Секрет Сабины Шпильрайн

Он хотел возразить, но не успел: Ева втащила меня за руку в их столовую. И я увидела, что Сабина лежит на диване вроде бы в обмороке – лицо белое-белое, как мел, голова запрокинута назад, зубы оскалены. Что же этот папа доктор с ней сделал? Что он рассказал ей по-немецки?

«А Сабину Николаевну вы тоже подлечите?» – спросила я и сама испугалась, зачем я такое спросила.

«Я ее уже подлечил, - папа-доктор криво улыбнулся, будто понарошку. - Ей стало плохо, но через пять минут она придет в себя». И тут я заметила на столе сломанную ампулу и медицинский шприц, какой я видела у мамы Вали на работе.

«Давай я перевяжу твой палец и иди к себе».

Но только он начал перевязывать мне палец, как в прихожей грохнула дверь и в столовую ворвалась мама Валя. «Что они с тобой сделали?» - заорала она, увидев мой окровавленный палец.

«Она порезала палец и я ей делаю перевязку», - постарался успокоить ее папа-доктор.

«Какое право вы имеете перевязки делать? Вы что, врач? - еще громче заорала мама Валя и вдруг заметила Сабину на диване и шприц на столе. – А с этой что вы сделали? Она с утра была совершенно здорова!»

Веки Сабины дрогнули и она открыла глаза: «Не дери глотку, Валентина, - я бы ни за что не поверила, что она может обратиться так грубо к маме Вале и еще на «ты», - это мой муж Павел, он врач. Он мог бы и тебе помочь, если бы ты на него не бросалась».

Мама Валя вдруг тоже перешла на «ты»: «Так у тебя есть муж врач? Что же ты молчала? И где ты его прятала?»

Сабина закрыла глаза и прошептала: «Иди к себе, Валентина. Мы поговорим об этом потом».

Мама Валя сразу притихла, втянула голову в плечи и потащила меня к выходу. Когда за нами закрылась дверь, она спросила: «Что здесь произошло? Почему ты порезала палец?»

Я попыталась ей рассказать, как доктор-муж открыл парадную дверь своим ключом, как они выгнали Еву на кухню и заговорили по-немецки, но в голове у меня все смешалось - и картошка, и наш острый ножик, и лицо Сабины, белое, как мел, и шприц на столе рядом со сломанной ампулой. Она слушала внимательно, не говоря ни слова, и я видела, как в голове у нее крутились какие-то мысли, как будто она наматывала нитку на катушку. Я совсем запуталась и кончила рассказывать, а она все молчала.

«Что-то у них случилось, - сказала она, наконец. - Никому не надо об этом рассказывать.»

Мы долго-долго сидели молча, пока в замке опять не повернулся ключ - это вернулась Рената. «Мама! - закричала она весело, вбегая в комнату Сабины и еще не успев закрыть за собой дверь. - Я устроила для нас с Евой...»

Но вдруг замолчала и спросила растерянно: «Что случилось? Папа приехал? Почему у вас такие лица?»

Тут дверь захлопнулась и все заговорили разом. Но хоть я нарочно вышла в коридор, чтобы послушать, ничего нельзя было разобрать, потому что они опять залопотали по-немецки. Лопотали они не долго, я даже не успела перечистить все наши туфли по второму разу, как Павел вышел на кухню и начал растапливать плиту, которую из-за жары не топили при нас ни разу.

«Зачем топить плиту летом?» – поинтересовалась я.

«Сегодня вся семья в сборе, на керосинке обед пришлось бы варить до утра»

Я побежала к себе: «Мама Валя, они плиту затопили! Может, и нам что-нибудь на плите сготовить?»

«Плиту затопили? Интересно, зачем? – она вытащила из буфета какой-то пакет. - На плите можно суп фасолевый сварить. Я давно мечтала, но на керосинке слишком долго, да и керосин жалко тратить». И мама Валя отправилась на кухню.

