Леса моря. Жизнь и смерть на континентальном шельфе

Ранней весной через огромные нерестилища на континентальном шельфе Центральной Атлантики над подводными прериями дрейфуют только что оплодотворенные икринки желтохвостой камбалы. Эти икринки, в отличие от икры зимней камбалы (Pseudopleuronectes americanus), легче морской воды, и они медленно поднимаются к поверхности моря. Там они становятся членами планктонных сообществ. Они дрейфуют в прозрачном, волнующемся океане, освещенном лучами солнца, часто вне пределов видимости земли. Во время дрейфа личинки претерпевают те же изменения, что и их кузины в илистых эстуариях: у них перемещается глаз, и они постигают искусство управлять пигментной окраской своего тела. Меняется и само поведение личинок: преобразуется чувство ориентации и равновесия, что делает возможным спуск на несколько десятков метров в глубь моря и переход к постоянному жительству на песчаном дне шельфа.

Желтохвостая камбала — ржавая лиманда (Limanda ferruginea) населяет широкие плёсы континентального шельфа. Некогда эта красочная рыба длиной до 45 сантиметров, с большими, беспорядочно разбросанными по ее коричневатой или оливковой спинке красновато-коричневыми пятнами и ярким желтым хвостом, встречалась к востоку от банки Джорджес в таких количествах, что дно было усеяно этой плоской рыбой, как галькой. Теперь ржавая лиманда, всосанная ненасытными пылесосами оснащенного техникой флота, резко уменьшилась в числе, особенно в прежних местах обитания в Северо-Западной Атлантике.

Довольно крупная популяция этой рыбы сохранилась в районе Центральной Атлантики. Большое нерестилище в центральной части шельфа простирается примерно от Нью-Йорка до Делавэра. Как и прибрежная черноспинка (Pseudopleuronectes americanus), ржавая лиманда мечет икру весной. Но этим сходство между двумя видами камбалы и ограничивается: развитие их протекает совершенно по-разному.

Малыши ржавой лиманды остаются в поверхностных слоях в течение нескольких недель, питаясь окружающими их планктонными организмами. В то же самое время крохотные развивающиеся рыбки становятся жертвами соседей покрупнее, имеющих самые разнообразные контуры и формы. Медузы, плавающие крабы и креветки, молодые кальмары и многочисленная молодь других видов взимают свою обычную разорительную дань, не говоря уже о целеустремленном хищничестве человека. Однако в более удаленных от берегов Нью-Йоркской бухты водах личинок ржавой лиманды подстерегают новые опасности. На самом густо населенном участке нерестилища ржавой лиманды есть углубление дна, которое может стать местом нефтяных разработок. Расположено оно в северной части каньона Балтимор. Впервые ихтиологи установили местонахождение нерестилища камбаловых в конце 40-х годов, в те времена, когда никому и в голову не могло прийти, что рыбы здесь могут подвергаться опасности. Однако даже сейчас влияние нефти на размножение ржавой лиманды остается не изученным, хотя биологи думают, что появление уродов у трески, вызываемое воздействием ничтожных количеств нефти на икру, — явление не единичное, и подобные аномалии могут проявиться у многих других видов рыб, обитающих на континентальном шельфе.

Изучая нефтяные загрязнения на дне Нью-Йоркской бухты, специалист по морской нефти Джон Фаррингтон из Вудс-Холского океанографического института нашел, что на всем протяжении шельфа вплоть до континентального подъема в осадках встречаются углеводороды нефти, имеющие антропогенное происхождение. Фаррингтон заявил, что шельфовые отложения в прибрежных водах Нью-Йорка стали подобны естественным нефтеносным пескам, каковыми они не являются. Еще до того, как из глубоких пластов желоба каньона Балтимор были подняты на поверхность первые баррели нефти, со свалок грунта, вынутого при дноуглубительных работах, вдоль морских путей тонкой струей текла нефть, распространяемая морскими течениями.

В 35 километрах к востоку от Лонг-Бранча, штат Нью-Джерси, в специально отведенный район, занимающий больше места, чем расположенные ближе к берегу главные зоны сброса канализационного отстоя и вынутого грунта, сбрасываются отходы производства химических кислот. Кислотные отходы, содержащие тяжелые металлы и другие примеси, сбрасываются многими промышленными предприятиями, расположенными на побережье Центральной Атлантики. Район сброса расположен внутри обширной зоны нереста менхаденов, но никаких исследований влияния химических продуктов на личинок рыб и другие организмы не проводилось.

За пределами континентального шельфа находится еще одна химическая свалка, которая затмевает все остальные. Она известна как Глубоководная свалка (ГВС) 106, так как она начинается в 106 милях от ближайшей точки побережья южной части штата Нью-Джерси. ГВС-106 — это место сброса самых токсичных отходов, производимых американской промышленностью. В 1974 году три дюжины компаний, включая такие гиганты, как «Дюпон» и «Америкен цианамид», захоронили около 400000 кубометров опасных химических веществ на ГВС-106. Сюда сбрасывают токсичные металлы (такие, как ртуть, кадмий и мышьяк), канцерогенные вещества, экспериментальные биоциды и нейротоксины.

