, продвигалась вперед, как будто эта ноша была ей совсем не в тягость. Мне кажется, что всем нам пошло бы на пользу, если бы мы смогли перенять у бобрихи то самообладание, чувство собственного достоинства, которые помогали ей сохранять душевное равновесие; мы же все, включая и бобров, совершенно истрепали себе нервы, живя в таких противоестественных условиях.

Однажды ночью на наше счастье пришел мороз и всё сковал льдом. Мы открыли отверстие в перегородке, ранее забаррикадированное жестяными ящиками и другими металлическими вещами. Бобры дружно бросились к отверстию, проскользнули в него и всей семьей пошли знакомиться с новым помещением. К нырялке сначала они отнеслись с некоторым опасением, но постепенно стали привыкать и входить в воду. Они не сразу принесли корм, который я приготовил для них на плоту, вблизи жилища, но очень тщательно и аккуратно собрали сначала все ветки тополя, которые лежали под койкой (бобры сами складывали их туда) и отнесли в пещерку, выкопанную мною для них. И до тех пор, пока все тополевые ветки не были обглоданы, а объедки не вынесены, они не пользовались кормом с плота.

Они теперь были вполне счастливы; перестали хныкать, жаловаться, боролись, играли, ссорились и ели так, как бывало раньше; несколько дней бобрята совсем не интересовались, что делалось на нашей половине.

Однако этого нельзя было сказать про Джелли Ролль. Обуреваемая неутомимой энергией, эта заботливая мать семейства решила, что пришло время привести в порядок дверь хижины, из-под которой очень сильно дует. И вот она стала появляться время от времени из нырялки с большим комом глины, который она прижимала к груди, и так шествовала вразвалку до нашей половины хижины, бросала липкую илистую массу на чисто вымытый пол, а потом начинала подталкивать ее к двери, оставляя после себя след по крайней мере в фут шириной. Щель под дверью была ловко, хотя и не очень опрятно замазана, но окончательная отделка продолжалась далеко за полночь — раз восемь за час то появлялась, то уходила бобриха. Утром мне пришлось взяться за лопатку, чтобы открыть дверь. И вот, разбуженная этим шумом, Джелли пришла посмотреть, что происходит. Когда она увидела, что ее сооружение разрушено, она стала визжать и, должно быть, браниться; вся трясясь от волнения, она отправилась к нырялке и скоро вынырнула, нагруженная глиной. К вечеру она восстановила заграждение. Бобриха с удовлетворением посмотрела на свою работу — все было плотно и хорошо утрамбовано: на радостях она встала на задние лапы и вертела головой и верхней частью корпуса, словно исполняла какой-то вульгарный танец: так Джелли выражала свое большое удовлетворение от выполненной ею работы.

Для нас же этот военный танец был полон мрачных предзнаменований. Мы знали, что теперь бесполезно протестовать — ничто, кроме внезапной смерти, не в силах остановить Джелли Ролль в исполнении замысла, который — она в этом убедилась, — может быть успешно осуществлен. Бобры очень своенравны. И если, предположим, вы захотите, чтобы они вошли в лазейку, есть единственный способ заставить их это сделать: привести к лазейке и тут же оттолкнуть от нее. Всякое сопротивление их воле только подстегивает желание добиваться своего, и привычки, укоренившиеся на протяжении жизни, проведенной в преодолении всевозможных трудностей, приводят иногда к удивительным результатам. В нашем случае разрушение земляной насыпи оказалось бесполезным занятием, так как Джелли, работая с лихорадочной поспешностью, очень быстро восстанавливала ее, и в конце концов мы должны были сдаться. Борьба продолжалась на протяжении нескольких ночей, пока наконец мы не придумали выход из создавшегося положения. Мы перепилили дверь поперек и таким образом получили возможность выхода из хижины, переступая через насыпь и нижнюю часть двери. Но прошло некоторое время, и Джелли перестала интересоваться ремонтом — вместе с Раухайдом она начала усердно таскать из подо льда строительный материал для какого-то сооружения около самой нырялки. Сначала мы думали, что они просто забавляются, но по мере того как строительство продвигалось вперед, мы шутя высказали предположение, что они воздвигают дом, — настроение у них было приподнятое, видно было, что они очень довольны своей работой. И что же? Натаскав из подо льда с берега озера глины, мха и палок, они выстроили над самой нырялкой своеобразную постройку, которая служила спальней для всего семейства; тут же была устроена и сушилка. Они оставили отверстие сбоку этого сооружения, через которое могли проникнуть в нашу комнату, — теперь они снова часто появлялись у нас. Это отверстие бобры залепливали глиной, когда ложились спать, и снова открывали, когда наступали их часы бодрствования и работы.