Она вернулась через десять минут: «Я суп поставила, через часик он сготовтится. А ты сходи к ним, попроси пол-стакана подсолнечного масла одолжить. И посмотри заодно, все ли фотографии у них на месте».

Я постучала в дверь Сабины, вспомная, как тетя Валя сжигала тогда фотографию папы с товарищем Кировым. Дверь открыла Рената и встала на пороге, явно преграждая мне путь. Но я поднырнула ей под руку и увидела, что Сабина уже сидит за столом, а перед ней пустые рамочки от фотографий. Я протянула ей стакан и попросила одолжить подсолнечного масла. Пока Рената наливала масло в мой стакан, я посмотрела на стену над диваном, где раньше висели снимки Сабины с ее братьями, братьев было три. Она очень гордилась, что все они большие люди – академики и профессора. Теперь на обоях остались только светлые пятна от рамок. И я вдруг ляпнула:

«Нельзя пятна на стенке оставлять. Нужно вставить в рамки какие-нибудь картинки и повесить их обратно».

Все уставились на меня, как будто я громко пукнула.

«Откуда ты знаешь?» – спросила Рената, протягивая мне стакан.

«Все так делают!» - крикнула я и поскорей убежала.

«Ну вот, можно, наконец, ложиться спать», - вздохнула мама Валя, когда мы доели фасолевый суп и помыли тарелки. Но не тут-то было. Не успели мы расстелить постели, как в дверь кто-то осторожно постучал. Мужской голос спросил: «Можно войти?», и в комнату животом вперед ввалился доктор Павел: «Я хочу с вами поговорить, Валентина Григорьевна».

«А вас как величать? – нахмурилась мама Валя, оттягивая разговор. Она теперь всех боялась. – Да вы садитесь, в ногах правды нет».

« Но правды нет и выше, - загадочно ответил наш гость. - Вы же знаете, я – муж Сабины Николаевны, врач Павел Наумович Шефтель. А вы ведь медсестра и ищете работу, правда?»

Мама Валя молча кивнула, выжидая, куда он клонит.

«Вы какая медсестра - хирургическая?»

«Вообще-то я хирургическая, но в деревне во всех отраслях работать приходилось, даже с глазным врачом».

«Вот и отлично! Меня пригласили на две недели поработать в городской больнице и мне нужна надежная медсестра. У вас стаж большой?»

«Одиннадцать лет».

«А трудовая книжка в порядке?»

Мама Валя как стояла, так и плюхнулась на стул: «Трудовую книжку я потеряла. Когда мужа хоронила, дождь лил проливной, а я ее с горя в могилу уронила и ее в глину засосало. Так и не смогли ее оттуда выудить».

Я прямо онемела - ну и врунья! Как же она могла книжку в могилу уронить, если она на похороны не пошла, и я стояла над могилой папы Леши одна-одинешенька?

«У меня есть только справка из ахтырской больницы, где я проработала два года». Знаю я эту справку – она лежит в верхнем ящике ее тумбочки вместе с моей новой метрикой и свидетельством о смерти мамивалиного мужа. И в этих справках все мы – Столяровы. Муж Сабины внимательно почитал справку и положил на стол:

«Отлично. С этой справкой я постараюсь устроить вас без книжки. Так что, если хотите, езжайте со мной завтра с утра в городскую больницу. К восьми часам без опоздания».

«А я? - пискнула я. - Мне тоже с вами можно?»

«А ты оставайся дома с Сабиной. Ей что-то нездоровится, а Ева с Ренатой должны с утра уйти в музыкальную школу - им дали комнату для репетиций. Так ты за ней присмотри, ладно?»

«Спасибо, Павел Наумович, - пропела мама Валя своим самым приятным голосом. - Я вашей доброты вовек не забуду».

«Какая тут доброта? Ведь мы соседи, а соседи должны помогать друг другу». Он снял очки, протер их рукавом рубашки, сказал «Спокойной ночи» и вышел.

«Интересно, с чего этот еврейчик вдруг стал обо мне заботиться? - сказала мама Валя, прежде, чем погасить свет. - Уж не оттого ли, что ты так напугала их своим дурацким разговором про следы от рамок?»