Сбрасывать эти смертоносные материалы здесь, может быть, и лучше, чем сливать их в какой-нибудь водоем прямо за фабрикой, но насколько лучше? Насколько серьезно химические вещества влияют на морскую жизнь у начала континентального склона? Как быстро и в каких количествах они достигают дна? Есть ли какое-либо взаимодействие между водами, окружающими ГВС, и водами, находящимися вблизи подводного каньона Гудзон? Ни на один из этих вопросов никто никогда не пытался дать ответ. Ученые из Вудс-Холского океанографического института и Агентства по защите окружающей среды провели обследование района ГВС-106 лишь летом 1976 года.

Прямо на юг от ГВС-106 есть еще одна глубоководная свалка, существующая еще со времен Манхеттэнского проекта, приведшего к созданию атомной бомбы в конце второй мировой войны. В этот район поступают отходы с низким содержанием радиоактивных веществ из многочисленных гражданских и военных источников. Как и в случае с ГВС-106, на экологическую обстановку в районе этой радиоактивной свалки никто не обращает внимания.

Личинки рыб, дрейфующие с планктоном в поверхностных слоях воды в Нью-Йоркской бухте и на всем Атлантическом шельфе, начинают испытывать на себе действие другого врага — крохотных частиц различных пластиков. Они попадают в море из разных источников, которые только сейчас становятся известными. Один из них — это, как полагают, мусор, сбрасываемый с судов. Каждый год прибрежные воды Соединенных Штатов получают из этого источника тысячи тонн пластиков, которые не разлагаются. Химический состав морской воды, высокая температура, бактерии — ничто не может заставить их исчезнуть (за исключением, пожалуй, длительного воздействия солнечного света), хотя может показаться, что кусочки поли-стирольной пленки, полиэтиленовые мешочки, целлулоидные воротнички или кусочки обертки спустя какое-то время все-таки исчезают. К сожалению, пластики не исчезают: они постепенно распадаются на все уменьшающиеся в размерах фрагменты. Это физическое измельчение протекает быстрее в относительно мелководных участках, например, во время штормов, когда волны поднимают со дна и бросают в пенящееся море песок, наделенный абразивными свойствами. В зоне прибоя волны быстро превращают уродующие вид моря пластиковые изделия в невидимые кусочки, которые поверхностные течения снова отправляют на континентальный шельф.

Хотя это звучит нелепо, такая, казалось бы, полезная хотя бы с эстетической точки зрения операция имеет потенциально самые тяжелые последствия для окружающей среды. Недавно были обнаружены личинки рыб и другие планктонные организмы, у которых внутренности были забиты микроскопическими частичками пластика. Такое засорение организма отходами промышленного производства нельзя назвать незначительным злом; для личинок закупорка пищеварительного тракта совершенно неперевариваемым материалом чревата смертельным исходом. И хотя нам пока известно лишь несколько таких случаев, они предвещают появление новой болезни окружающей среды еще не установленных размеров. В отличие от вирусов и бактерий, микрочастички пластиков не заразны, но они чрезвычайно долговечны, широко распространены и, по-видимому, обладают притягательной для своих жертв силой.

Сейчас в нескольких приморских центрах рассматриваются предложения о сбрасывании твердых городских отходов в спрессованном виде. Одним из таким центров является город Нью-Йорк, где проблема твердых отходов стоит с особой остротой. «Отцы» города, должно быть, часто устремляют мечтательный взгляд сквозь смог и бетон к пустынному горизонту на юго-востоке. Город ежедневно производит 37 тысяч тонн твердых отходов (цифра 1974 года). Участки, отведенные под свалки, уже занимающие десятки квадратных километров, использованы почти до предела. Сейчас предпринимаются отчаянные попытки найти им какую-то замену, притом на долгий срок. Одно из таких предложений состоит в том, чтобы увозить мусор по железной дороге в какое-нибудь удаленное место, но, учитывая нынешний темп производства отходов, через ближайшие тридцать лет эта свалка потребует площади, сравнимой со штатом Род-Айленд.

Таким образом, морское дно представляет для городских правителей заманчивое решение проблемы мусора, как с экономической, так и эстетической точки зрения. Однако никто не может точно предсказать, какое экологическое влияние окажет на континентальный шельф, не говоря уже о более глубоких водах, захоронение большого количества спрессованного мусора. Возможно также, что возникнет и большая эстетическая проблема. Многие виды пластических материалов, продукты из пенопласта, некоторые изделия из резины, старые электрические лампочки и другие отбросы подобного рода, способные держаться на поверхности воды, выскользнут из тюков, когда последние намокнут и лопнут или когда металлические обручи, скрепляющие тюки, заржавеют и распадутся. Правда, обручи из дорогой нержавеющей стали сохраняются в течение неопределенно долгого времени, но даже перевязанные нержавеющей сталью тюки из-за разрушения некоторых компонентов в конце концов дадут усадку и станут рыхлыми. Плавающие предметы высвободятся из упаковки и поднимутся на поверхность. Отсюда они уже легко могут попасть на любой пляж, вопрос лишь в том, когда это произойдет.