С помощью ручного электрического фонарика нам удалось разглядеть внутреннее устройство бобрового жилища: все было очень опрятно и чисто, постели были устроены из мелких стружек и разорванных на клочки журналов, которые они стащили у нас: в сушилке у самой воды была травяная подстилка.

Запасы корма, который мне удалось заготовить на плоту, оказались недостаточными для всей зимы, а бобры из-за того, что мы приехали сюда поздней осенью, не успели сами сделать запасов, вот и пришлось мне искать выход из создавшегося положения. Я решил пробить отверстие во льду на озере и старался проталкивать верхушки тополей, молодые побеги ольхи и ивы. Раухайд сразу угадал мои намерения и принялся разламывать ветки и запихивать их под лед. Деревца и ветки, которые были потолще и с трудом разламывались, я предварительно рубил на части, а потом складывал около проруби. Раухайд не терял времени и быстро все убирал, он опережал меня в работе и терпеливо ждал у проруби, когда я подброшу ему еще. Все это время Джелли была в хижине в гостях у Анахарео. Она вовсе не была ленивой (я имею в виду Джелли), но бобер, по-видимому, был другого мнения: устав от работы без ее помощи, он отправлялся в хижину и вызывал ее оттуда, чтобы она выполнила свою долю; Джелли повиновалась и шла покорно на работу.

Всю зиму — ночи напролет и весь день-деньской — эти шесть энергичных, беспокойных, неугомонных созданий трудились в поте лица, просили, клянчили, воровали, боролись, плясали и играли на полу нашей хижины, пока наконец не пришла весна и они получили возможность жить в естественных условиях, нормальной для бобров жизнью.

Глава вторая

Есть ли у нас Зима? О да, и еще какая! Настоящий канадец любит Зиму, наслаждается ею. Особенно же ее любят наши северяне.

Но весна обладает своей особой прелестью. Канадский климат прекрасен своим разнообразием. Это не бесконечные трескучие морозы Арктики и не столь же бесконечная жара тропических и субтропических стран; у нас в Канаде четыре разных времени года, и каждое из них приносит свои радости.

Быстрые потоки журчащей воды и аромат первых цветов — это радость Весны. Она приходит с громким, словно бой военного барабана, стуком дятла о сухую ветку, с глухим звуком похлопывания крыльями шотландской куропатки и мелодичным пением множества певчих птиц на Заре. Над головой кружатся чайки, оглашая воздух несмолкаемыми криками; вот доносится жуткий, тоскливый, почти человеческий хохот полярной гагары. Нельзя без волнения следить за весенним перелетом пернатых; целые фаланги, легионы диких гусей с криками прокладывают свой путь на Север, выстроившись треугольником. Они летят высоко в небе, иногда целую милю над землей, и все-таки отчетливо слышны могучие удары их крыльев.

А для меня Весна приносит еще что-то, вернее, много еще чего. Бобры, освободившись из подо льда после зимней спячки, носятся как угорелые, то вбегают в хижину, то выбегают из нее, по-видимому, без всякой цели, и занимаются какими-то шумными делами, совершенно не считаясь с тем, что я пытаюсь писать книгу. И в этой суете сует, поднимая вещи, которые они сбросили, и спуская вниз то, что они потащили наверх, расставляя по местам стулья, спасая украденные дрова, отвечая на их нетерпеливые возгласы, угощая их яблоками и еще чем-нибудь вкусным, попробую рассказать вам, что такое Весна в бобровом доме.

Мой рассказ пойдет о том, что происходило год назад.