Она заснула, а я долго лежала в темноте и думала, отчего все так друг друга боятся? Мама Валя боится Сабину и ее мужа, а Сабина и ее муж боятся нас с мамой Валей.

3.

Все теперь стало иначе. Павел Наумович живет в нашей квартире и спит на диване в столовой. По утрам они с мамой Валей уходят на работу, потом Рената с Евой уходят репетировать, и мы остаемся в квартире вдвоем с Сабиной Николаевной. После той истории со шприцем она стала очень тихая и испуганная, она говорит шепотом и вздрагивает от каждого стука в дверь.

Они-таки послушались моего совета, вставили во все рамки картинки из разных журналов и повесили их на старые места. Куда они девали фотографии, я не знаю, но мама Валя уверена, что они сожгли их в плите в тот день, когда мы варили фасолевый суп. Плиту с тех пор ни разу не топили, потому что пока все еще лето и на улице очень жарко. Но говорят, что скоро наступит осень и я пойду в школу. Это, наверно, хорошо, потому что мне страшно надоело целый день сидеть дома. Правда, Сабина Николаевна стала учить меня читать книжки и говорить по-немецки. Оказалось, что она в нашей школе работает учительницей немецкого языка.

Я и раньше умела читать, но читала только детские книжки, очень глупые и скучные, а теперь мы с Сабиной читаем настоящую интересную книжку про Тома Сойера и Гекльберри Финна. А по-немецки я уже знаю песню про русалку Лорелею: «Их вайс нихт, вас золь ес бедойтен, дас их зо траурих бин». По-русски это значит: «Я не знаю, что со мной случилось, но мне почему-то очень грустно». И когда Ева возвращается после репетиции, она играет эту песню на скрипке и мы с ней поем ее хором. Получается так красиво, что Сабина Николаевна каждый раз плачет. А иногда она садится за пианино и тоже играет эту песню еще красивее, чем Рената.

Потом Павел Наумович уехал туда, где он живет, а маму Валю оставили работать в больнице, потому что она оказалась хорошая медсестра. И однажды она решила взять меня с собой в больницу, чтобы покормить настоящим обедом. Ведь с тех пор, как она стала работать медсестрой, у нее нет времени готовить настоящий обед. И ей неудобно, что Сабина Николаевна часто кормит меня вместе с Евой, потому что они хоть может и евреи, но такие же бедные, как мы.

Она велела мне надеть голубое платье с оборочкой по подолу, и мы с ней пошли к трамвайной остановке. Я очень волновалась - ведь я еще ни разу не ездила на трамвае с тех пор, как мы жили в Ростове с мамой и папой. Красный трамвай со звоном подъехал к остановке, какие-то пассажиры сошли, а мы с мамой Валей поднялись по ступенькам и сели на свободные места на передней скамейке лицом к окну. Через несколько остановок кондукторша объявила: «Пушкинская улица, городской парк».

И я вдруг увидела свой старый дом, в котором я жила когда-то с папой и мамой. Я хорошо помнила адрес: « Пушкинская 83», меня заставили выучить его на случай, если я потеряюсь. Я сразу узнала все - и балконы с цветами в горшках, и зеленую лужайку перед домом с клумбой посредине. А сразу за клумбой я увидела наш подъезд, туда как раз входила высокая женщина в красивом платье и в туфлях на каблуках. И мне вдруг показалось, что это – моя настоящая мама, что она отправила меня в Ахтырку с мамой Валей, а сама осталась тут жить без меня.

Я вскочила с места и заорала «Мама!», но мама Валя схватила меня за плечо и надавила со страшной силой. «Садись, дура, и молчи!» – прошипела она, а трамвай уже завернул за угол и мой дом скрылся из виду. Мама Валя, не отпуская мое плечо, сказала: «Забудь раз и навсегда, что ты тут жила. Ясно?» Я кивнула головой, что, мол, ясно, но никак не могла забыть этот дом и эту женщину в красивом платье, которая вошла в наш подъезд.