Измельчение мусора перед укладкой в тюки в значительной мере решит проблему плавучих отходов, но частички пластика, которые неизбежно сохранятся, могут подвергнуть опасности окружающую морскую жизнь. Особенно опасны в этом отношении штормы, при которых волнение распространяется до дна на большой площади континентального шельфа. Разрушение спрессованных тюков на относительно небольших глубинах может способствовать хроническому появлению крохотных кусочков пластика, которые станут угрозой для планктонных организмов, на пространстве в несколько сот квадратных километров.

Предполагалось, что тюки с отходами будут играть роль искусственных рифов и, в конечном счете, содействовать рыболовству. Понятно, что для промысловых траулеров такая возможность исключается; что же касается рыбаков, ловящих на удочку, то они испытают одно разочарование, когда их снасти навечно запутаются в мусоре. Такие нагромождения подводных горных кряжей не вызовут радости и у аквалангистов. Кто получил бы удовольствие от исследования мрачных, как будто сошедших с картины кубиста каньонов или гротов, устланных отбросами? Возможно, однако, что рыба и не обойдет такую свалку. Есть предложение применять в таких местах жаберные сети или ловушки, подобные тем, какими ловят омаров, и подкрепляется оно как будто разумными аргументами, но это предложение требует внимательного изучения. Тщательному рассмотрению должна быть подвергнута и проблема «плавниковой гнили» и прочих признаков неблагополучного положения на шельфе, проявляющихся у рыб и моллюсков, так же как и проблема аппетита потребителей, а возможно, и общественного здоровья.

Все проблемы, связанные со свалками на шельфе, вероятно, будут обсуждены к 1981 году, если, конечно, Агентство по защите окружающей среды не откажется от своих нынешних намерений. Однако, как показывают взаимоотношения этой организации с автомобильной промышленностью, Агентство может утратить контроль над тем, что оно считает лучшим для окружающей среды. Более того, оно, возможно, не до конца отдает себе отчет в том, что с натиском времени и ростом экономики оно может способствовать сохранению важных, еще не затронутых частей естественного мира все меньше и меньше. Перед лицом растущего „мусорного" кризиса постоянно испытывающие финансовые трудности и плохо управляемые города, такие, как Нью-Йорк, в ближайшем будущем могут получить временные разрешения на захоронение в океане твердых отходов. Так куда же мы движемся?

В начале лета на глубоководных равнинах и в огромных скрытых каньонах морского дна начинается еще один сбор камбал.

Ритуальные вакханалии массового нереста, для которого рыбы собираются на границе вечного мрака и холода, у ворот, ведущих в потусторонний биологический мир Земли, по-видимому, характерны для существ, известных под названием длинная камбала (Glyptocephalus cynoglossus). Полные жизни икринки длинной камбалы медленно поднимаются наверх сквозь многосотметровую толщу воды и развиваются на залитой солнцем поверхности моря. Мы не знаем, сколько времени личинки дрейфуют с поверхностными течениями и какими неведомыми нам дорогами путешествуют вдоль континента. Однако рано или поздно они неизбежно возвращаются назад, в глубины моря. Долго опускаются они вниз в постепенно темнеющей воде, как пассажиры воздушного лайнера, идущего на посадку в густом тумане, и наконец тихо ложатся на сумрачное дно. Новый двухмерный мир доступен для адаптированных к темноте глаз этой небольшой рыбки лишь в радиусе нескольких метров. Даже в полдень он освещен тускло. Однако, скрытая от глаз, здесь раскрывается панорама самого впечатляющего подводного ландшафта на окраине континента Северная Америка.

Расположенный как стрела в луке Нью-Йоркской бухты, подводный каньон Гудзон начинается узким ущельем, которое, пересекая наружную часть шельфа, становится все более глубоким. Верхний конец ущелья теперь лежит на прибрежных участках шельфа, но в прежние времена он был продолжением долины реки Гудзон. Первоначально возникший в результате вековой работы потоков талой ледниковой воды, прибрежный конец ущелья заполнен поздними отложениями.

Начинаясь одним распадком, ущелье расширяется и углубляется и становится центральным каналом системы каньона реки Гудзон. На нижнем и среднем участках склона и на верхней части континентального подъема этот каньон разветвляется на сотни больших и малых „рукавов". Его веерообразная система достигает на верхней границе склона ширины 300 километров. По своей структуре каньон подобен каньону Гаттерас, но по величине каньон Гудзон затмевает своего южного собрата. От глубины 200 метров, то есть от границы между шельфом и склоном, главная ось каньона реки Гудзон величаво спускается вниз и тянется в глубь океана на 400 километров, достигая тысячеметровых глубин.