Наступила весна. Снег и лед постепенно растаяли. Вот ужа две недели, как взрослые бобры остались одни: их бобрята, родившиеся прошлой Весной, покинули родительский дом и отправились бродить по белу свету — вернее, по ручьям и озерам. Барахтанье в воде, борьба и бесконечная суматоха, создаваемые ими в хижине, теперь сменились мертвой тишиной; не слышно больше пронзительных криков и воплей, раздававшихся прежде всю ночь напролет. Теперь уже не бросаются в хижину маленькие, очень серьезные зверьки с торчащей шерстью и выпученными глазами, чтобы искать с лихорадочным нетерпением по всем углам то, чего не было там и никогда там не лежало, или же для того, чтобы принести две-три палочки, бросить их у порога на память, а потом умчаться, словно их ожидали важные дела. Бобровый пруд казался мне покинутым и грустным; я все прислушивался и ждал, что вот-вот раздадутся барахтанье и плеск в воде или же долетит эхо приветственного крика детских голосов, словно клич стражника, возвещавшего о своем возвращении домой.

Тишина нарушалась лишь тихим шепотом воды у нырялки, и я грустил, что мои маленькие друзья покинули меня, чувствовал себя потерянным без них и, признаться, хотел присоединиться к их веселой компании и участвовать в дерзновенной авантюре. Но по непреложному закону Природы дети всего живущего на земле по достижении своего совершеннолетия отправляются в странствование, чтобы выполнить предначертания Великого Плана — веления своей судьбы. С другой стороны, я понимал, что в пруду уже становится тесно, потому что бобровая колония быстро разрасталась, и, зная, что так должно быть, мне все-таки хотелось, чтобы было иначе.

Бобры-родители тоже очень тосковали, особенно Раухайд, — он все бродил молча, только изредка жалобно звал. Но в конце концов он примирился с неизбежным и теперь вел себя с тем же самообладанием и выдержкой, с которыми встречал и другие превратности бобровой жизни.

Как-то раз, вскоре после того, как бобрята ушли из дому, я услышал, сидя за ужином, тяжелое размеренное топанье за стеной хижины; шаги все приближались и, наконец, затихли. Всегда прислушиваясь к необычным звукам, я отворил дверь и увидел, как Раухайд терпеливо ждал, чтобы его впустили. Он стоял на задних лапах, выпрямившись во весь рост, с большим комом глины в передних лапах; затем быстро переступил порог, проследовал через всю хижину и опустил свою ношу на пристройку, которую он соорудил прошлой зимой вместе с Джелли Ролль над самой нырялкой. Потом повернулся, чтобы уйти, и, видимо, очень довольный собой, несколько раз подпрыгнул, направился к дверям и стал скрестись, чтобы его выпустили из хижины. Но это оказалось не все. Он скоро вернулся, а потом ушел, снова пришел. Так же на протяжении всей ночи уходил и приходил, и каждый раз, входя в хижину, он приносил тяжелый ком из глины, палок и камней, который он прижимал к груди передними лапами. И каждый раз он проделывая путь около сорока футов, которые отделяли постройку от берега озера. Большие палки и маленькие бревна он подкатывал, продвигаясь на четвереньках, но все-таки большую часть строительного материала он переносил, шествуя почти как человек, выпрямившись во весь рост. Мне казалось, что, случись какое-нибудь препятствие на пути, он повалился бы вперед, но он шел смело, не позволяя себе отдыхать, шел уверенной, хорошо сбалансированной походкой.

Мое предположение, что бобры устраиваются на постоянное жительство прямо в хижине, оказалось не шуткой, но строгой и довольно-таки неприятной действительностью.

Раухайд строил бобровый дом в моей горнице, прямо перед моими глазами.

Джелли временно отсутствовала, она была занята своим делом за пределами хижины: начала строительство новой плотины, которая должна была превзойти то, что сооружено руками человека. Интересно, что, закончив свою плотину, Джелли проделала отверстие-лазейку в соседней, расположенной на более высоком уровне, поверх которой нужно было все время перелезать. Тем дело и кончилось. Это было в конце Лета.

Вскоре строительство бобрового дома всецело поглотило внимание обоих бобров. Ежедневно на протяжении всей ночи и во второй половине дня раздавалось топанье ног; что-то бобры все время волочили, что-то затыкали; были слышны мягкие звуки и резкие удары, тяжелое храпящее дыхание, когда строительный материал доставлялся на место и пускался в работу. Глину размягчали и утрамбовывали, палки очень ловко втыкали на некотором расстоянии друг от друга, и если концы где-то торчали, их аккуратно подравнивали. Обломанные концы палок использовались для дальнейшего строительства и залеплялись глиной, а если они снова где-нибудь торчали, то их обязательно обламывали или перегрызали, и так до тех пор, пока плетень из прутьев и палок длиной в шесть футов совсем не исчезал в земляном валу.