Но в больнице я отвлеклась, потому что мама Валя всем хвасталась, что я - ее дочечка, и все ахали и повторяли: «Какая красивая девочка!» А потом меня повели в столовую и угостили настоящим обедом из трех блюд: на первое красным борщом со сметаной, на второе котлетами с картофельным пюре, а на третье - вишневым компотом с медовыми пряниками. Я так объелась, что с трудом удержалась, чтобы не заснуть. Домой уехать я не могла, потому что мама Валя хотела, чтобы я ее дождалась и чтобы мы поехали обратно вместе.

Но к концу рабочего дня в больницу привезли какого-то больного на срочную операцию, и маму Валю не отпустили. Тогда она дала мне тридцать копеек на билет, отвела на остановку и усадила в трамвай. Остановка была конечная и народу в трамвае было мало, так что я села на самое лучшее место у окна. Мы ехали очень долго, пока не доехали до Пушкинской улицы, и я опять увидела свой старый дом. Не знаю, что со мной случилось, я и подумать не успела, как выскочила из трамвая и побежала к круглой клумбе посреди зеленой лужайки.

Возле клумбы я остановилась, потому что сама не знала, зачем я выскочила из трамвая, который вез меня домой. Пока я думала, не пойти ли мне в нашу старую квартиру, чтобы проверить, не моя ли мама была та женщина в красивом платье, как из подъезда вышла девочка с косичками, такого роста, как я, а за ней выехал на трехколесном велосипеде маленький толстый мальчик лет пяти. Мне даже не нужно было долго смотреть на этот велосипед, чтобы понять, что он - мой. Когда мне было четыре года, на одном колесе я написала зеленой краской букву С, а другое колесо поцарапалось об забор, на который я наехала. Я сразу узнала и зеленую букву С, и три белых царапины на красном колесе. А толстый воришка нахально катил по дорожке прямо ко мне, не подозревая, что он едет на моем велосипеде.

И тут со мной случилось странное, - в глазах стало темно, в ушах зазвенело, как будто в голову ввинтили большой винт. Я бросилась на этого толстяка, повалила его на землю, заорала не своим голосом: «Отдай мой велосипед!», схватила велосипед и побежала, сама не зная, куда. Мальчишка взвыл диким голосом, девочка припустила за мной, а на балкон второго этажа выскочила та самая женщина в красивом платье. Нет, это не была моя мама. Она закричала: «Что случилось, Митенька?» и увидела, как Митенька ползет по траве, а я бегу от него с велосипедом в руках. Она завопила: «Даша, скорей!» и умчалась в дом, а из подъезда выбежала моя бывшая няня Даша и помчалась за мной вслед за девочкой с косичками.

Я поняла, что через минуту няня Даша меня догонит и узнает. Я бросила велосипед и ринулась в кусты сирени, росшие вдоль забора. Кусты быстро закончились и передо мной вырос забор. Он был не такой высокий, как два года назад, так что мне удалось через него перелезть. За забором тоже густо росли кусты, но уже не сирени, а шиповника. Я вдохнула воздух и нырнула в кусты шиповника, обдирая об колючки платье, локти и коленки. Где-то сзади уже хрустели ветки и женские голоса перекрикивались: «Девчонка, говоришь?», «Девчонка, беленькая, в голубом платьице», «Маленькая?», «Да чуть повыше Митеньки», «Раз маленькая, далеко не уйдет, тут ведь забор», но я уже умчалась далеко-далеко.

Ноги сами несли меня - ведь за нашим забором был городской парк, по аллеям которого я когда-то гуляла с няней Дашей, сперва в колясочке, потом за ручку, а потом на велосипеде. Я вихрем промчалась по знакомым аллеям, выбежала на лужайку у фонтана, и, задыхаясь, упала на траву. Воздух заполнил громкий топот, и я вцепилась в ручку фонтана, похожего на большую кастрюлю - все, сейчас меня схватят, а я ни за что не дамся! Если бы я могла, я вцепилась бы в эту ручку зубами, но она была слишком толстая. Прошла минута, а может две или три, но никто не появился ни в одной из трех аллей, сбегающих на лужайку, - это мое сердце стучало, как барабан на пионерском параде.