Биологи исследовали каньон при помощи специально оборудованных тралов и драг, рассматривали его илистые глубины на фотографиях, снятых дистанционными камерами, и в ярком свете прожекторов подводных аппаратов. Все имеющиеся пока сообщения указывают, что каньон вместе с несметным числом его ответвлений заселен гораздо богаче и разнообразнее, чем смежные с ним территории окраины континента. Особенно много здесь больших крабов, омаров и разнообразных донных рыб. Не столь заметно здесь изобилие более мелких существ, которые поддерживают жизнь крупных хищников и животных-некрофагов.

Рыболовы-промысловики начинают проявлять интерес к каньонам. По мере того как истощаются биологические ресурсы шельфа, предпринимаются поиски глубоководных видов, как, например, длинной камбалы, особенно иностранными флотами, чьи крупные суда несколько лучше оборудованы для тралового лова на больших глубинах, чем американские. В верховьях каньона уже начинают ловить омаров и крабов с помощью ловушек. Пока, однако, большинству районов каньона не грозит чрезмерная эксплуатация благодаря ограничениям, наложенным на использование рыболовных снастей и судов для глубоководного лова.

Биологическое богатство каньонов, по сравнению с окружающими их зонами континентального склона и подъема, вероятно, можно объяснить высокой концентрацией питательных веществ, стекающих по каналам с континентального шельфа, биологическая продуктивность которого очень велика. Течения приурочены к ложу каньона и, возможно, связаны с приливами и отливами. Прокручивая фильм с эффектом ускоренного движения, который снимался в течение 72 часов в каньоне реки Гудзон, ученые заметили, что чистая вода вдруг стала полностью непрозрачной, когда медленно ползущее облако ила, а возможно органического детрита, прошло мимо объектива, направляясь, как казалось, вниз по склону. Через несколько минут вода снова стала чистой, и можно было видеть, как краб, подобно деревенскому жителю после снежной бури, очищает от наносов свою норку.

К сожалению, тот же самый механизм, который обеспечивает транспорт пищи по каньону в относительно бедные глубоководные участки моря, с таким же успехом может служить и для переноса возбудителей заболеваний и загрязнений. В первую очередь это относится к каньону реки Гудзон, единственное в своем роде ущелье которого проходит неподалеку от нескольких свалок.

Некоторые океанографы в настоящее время ищут возможности направлять загрязнения вниз по каньону либо непосредственно с помощью течений, либо с помощью более тонких методов, в основе которых лежит перенос загрязнений живыми организмами или циркуляция их по пищевым цепям. Это самая до сих пор потаенная и нетронутая среда на нашей планете, и вот теперь ей грозит лавина мусора. В настоящее время так мало еще известно о динамике функционирования, экологических требованиях и пределах возможностей морских экосистем, что непрерывно осуществляемое в огромных масштабах сбрасывание отходов в непосредственной близости от главного канала, ведущего в пучину моря, по меньшей мере безрассудно.

Совершенно непозволительно и дальнейшее загрязнение вредными веществами — нефтью, ядовитыми химикалиями, продуктами выщелачивания или измельченными частичками твердых отходов — донных отложений на внешней части шельфа, ибо это может создать угрозу для всего живого в каньонах. Каньоны сами по себе уникальны и заслуживают того, чтобы остаться нетронутыми как заповедники. Кроме того, эти богатые районы могут служить приютом для многочисленных пострадавших от злоупотреблений видов, например омаров. В век более обширных научных познаний в области экологии и технологии, чем наш, умелое использование каньонов дало бы возможность регулярно снимать урожай морских продуктов с их глубин. И прежде чем люди махнут рукой на эти отдаленные и нетронутые районы морского дна и па лежащую над ними толщу поды, как на ничего не стоящую пустыню, давайте вспомним, что это слово однажды уже было произнесено по адресу большей части континентальной Северной Америки к западу от Пенсильвании. И что наши потомки, чье мировоззрение, надо полагать, будет гораздо шире и глубже, чем наше, сурово осудят трагическую близорукость нынешнего поколения, если оно позволит претвориться в жизнь планам получения нефти с морского дна, строительства плавучих атомных электростанций, сброса отходов в океан и других потенциально крупных посягательств на морскую окружающую среду.

Впечатления: II. Портреты за завесой воды

Исследования скрытой от глаз человека целины континентального шельфа все еще находятся в начальной стадии. Аквалангисты за время одного погружения могут осмотреть примерно около 100 квадратных метров шельфа, не больше. Даже при использовании новейшей аппаратуры можно пробыть под водой всего несколько часов и за это время провести наблюдения на площади менее одного квадратного километра. Поэтому самые главные, крупномасштабные, если не сказать туманные, представления об окраине континента мы получаем из работ ученых, которые со специально оборудованных надводных судов на ощупь пробиваются сквозь скрывающую свои секреты завесу воды. Вести исследовательскую работу в море трудно, утомительно, а иногда и опасно, но она сторицею вознаграждает исследователя. Более чуждый, чем любая наземная территория, но все же более близкий и более притягательный для человеческой натуры, чем космос, океан, который пронизывал и регулировал культурную эволюцию человека с самого начала, наверное, еще очень долгие годы будет манить к себе ученых, исследователей, любителей приключений и поэтов.