Бобры работали очень прилежно и настойчиво, собирая материал с берега озера, или, схватившись за палку передними лапами, как за лопату, выкапывали со дна глину и плыли очень осторожно, чтобы доставить свой груз без потерь; они подплывали к своей пристани — как раз напротив хижины — и становились на задние лапы только за тем, чтобы коснуться дна. Они работали упорно, не позволяя себе отдыхать, и за час успевали обернуться туда и обратно двенадцать раз; шли до хижины иногда по одному, иногда в торжественной процессии друг за другом, такой уверенной, целеустремленной твердой походкой, словно это шествовало само Время.

Джелли не останавливалась перед дверью, а со свойственной ей самоуверенностью сильно толкала ее и широко открывала; Раухайд скоро научился делать то же самое, хотя, будучи от природы более застенчивым и тихим, делал это более деликатно. Со временем Королева сама научилась открывать дверь изнутри, чтобы выйти из хижины. Поощряя такое поведение, я прикрепил петлю из ремня вместо дверной ручки, и она всегда ею пользовалась. Другое дело Раухайд: он по-прежнему терпеливо ждал у двери, чтобы я выпустил его, — на наши усовершенствования он не обратил никакого внимания. В конце концов я решил, что гораздо удобнее держать дверь все время открытой, несмотря на целые тучи москитов, которые залетали в хижину.

Восемь лет прошло с тех пор, как Мак-Джиннис и Мак-Джинти, самые первые из наших бобров, поплыли навстречу своей смерти; целых восемь лет отделяют нас от той роковой ночи, когда мы с Анахарео стояли на берегу безымянного пруда и отвечали на их последний протяжный жалобный клич; мы смотрели на расходившиеся по обе стороны волны, маленькие безмолвные волны, — они нам ничего не сказали; может быть, они и рассказали бы нам о своем пути, если бы только мы смогли понимать их лепет.

Наблюдая теперь все, что происходит у меня перед глазами, видя, с каким удовлетворением, я бы сказал, даже упоением работают вместе Джелли Ролль и Раухайд, я невольно вспомнил ту трогательную баррикаду, которую выстроили маленькие бобры в нашей далекой хижине на Березовом озере, с трудом собрав кое-какой материал, и подумал, как счастливы они были бы здесь. И в то же время, если бы они были с нами, размышлял я, мы никогда не нашли бы Джелли Ролль и Раухайда. В конце концов я вынужден был признать, что все должно было быть так, как оно есть, и, что если бы мне предложили сделать выбор между этими двумя парами «младших братцев», я не смог бы это сделать. Мы не в силах изменить хода событий, но никто не отнимет у нас воспоминания.

Теперь у Джелли появились новые планы — она решила вырыть яму на участке прямо перед хижиной и все царапала и скребла землю; делала она это то ли для того, чтобы сложить туда запасы корней, то ли для того, чтобы иметь кладовую хотя бы на будущее. Я настойчиво уговаривал ее прекратить эту подрывную работу, так как боялся, что хижина рухнет, мне казалось даже, что она поняла. Но я ошибся. Джелли перехитрила меня. Как-то утром, выходя из хижины, я споткнулся и провалился в глубокую яму, которую мой землекоп успел вырыть за ночь. Кроме этой самостоятельной работы, она кое-что переняла у Раухайда и стала, как и он, бросать ком глины прямо у двери, ради экономии труда, а потом подталкивала его лапой через всю хижину, оставляя после себя невероятную грязь; вот и приходилось каждое утро браться за лопату и скребок, чтобы навести порядок в хижине.

Эта строительная работа продвигалась быстро; не прошло и двух недель, как большой бобровый дом, занявший значительную часть нашего жилья, был готов. На этот раз я счел своевременным попросить Управление заповедниками прислать мне кинооператора, чтобы запечатлеть инженерную деятельность бобров. В ответ на это скоро приехал кинооператор, тот самый, который снимал бобров в окрестностях горы Всадник незадолго до нашего переезда на озеро Ажауан. Вместе с ним приехало несколько человек его помощников. Чтобы получить хорошее освещение для съемок, пришлось снять крышу с хижины, но все хлопоты и расходы казались незначительными по сравнению с блестящими результатами киносъемок. Было заснято около двух тысяч футов очень интересного материала. Бобры были запечатлены не только в их повседневной трудовой деятельности, но и в импровизированных юмористических сценках, стяжавших им бессмертную славу.