Не знаю, сколько времени я лежала возле фонтана, пока у меня хватило сил сесть и посмотреть на свои исцарапанные в кровь руки и ноги. А платье! Что стало с моим любимым голубым платьем, обшитым снизу белой оборкой! Оборка оторвалась в трех местах и стала грязной там, где я на нее наступила. Как я приду домой в таком виде? И вообще, как я приду домой? Ведь у меня нет денег на трамвай! Что ж, я решила идти пешком - дорогу можно найти по трамвайной линии.

И я пошла. Я шла долго-долго, уже стало темнеть, а нашей улицы все не было видно. И вдруг трамвайная линия раздвоилась - из двух рельс получились четыре, две из них побежали дальше, а две свернули за угол. Сначала я очень испугалась, а потом сообразила, что нужно просто дождаться нашего трамвая номер одиннадцать и посмотреть, по какой линии он поедет. Я села на скамейку на трамвайной остановке и стала ждать. Наконец, из-за угла появился трамвай, но его номер был пять. Он остановился возле меня, из него вышли два мужчины и старушка с большой сумкой. Мужчины быстро ушли, а старушка поставила сумку на скамейку возле меня и спросила: «Ты кого-нибудь встречаешь, девочка?»

Я хотела ей ответить, что жду другой трамвай, но в горле у меня что-то стиснулось и я не смогла произнести ни слова. А старушка все не отставала: «Что с тобой случилось? У тебя все руки и ноги в крови». Я опять попыталась что-то сказать, и опять не смогла. «Ты больна?» - крикнула старушка и схватила меня за плечо своей сморщенной лапкой. Я не знаю, откуда у меня взялись силы: я стряхнула старушкину лапку и помчалась прямо по рельсам не в ту сторону, из которой выехал трамвай номер пять, а в другую .

Бежать пришлось недолго - прямо за углом я увидела нашу улицу и через пару минут влетела в свою квартиру. Первое, что я услышала, был крик мамы Вали: «Ни в какую милицию я заявлять не буду!» и умоляющий голос Сабины: « А вдруг с Линочкой случилось что-нибудь ужасное?»

И тут они увидели меня. «Слава Богу!» - пискнула Сабина, а мама Валя подскочила ко мне и молча влепила мне такую затрещину, что я отлетела обратно на лестничную площадку. Ноги у меня подкосились, то ли от затрещины, то ли от усталости, и я плюхнулась на грязный цементный пол. Ударилась я не сильно, но в глазах у меня потемнело. Когда в глазах просветлело, я увидела над собой лицо мамы Вали, мокрое от слез. Она стояла передо мной на коленях, гладила мои щеки и бормотала: «Линочка, деточка, я думала, что я тебя никогда больше не увижу».

Я тут же сообразила, чего она боялась – что кто-то меня узнал и увез туда, откуда не возвращаются. «Все в порядке, - хотела я ее утешить. – Меня никто не узнал». Но словно чья-то рука стиснула мне горло, и вместо слов у меня изо рта вырвался то ли хрип, то ли стон. Мама Валя наклонилась, оторвала меня от пола и поставила на ноги: «Что с тобой? Лицо в грязи, платье порвано, руки-ноги в крови! Скажи, где ты была?»

Я опять попыталась ответить, и опять у меня ничего не получилось. « Почему ты не отвечаешь? Перестань притворяться, – рассердилась мама Валя, и начала меня трясти за плечи, так что у меня зубы застучали друг о друга. - Все равно, тебе придется рассказать правду!» Я опять открыла рот, чтобы рассказать правду, но вместо слов из горла у меня вырвался все, что я съела на обед - и борщ со сметаной, и котлеты с картофельным пюре, и вишневый компот с пряниками.