Моя первая непосредственная встреча с просторами и масштабами континентального шельфа произошла, когда, окончив университет по специальности морская биология, я принял участие в пятидневном рейсе вдоль юго-восточных берегов Соединенных Штатов. Ниже приводится отчет об этом рейсе. В нем традиционные путевые впечатления сочетаются с самыми разнообразными переживаниями, которые я испытывал, когда мы медленно, с остановками, имея время для наблюдений, продвигались по полному жизни мелководью Атлантики.

День первый

В один из поздних осенних дней после полудня всех на корабле вдруг охватило обостренное чувство ожидания. Швартовы были отданы, и дрожь от работающих на холостом ходу двигателей стала более заметной. Неожиданно послышался долгий низкий гудок, и судно стало отходить от места своей стоянки.

Я наблюдал, как росла щель между кораблем и пирсом, превращаясь постепенно в широкую полосу гладкой темной воды. Вместе со своими товарищами я махал рукой друзьям, остававшимся на берегу. Приобретенное университетом за два месяца до этого, исследовательское судно все еще вызывало любопытство, собирая небольшую толпу всякий раз, когда оно приходило или уходило. Едва лишь корабль вышел из небольшой гавани в открытое море, он стал выглядеть более солидным, чем казался на стоянке; на несколько следующих дней он станет для нас и домом, и местом работы. Здания лабораторий недалеко от берега и белые дома небольшого южного городка на противоположном берегу быстро уменьшались, превращаясь в обычный береговой пейзаж, на который лишь мельком бросаешь взгляд, двигаясь к единственно важной цели путешествия.

Мои последние впечатления о суше — длинные цепочки дюн, увенчанных перьями метельчатой униолы, по берегам двух островов, лежащих у выхода из залива. Когда мы покинули эстуарий, повеяло прохладой; воздух утратил запах сухой земли, и стало как-то легче дышать. С юго-востока из-за линии горизонта появились длинные волны, и судно отдалось во власть извечного ритма моря.

Многим людям, и мне в том числе, требуется некоторое время, чтобы приспособиться к пышному приему, который оказывает им батюшка океан. Как и всегда, ты собираешь всю свою волю и полон решимости на этот раз не поддаваться морской болезни, и поэтому каждый раз испытываешь удивление, когда первое ощущение тошноты доходит до твоего сознания. Оглянувшись вокруг, я понял, что не только я почувствовал первые предупредительные симптомы. Наступление морской болезни располагает к сдержанности даже самых шумных. Несколько моих товарищей довольно внезапно перестали общаться с окружающими. Как это было у моряков в старину и как водится сейчас, они тихо сидели, уставившись на море или глядя назад, в направлении исчезающих берегов.

Подходило время обеда, и многие покинули заднюю палубу, одни — предвкушая свиные отбивные, которые должны были подаваться на обед, другие — спасаясь бегством от их запаха, проникавшего из камбуза через полуоткрытую дверь. Что касается меня, я решил пропустить обед.

Я перешел к борту, подышать прохладным морским воздухом. Самое лучшее лекарство от морской болезни — это свежий воздух. Если подступает тошнота, духота внутренних помещений корабля обязательно ускорит рвоту.

Хотя я и не обедал, я все же был в состоянии любоваться красотой солнечного заката, услаждая свое зрение и душу этим зрелищем. Скоро появился один из членов нашей группы, товарищ по несчастью, который сказал, что он тоже не испытывает удовольствия при мысли о еде. Мы разговаривали, пока солнце не ушло за горизонт. Разговор касался главным образом судна, рейса и того неизвестного мира, который лежал впереди по курсу, ожидая, когда состоится наше с ним знакомство.

Наше судно было небольшим, оно имело всего только 120 футов в длину и 28 футов по мидель-шпангоуту (в самом широком месте). Тем не менее на его борту было много разнообразного снаряжения для сбора материала и аналитической работы и несколько тысяч метров легкого и тяжелого стального троса. С его помощью мы могли получить образцы и снимки с любых глубин вплоть до абиссали. Так как судно и снаряжение для исследовательской работы были с иголочки новыми, наши действия на море пока скорее напоминали действия человека, который, перед тем как войти в воду, осторожно пробует ее ногой: главная задача состояла в том, чтобы опробовать механизмы и людей на континентальном шельфе.

Номинально за всю научную работу в этом рейсе отвечал один человек, назначенный научным руководителем. Он разработал план рейса, его проект был признан лучшим, и все другие ученые и студенты на борту вращались вокруг него, как спутники на орбитах разной высоты. Это был океанограф с мировым именем. Студенты называли его (за спиной, конечно) Эр Джи,[16] отчасти из желания как-то приглушить сияние ореола, окружавшего его как ученого и человека, и сделать его ближе и понятнее. Л в большинстве случаев (и в личном обращении) его называли «Доктор».