Наши гости были очень любезны и предупредительны с бобрами на протяжении целой недели работы, хотя надо сказать, что Джелли, с ее своенравным характером, то и дело ставила их в затруднительное положение и часто завладевала всей сценой, исполняя свой потешный военный танец.

У кинооператора, кроме его огромной машины, была еще и целая батарея фотоаппаратов. Люди стояли наготове, ожидая момента щелкнуть, крутить пленку, остановить. Эта необычайная обстановка взвинчивала бобров; Джелли порой все надоедало, и она демонстративно уходила, долго не возвращаясь: Раухайд держал себя с большей выдержкой и самообладанием. А я подбадривал бобров ласковыми словами, подходя то к одному, то к другому, и время от времени раздавался хорошо знакомый им протяжный напев: «О-о-о-о-ль-ль р-а-а-а-й-т 7, Джелли», «О-о-о-о-о-ль-ль р-а-а-а-й-т, Раухайд», «О-о-о-о-ль-ль р-а-а-а-й-т, Маа-уи». И этот монотонный призыв околдовал и самого фотографа-художника, большого мастера своего дела, обладавшего темпераментом, не менее пылким, чем наша Королева-Джелли; в конце концов он незаметно для себя перенял мою систему работы и подходил то к одному, то к другому своему помощнику, напевая: «О-о-о-о-ль-ль р-р-р-р-а-й-т, Томми», «О-о-о-о-ль-ль р-а-а-а-а-й-т, Джимми», — и никто не осмеливался смеяться.

Стоит ли говорить, что я не мог относиться равнодушно к тому, что у нас происходило, — были моменты, когда в нашей хижине царила атмосфера настоящей киностудии.

Бобровый дом теперь стал уже вполне жилым, и казалось, что там теперь делать нечего, однако бобры продолжали настойчиво достраивать его каждое Лето. В настоящее время, когда я пишу эти строки, он занимает по меньшей мере одну третью часть площади пола хижины и отличается большой прочностью.

Теперь с каждым днем становится все яснее, почему бобры так неутомимо работали. Ожидалось большое событие, самое большое за весь год.

Джелли Ролль стала какой-то вялой, трудилась все меньше, все больше и больше времени проводила возле меня. Бывало, положит голову ко мне на колени и так заснет. Казалось, ей нужны были мое внимание и участие, и стоило шепнуть ей несколько ласковых слов или немного ее погладить, как она сильнее прижималась ко мне и тихо урчала от удовольствия.

По ночам бобры все ходили взад и вперед и что-то приносили. Ожидающая мать подолгу рылась на берегу озера и возвращалась домой с пучком сосновых и еще каких-то корешков, а Раухайд предпринимал по ночам таинственные походы в глубь леса, если ветер был благоприятный, если же нет, он не уходил далеко и, обеспокоенный, быстро возвращался, всегда с пучком корешков и трав, которые он выкопал. Ни травинки из этих запасов не было съедено, а все бережно хранилось. Стены бобрового дома, которые уже достигли толщины в четыре фута, позволяли увеличить и усовершенствовать внутреннее помещение, и нам отчетливо было слышно, как бобры трудились.

Они оставили отверстие-лазейку с одной стороны своего дома, и это давало им доступ к нашему жилью, а мы получили, таким образом, возможность рассмотреть, как они устроили свои «внутренние покои». Спальня была поднята повыше с тем расчетом, чтобы постели оставались сухими, а вода хорошо стекала, — никто из семьи не мог позволить себе лечь в постель, если он предварительно не выжал воду из шерсти, не причесался и не поскребся в пещерке, специально для этого предназначенной. Новая плотина была теперь усовершенствована так, чтобы уровень воды в нырялке поднялся выше, почти наравне с полом. Это было сделано для того, чтобы крошечные смешные бобрята, отправляясь в первое неведомое путешествие на своих маленьких неверных ножках, могли бы легко соскользнуть в воду и вылезти из нее, пока их мать бродит по лесу, собирая для них пищу.