«Господи, что с ней?» – зарыдала мама Валя, и тут вдруг вмешалась Сабина: «Оставь ее, Валентина. – С тех пор, как приехал Павел Наумович, они перешли на «ты». - С нею случилась какая-то беда. Она не может сказать ни слова, потому что у нее типичный приступ истерии».

«Что ты о себе воображаешь? – завопила мама Валя. – Что ты знаешь про приступы?»

«Я двадцать лет лечила детей от истерии в лучших клиниках мира».

«Ты? Лечила детей? Тогда что ты делаешь здесь, если не врешь? - возмутилась мама Валя. - В этом жалком городе, в этой жалкой квартире?»

«Это долгая история, и сейчас не время ее выяснять. Сейчас надо помочь бедной девочке, пока не поздно. Надо ее помыть, покормить, если удастся, и дать снотворное, чтобы она заснула. А утром посмотрим, как ее лечить».

Они нагрели воду на двух керосинках, поставили на кухне корыто, посадили меня в корыто и искупали. Мама Валя стала смазывать иодом мои бесконечные царапины: «Это царапины от кустов шиповника, которые растут только в парке. Уж не выскочила ли ты из трамвая на Пушкинской возле парка?»

Услыхав про Пушкинскую, Сабина перестала меня вытирать и застыла с полотенцем в руках: «На Пушкинской возле парка? Странно – я жила там в детстве...»

«Ты жила на Пушкинской возле парка?» - начала мама Валя, но тут дверь распахнулась и в квартиру влетели Рената и Ева, розовые и веселые: «Если б ты слышала, мама, как мы сыграли сегодня концерт Брамса для скрипки! Нам устроили настоящую овацию! – Ева замолчала, увидев меня всю в пятнах йода. – Что случилось со Сталиной?»

«Она упала с лестницы и сильно ушиблась, - поспешно соврала Сабина. - Идите к себе, на столе приготовлен ужин, а я скоро приду и вы все мне расскажете».

Рената глянула на мать и что-то поняла. Она потянула Еву за руку и быстро закрыла за собой дверь. Мама Валя надела на меня ночную рубашку и протянула мне стакан чая: «На, выпей». Я сделала глоток, но горло снова стиснулось и чай вылетел обратно. Я вдохнула воздух и хотела сказать, что не хочу чаю, но опять только замычала без слов. Мама Валя завернула меня в теплое одеяло и уложила в кровать. Но я никак не могла успокоиться – меня трясло с ног до головы.

Сабина убежала к себе и через минуту вернулась с маленькой бутылочкой. Она налила на дно чашки немножко воды и накапала в воду несколько капель. Потом набрала то, что получилось, в пипетку, отклонила мою голову назад и капнула несколько капель в нос, сначала в одну ноздрю, потом в другую. «Вдохни глубоко и выдохни. Три раза подряд», - приказала она. Хоть в носу защипало, я послушно вдохнула и выдохнула три раза подряд. Мне почему-то нравилось выполнять приказы Сабины, и даже мама Валя затихла и перестала с ней спорить и тыкать ей в нос свой диплом медсестры.

Сабина зачерпнула чайную ложечку из чашки и поднесла к моим губам. «Пей, только очень осторожно,» – сказала она, нажимая пальцем на какую-то точку у меня чуть пониже шеи. Я потихоньку втянула в себя горькое питье и оно начало медленно спускаться мне в горло. Когда ложечка опустела, Сабина набрала вторую и мы вместе проделали то же самое. Я очень боялась, что вся эта горькая гадость снова выплеснется из меня наружу, но горло слегка расслабилось и пропустило ее внутрь. Через пару минут руки-ноги мои перестали трястись и зубы перестали стучать.

Мама Валя взяла Сабинину бутылочку и попыталась прочесть надпись на этикетке. «Никогда ничего подобного не видела. Ты кто такая, Сабина Николаевна? От кого ты прячешься? Что скрываешь?»

Ответа Сабины я не услышала, - мир вокруг меня качнулся и исчез. Там не осталось никого - ни Сабины, ни мамы Вали, ни няни Даши, ни толстого воришки верхом на моем велосипеде.