Хотя его тень и достигала гигантских размеров, сам Эр Джи был человеком небольшого роста, косоглазым, сосредоточенным, с редкой необычной улыбкой на лице, более походившей на гримасу. Кроме того, в некотором роде он был эгалитаристом. На берегу и в море он почти всегда носил один и тот же рабочий комбинезон. Эр Джи неотступно присутствовал при самом незначительном ремонте или регулировке научного оборудования. Ходили слухи, что Эр Джи подвержен сильным приступам морской болезни, хотя наверняка никто этого не знал.

Накануне выхода в море Эр Джи вкратце познакомил нас с планом рейса. Вначале мы отправимся на юг к точке на границе континентального шельфа, лежащей прямо на восток от Чарлстона в Южной Каролине и напротив северного выступа плато Блейк. Затем мы, держа курс па северо-восток, пройдем зигзагами над центральным и внешним участками шельфа и поднимемся немного севернее мыса Гаттерас. Большинство станций (запланированные для взятия образцов и фотографирования дна остановки) мы сделаем на зигзагообразном отрезке пути. На борту кроме биологов идут еще и геологи. Они собираются взять разные пробы донных отложений, начиная от тонкого песка и кончая ракушковой галькой, а также образцы остатков затонувших рифов. Наконец, в зависимости от времени, мы проведем одно или два испытания снаряжения на континентальном склоне или подъеме в районе Гаттераса, а затем вернемся в порт.

Между тем бархатистая темнота опустилась на поверхность моря. Только слабый отблеск заката оставался на небе. Судно плавно скользило по легчайшей зыби. Земля давно уже скрылась из глаз. Ночь была нежная; все вокруг было словно окутано мягкой тканью, сотканной из воздуха и воды, и эту иллюзию нарушали лишь волны, разбегавшиеся от носа корабля. Смутно белеющие барашки волн рассыпались перед нашим судном, но, разрезая волну, оно, казалось, не оставляло за собой следов. Ночь и океан быстро воссоединялись вновь за нашей кормой.

Неожиданно машины встали. Одновременно зажглись огни на носовой палубе, и мои ночные размышления прервались. На какое-то мгновение я почувствовал боль в глазах, ослепленных внезапной вспышкой света. И сразу мой контакт с ночью исчез: она отступила перед сиянием огней, охватившим корабль. Наступало время для науки; мы прибыли на первую станцию.

Появился Эр Джи. Вдвоем с техником он нес свою новую камеру. Поставив эту тяжелую штуку на палубу, они прислонили ее к лееру и начали прикреплять к ней трос. Минуту спустя я уже помогал удерживать камеру на слегка качающейся палубе судна. В это время Эр Джи извлек из своего комбинезона отвертку, что-то напоследок отрегулировал и дал знак рукой машинисту у лебедки. Все устройство стало медленно опускаться, поддерживаемое у леера сильными руками. Темная вода сомкнулась над ярко-желтой конструкцией, похожей на вертикально стоящую лестницу, к которой, одна за другой, были прикреплены сама камера, мощная электронная лампа-вспышка и приспособление, называемое «пинджер». Оно посылает к поверхности звуковые импульсы, помогающие контролировать вертикальное положение троса, когда конструкция опущена на большую глубину. Все эти три части рабочего оборудования были заключены в цилиндрические кожухи, способные вынести высокое давление. Сооружение в целом имело около шести футов в высоту и двух в ширину. Наблюдатели, стоящие у леера, могли видеть, как этот мерцающий предмет отражал судовые огни с большой глубины. «Здесь не менее 40 футов», — сказал кто-то. Затвор камеры и лампа-вспышка управлялись торпедообразным грузом, прикрепленным к кожуху шестифутовым линем. Когда груз прикасался ко дну, уменьшение натяжения линя приводило в действие механизм фотосъемки. Камера была сфокусирована на восемь футов с небольшим наклоном, что давало возможность избежать попадания в объектив теней от кожуха и груза спускового механизма. Установленная таким способом камера могла зафиксировать на каждом кадре около 40 квадратных футов морского дна.

Вместе с остальными я двигался вдоль леера к середине судна, под верхнюю палубу, куда не достигал яркий свет с носовой палубы и кормы. Машинист лебедки замедлял теперь скорость спуска камеры, так как она уже почти достигла дна. На палубе, как раз над нами, Эр Джи следил за длиной опускаемого троса, произнося нараспев цифры, обозначавшие расстояние между камерой и дном. Так отсчитывают время перед стартом управляемого снаряда. Я представил себе, как он пытался в одно и то же время наблюдать за своим тросом и за темным участком воды внизу. Как по сигналу, почти в ту же секунд)', когда он кончил считать, на воде вспыхнул короткий, как биение пульса, огонек. Было что-то магическое в том, что мы увидели вспышку света, дошедшую до нас со дна через всю эту толщу темной воды. Эр Джи стоял, наклонившись над леером, и его лицо сияло характерной для него улыбкой. Машинист лебедки намотал на барабан четыре или пять метров троса и снова стал медленно разматывать его для следующего снимка.