Циновка-плот, сплетенная из палок и веток, укреплена у входа в дом, чтобы легче было бобрятам вылезти из глубокой воды; осенью этот плот разрастался и превращался в большой плот, на котором бобры заготовляли корм на Зиму. Но главное назначение плота-циновки было служить укрытием, где бобрята могли прятаться в случае нападения хищной птицы, ведь до трехнедельного возраста, а иногда и постарше, они не умеют нырять. Дополнительно к этому заботливые родители устроили запасные выходы, были вырыты спасательные лазейки в случае, если туннель будет захвачен земноводным врагом — выдрой — или голодной щукой.

Несколько недель назад ко мне приехал погостить один индеец; он ехал верхом на лошади, и после его отъезда осталось некоторое количество сена. Раухайд несколько раз отправлялся на место, где лежало сено, и все присматривался; наконец как-то ночью он начал его перетаскивать. Бобер забирал сено большими охапками и прижимал к себе передними лапами, потом шел, выпрямившись, на задних лапах; он нес свою ношу на расстояние тридцати футов и шел бродом вниз, по склону высокого берега. Это была очень трудная задача — не только потому, что большая охапка сена заслоняла ему глаза и он не видел, куда идет, но еще и потому, что благодаря своему телосложению бобер может свободно передвигаться по ровному месту или же взбираться на возвышенность, но спускаться ему трудно. То, что бобер был озабочен переноской сена для подстилки и что Джелли последнее время не показывалась, навело меня на мысль, что волнующее событие вот-вот должно было произойти. И на самом деле: в один из вечеров Месяца Цветов, в период полнолуния, ко мне донесся через отверстие в толстой стене бобрового дома тоненький жалобный плач, удивительно похожий на плач новорожденного ребенка; еще и еще один голосок добавили свои слабенькие, дрожащие звуки к нежному хору; детские голоса заглушались хриплыми, мычащими, гудящими звуками колыбельной песни бобров-родителей. Мне было жалко бобрят; мне казалось, что вряд ли можно убаюкать малышей такими грубыми, басистыми голосами, которые гремели над их нежными ушами. Но может быть, это был просто семейный разговор, когда счастливые родители делились своими чувствами, восторгаясь младенцами.

Тихонько я заглянул через дверь этой детской комнаты и стал единственным свидетелем маленькой семейной сцены, на которую нельзя было смотреть равнодушно. Четыре пушистых красновато-коричневых, прекрасно сложенных бобрят около четырех дюймов в длину, с круглыми черными глазками и короткими, словно резиновыми, хвостами, лежали беспомощные, а бобриха-мать своими огрубевшими от работы лапами, удивительно похожими на руки человека, нянчила и баюкала их. И когда она выполняла свой материнский долг, ласково урча и бормоча, в криках и плаче ее отпрысков можно было ясно уловить нотку протеста, совсем как у новорожденных детей, — первые ощущения и наиболее характерные из модуляций, которыми бобер выражает свои эмоции.

Наблюдая поведение бобра-отца, я могу с уверенностью сказать, что если он и не оказывал посильную помощь в момент родов, то, во всяком случае, он сделал все от него зависящее непосредственно после появления на свет малышей. Позже он подполз к нырялке и опустился под воду настолько тихо и осторожно, что в сумерках я не смог уловить точно момент его исчезновения. Стоило ему только очутиться в свободных водах, как поведение его резко изменилось. С громкими криками он пустился вплавь, шлепал что есть мочи хвостом по воде, неистово брызгаясь и кувыркаясь. Потом он поплыл вдоль берега озера, а я решил сопровождать его в каноэ. У всех, кто был свидетелем происшествий на озере, не оставалось сомнений, что взвинченное состояние бобра было прямым результатом радостного события в его семье. Путешествие по озеру скоро приняло характер триумфального марша по воде; взбудораженный бобер время от времени громко кричал, то и дело залезал ко мне в каноэ, потом быстро вылезал и бросался на берег, и снова плыл обратно, сам не свой и не в силах выразить обуревавшие его чувства. Когда же я опустился на колени в каноэ, шепча ему ласковые слова и целые фразы, которые он за два года нашей тесной дружбы уже хорошо понимал, я с грустью думал, что где-то еще таится злой враг, который — получи он только возможность — убьет бобриху и маленьких бобрят, разрушит землянку со всеми сооружениями, с таким упорным трудом воздвигнутыми в защиту от хищников. Я жалел своего бессловесного преданного друга, и мне порой хотелось, чтобы мои радости были такими же ясными, как его, и не были затуманены тревогой за будущее.