Целый месяц прошел для меня как во сне. По утрам мама Валя и Рената уходили на работу, Еву Павел Наумович устроил в летний лагерь, и мы с Сабиной оставались одни. Сначала Сабина читала мне вслух по-немецки сказки про Рейнеке Лиса, который никого не жалел и был ужасный обманщик, – она читала одну и ту же сказку много раз подряд, а потом просила меня повторить ее. Мне эти сказки нравились, они были очень смешные, и я изо всех сил старалась их пересказать, но слова застревали у меня в горле. Тогда Сабина стала читать мне по одной фразе несколько раз, а потом спрашивала: «Ты могла бы повторить эту фразу, если б научилась говорить?» Я повторяла эту фразу про себя и кивала головой. «А теперь следующую». Я опять повторяла и кивала. И так день за днем, день за днем. Странно, но Сабина никогда не уставала от моего молчания.

Я уже выучила много сказок наизусть, но это не помогло мне начать говорить. Однажды мы с Сабиной так увлеклись, что не заметили, как Рената вернулась с работы. Она вела музыкальные занятия в нескольких детских садах и терпеть не могла свою работу. Поэтому она всегда приходила домой сердитая, но особенно сильно она рассердилась в тот день, потому что Сабина, занимаясь со мной, забыла приготовить обед. Мы в пятый раз читали про то, как Рейнеке Лис уговорил Кота Гейнци сунуть лапу в мышеловку, и вдруг дверь с треском распахнулась и в комнату влетела Рената с криком: «Что, мамочка, обеда сегодня нет?»

Сабина всплеснула руками: «Ой, я совсем забыла про обед!» и поднялась со стула, чтобы побежать на кухню. Но Рената не выпустила мать из комнаты. Она загородила дверь двумя руками и начала ругаться по-немецки. Она решила высказать матери все свои обиды - по-немецки, чтобы я не поняла. Она только не учла, или просто не знала, что я могу понять больше половины того, что она говорит. Я поняла не все, но достаточно:

«Конечно, дорогая мамочка, ты была очень занята с чужой девчонкой, а обо мне ты забыла. Забыла, что я каждый день бегаю из одного детского сада в другой, чтобы заработать деньги для всех вас. Ты всегда была такая, даже когда я была совсем маленькая. Ты всегда лечила чужих детей, а на меня тебе было наплевать! Тебе и на папу тоже было наплевать, ты и его забывала покормить, вот он и сбежал от нас!»

Чем громче Рената кричала, тем больней мне в голову вкручивался винт, совсем как тогда, когда прямо на меня ехал толстый мальчишка на моем велосипеде. И когда боль стала невозможной, я крикнула по-немецки замечательную фразу из Рейнеке Лиса, которую мы как раз сегодня разучили с Сабиной: «Сейчас же заткнись, а то я отдам тебя крысам!»

Стало очень тихо - обе, и Рената, и Сабина уставились на меня, как будто увидели в первый раз. Потом Сабина обхватила мою голову и начала целовать, а Рената спросила: «Когда ты успела обучить ее немецкому?» Сабина показала ей нашу любимую книжку: «Мы читаем «Рейнеке Лиса». «Но почему немецкую книжку? У тебя, что ли, русских нет?» По-моему, она искала за что бы зацепиться, чтобы придраться. Но Сабина ей не далась. Я не поняла всего, что она ответила, но зато запомнила слово в слово - от занятий с Сабиной у меня стала очень хорошая память:

«Когда у ребенка случается травма центра речи, это обычно связано с его родным языком. Но в этот центр иногда можно добраться сбоку, через иностранный язык, если путь к нему не поврежден. Я попробовала и, видишь, получила результат!»

«А по-русски она теперь тоже начнет говорить?» – все еще сердито спросила Рената.

«Cкажи что-нибудь по-русски», - попросила Сабина.