Я попытался представить себе, что происходит под нами на глубине 50 метров, где ведущие ночной образ жизни рыбы, крабы, кальмары и другие животные рыскали по песку, до предела обострив все свои органы чувств, чтобы не пропустить добычу и самим не стать чьей-то жертвой. Как они реагировали на присутствие неуклюжего предмета в ночной воде? Вспышка, должно быть, произвела ошеломляющее впечатление на оказавшихся вблизи животных, чья нервная система адаптирована к темноте. Даже у находившихся в десятках метров от этого места существ внезапные бесшумные сверкания, вероятно, вызвали испуг. Интересно, какова была бы реакция наземных существ — птиц, млекопитающих, насекомых, — если бы подобный предмет, только, может быть больших размеров, в какой-нибудь день или ночь стал медленно спускаться к ним сквозь облака, вспыхивая прерывистым солнечным светом? Испуг? Вполне возможно, что некоторые проявили бы любопытство, даже поддались бы искушению сопровождать его, и в связи с этим мне очень хотелось бы знать, нашлась ли какая-нибудь рыба или кальмар, которые следовали за нашей камерой. Конечно, идя по ее следу, они могли воспользоваться благоприятным моментом, чтобы подбирать легкую добычу — червей и креветок, у которых из-за сильных вспышек света были временно утрачены или замедлены их нормальные защитные реакции.

Камера должна была оставаться под водой почти два часа, так как в кассете было семьдесят кадров. Еще какое-то время я смотрел, как маленькие рачки или случайная рыба метались в освещенном пространстве около судна. Но вдруг я почувствовал усталость и, поскольку ничего особенно увлекательного больше не предвиделось, решил лечь спать и хорошо выспаться перед тем, как заступить па свою раннюю вахту.

День второй: 03.45

Кто-то тряс меня за плечо, и я увидел, что в открытую дверь моей каюты льется яркий свет. Я еще не пришел в себя после сна и не сразу сообразил, где я нахожусь. Затем я что-то пробормотал и в ответ услышал: «Ваша вахта». Человек ушел и, спасибо ему, закрыл дверь. Мой товарищ по каюте на верхней койке даже не пошевельнулся. Он заступал на вахту в восемь.

Пол в каюте немного покачивался, и в темноте это как-то сбивало с толку. Я зажег маленькую лампочку для чтения у моей койки и достал одежду из шкафчика рядом с крохотным умывальником. Прислонившись к стене, я натянул брюки. В каюте и так было не повернуться, представляю, каково было бы одеваться здесь при хорошем волнении.

Моя вахта была с четырех до восьми утра, не самое лучшее время, но выбирать было не из чего, так как я был последним в списке принимавших участие в экспедиции. Я утешал себя мыслью, что несколько раз увижу восход солнца над океаном. В мою обязанность входило следить за глубиномером, находившимся в маленьком помещении, которое открывалось на заднюю сторону капитанского мостика. Вахтенный был рад моему появлению и, кратко объяснив мне, что нужно делать, удалился.

Я отмотал кусок ленты с барабана самописца и увидел, что в течение последнего часа под нами было ровное дно, находившееся почти на 80-метровой глубине. Прибор, тихо стрекотавший и щелкавший в углу комнатки, отсчитывал время, которое периодически посылаемые с судна звуковые сигналы тратят на то, чтобы, отразившись от дна, вернуться обратно. Отраженные импульсы регистрировались на медленно двигавшейся бумажной ленте, и бесконечный ряд отметок, шедших тесно одна за другой, образовывал на ленте сплошную грязную линию. На этой же ленте была обозначена вертикальная шкала с отметками глубины воды. Моя работа состояла в том, чтобы каждые пятнадцать минут отмечать на ленте время, а также направление и скорость судна. На основе этой информации предполагалось начертить точный профиль дна по ходу судна.

Эта небольшая и однообразная операция оставляла мне свободными 14 из каждых 15 минут, и я коротал время, разговаривая с рулевым.

Наша беседа происходила в почти полной темноте, только шкалы приборов светились мягким желто-зеленым светом. Мы видели перед собой бескрайний, теряющийся в дымке простор между океаном и небом, на котором вырисовывалась еле видная тусклая луна, висевшая высоко на востоке по левому борту от носа судна. Я узнал, что рулевой, как и большинство остальных членов команды, был рыбаком, летом промышлявшим креветок, а зимой, если позволяла погода, гребешков и менхаденов. Продолжительность коллективного опыта матросов по добыванию в этих водах средств к существованию составляла около 200 человеко-лет. Некоторые из них раньше служили в Береговой охране. Говоря о работе в море, они напускают на себя вид знатоков, что выражается в небрежном тоне и употреблении особого жаргона, в котором, по мнению некоторых лингвистов, сохраняются элементы речи их предков эпохи Елизаветы.