Я испуганно молчала - я не знала, смогу ли я говорить по-русски, и вообще смогу ли я еще что-нибудь сказать, или эта фраза выскочила из меня случайно. Наконец я прошептала: «Их вайс нихт, вас золь ес бедойтет, дас их зо траурих бин». Но Ренату это не устроило: «Нет, пусть скажет что-нибудь по-русски!» Она обращалась не ко мне, а к матери, а обо мне говорила, будто я какая-нибудь вещь, а не стою с нею рядом и на нее смотрю. Меня опять стала бить дрожь, и я заорала: «Отдай мой велосипед!»

«Разве у нее есть велосипед? - удивилась Рената, но спросила опять не меня, а Сабину. - Что-то я не замечала здесь никакого велосипеда». Я еще больше рассердилась. С криком : «Отдай мой велосипед!» я прыгнула на Ренату с такой силой, что вытолкнула ее в коридор. Она занесла руку, чтобы стукнуть меня, но Сабина повисла на ее локте: «Остановись! Ты же видишь, что девочку надо лечить!»

Рената отступила, но не замолчала: «Тебя хлебом не корми, только дай тебе кого-нибудь лечить. Ты искалечила все мое детство, а теперь опять взялась за старое!»

Мне стало жалко Сабину: «Но у меня есть обед, мне мама Валя оставила. Я могу отдать его Ренате». Я сказала это так ясно и четко, будто целый месяц не молчала, как чурбан. «Ну ты даешь! – На этот раз Рената, наконец , заметила меня. – не только говоришь, как пионервожатая, но еще готова накормить голодных!»

Я уже ее не слушала, я побежала на кухню и открыла крышку кастрюльки с борщом: «Ой, тут много, тут на всех нас хватит! - и добавила по-немецки из Рейнеке Лиса. – Надеюсь, вы не откажетесь разделить со мной трапезу?» Рената так и покатилась со смеху, а Сабина, зажигая керосинку, спросила: «Если мы все съедим, как же Валентина? Впрочем, мы ей сварим что-нибудь другое».

После обеда мы сварили маме Вале картошку и пожарили котлеты. Но когда она вернулась с дежурства и услышала, что я зову ее есть обед, она села прямо на пол в коридоре и зарыдала как трехлетняя девочка. Потом мы все вместе весело ели картошку с котлетами, и только когда мы с мамой Валей вернулись в нашу комнату, улеглись в постель и погасили свет, она спросила: «Скажи, зачем ты пошла в тот дом на Пушкинской?»

4.

Сразу после того, как я опять стала говорить, начались занятия в школе, и я пошла в первый класс. Мне очень повезло - Ева тоже училась в этой школе, а Сабина Николаевна преподавала в старших классах немецкий язык. Так что первого сентября мы отправились в школу все вместе, и мне было не так страшно. Когда мы подходили к школе, из-за угла выехала машина, точно такая, как была у моего папы, и за рулем сидел шофер Коля. Я страшно испугалась, что он меня узнает, но он проехал мимо и остановился возле школьных ворот.

Из машины выпрыгнула та девочка с косичками, которая гналась за мной, когда я выхватила у Митеньки свой велосипед, и вошла в школу. Напрасно я боялась - когда мы с Сабиной и Евой подошли к школе, машина с Колей уже уехала. Ева пошла в свой класс на втором этаже, а Сабина Николаевна отвела меня в мой класс, первый Б, и ушла на свой урок. Учительница рассадила нас по партам, и я сразу заметила во втором ряду ту самую девочку с косичками. Сидеть за партой было очень неудобно. Парта - это такой стол вместе со стулом, который нельзя отодвинуть. Пока я пристраивалась, как сидеть на этом неподвижном стуле, и засовывала свои тетрадки в ящик под столом, учительница начала перекличку. Она называла имя и фамилию, и ученик или ученица вылезали из-за неудобной парты и говорили «Это я!» Учительницу звали Лидия Петровна, а девочку с косичками Ирина Краско. Но когда Лидия Петровна вызвала Сталину Столярову, я на минутку забыла, что Столярова - это я, и даже подумала, как интересно, что в нашем классе есть еще одна Сталина.