Члены команды, кроме того, были еще и хорошими биологами-практиками, знавшими места обитания и поведения жителей шельфа лучше, чем биологи-специалисты. Они пользовались колоритными местными названиями рыб, например менхаденов они называли поги, мелких камбал — морской язык. Они хорошо различали даже близкородственные виды. Местные капитаны траулеров знали сотни квадратных миль шельфа наизусть или имели самостоятельно выполненные карты с данными о грунтах, местонахождении рифов и обломков кораблей, необычных течениях и популяциях животных. В прежние годы такие люди были незаменимыми гидами для ученых, начинавших изучение подводной целины.

Если команда была составлена из универсальных знатоков моря и его населения, то биологи и геологи, принимавшие участие в этой экспедиции, были специалистами довольно узкого профиля. Хотя мощные приборы, которыми располагали ученые, давали им большие возможности, чем дает членам команды их единственное средство познания — глаза, уши, носы, подошвы ног и, наконец, собственный зад, — я чувствовал, что важны оба способа и вида знаний. Действительно, чтобы понять природу подводного мира, необходим, вероятно, их синтез.

Многие ученые сегодня проводят слишком много времени в стенах лабораторий, исследуя экологию с помощью компьютеров, получающих неполноценную информацию вследствие несовершенства наших знаний. Хуже того, они, ученые, вовлекаются в деятельность бюрократической машины. Новая Большая Наука требует отвлечения огромного количества времени, предназначенного для науки, на дипломатические уловки и компромиссы, имеющие целью вырвать деньги у ведающих фондами организаций. Невольно возникает вопрос: не душит ли бюрократический спрут будущих Ньютонов, Дарвинов и Эйнштейнов? Мы теряем возможность остановиться и осмотреться и, вероятно, подавляем в себе способность размышлять и проверять, интегрировать и синтезировать. Даже возникающие в повседневной жизни вопросы, имеющие большое практическое и личное значение для ученых, теперь часто познаются случайно.

09.00:

Вскоре после завтрака, к которому я чуть прикоснулся, у нас была очередная станция, во время которой мы использовали небольшой биологический трал, представлявший собой миниатюрный вариант промыслового трала. Мы находились у кромки шельфа, на самой дальней из запланированных нами на юге точек. Улов был чрезвычайно разнообразным, с большой примесью ярких форм Карибского моря — морские звезды, крабы, крупные и небольшие моллюски, и много рыбы, и все они обитали на покрытом ракушником дне, на стометровой глубине.

Содержимое сети было сброшено в фанерный лоток, и вместе с другими я копался в этой шевелящейся массе, когда мне попалась интересная рыбка. Что-то удивительно уродливое было в ее голове, на которой выделялись выпуклые глаза с листовидным лоскутком кожи между ними. Большая часть ее тела была покрыта перекрывающими друг друга маленькими пластинками и увеличенными чешуйками, придававшими рыбе потрепанный вид. Всем этим нелепостям противостояла окраска тела — в красную и синюю крапинки, с большим пятном чистого желтого цвета под каждым грудным плавником.

Я нагнулся и взял ее в руки и в то же мгновение услыхал хриплый возглас: «Осторожно, она обожжет вас!» Вздрогнув, я выронил рыбу из рук, еще не успев даже понять, что это относится ко мне.

Член команды, наблюдавший за сортировкой улова, подошел ко мне и, указав на рыбу, которую я бросил, сказал: «У нее есть жало, у этой…» И тут из глубины моей памяти всплыла книга, в которой была описана эта рыба. Это одна из скорпеновых рыб Карибского моря, имеющих ядовитые шипы вдоль спины и в брюшных и анальных плавниках. Она не представляет смертельной опасности для человека, как некоторые пользующиеся дурной славой тропические виды рыб Тихого океана, но получить порцию яда вдалеке от медицинской помощи было бы тоже не очень приятно. Чувствуя себя несколько глуповато, я поблагодарил этого человека за предупреждение. Разбор улова продолжался; однако теперь все занимались этим делом заметно осмотрительнее.

15.30:

Погода, определенно, обходилась с нами благородно. В течение всего дня на море почти никакого волнения. Мой желудок прочно стал на свое обычное место; я бросил вызов ветрам, где бы они нам ни находились, и с энтузиазмом принялся за обильный ленч, после которого вздремнул, наслаждаясь теплым октябрьским солнцем. Моя кожа стала покрываться розовым загаром.

Камера, по-видимому, доставляла Эр Джи массу неприятностей. Вид у него был весьма неприветливый, и никто не рисковал заговаривать с ним. Дело в том, что во время первых испытаний, проведенных накануне, внутри камеры была обнаружена незначительная влажность — не течь, а всего лишь водяные пары, попавшие внутрь кокуха или самой камеры еще до того, как все оборудование было спущено в воду. После погружения камеры линзы запотели, и все снимки были испорчены. Эр Джи и его техник разобрали камеру на части, которые сейчас пребывали в сушильной печи при низкой температуре. Как только они высохнут, камера снова будет собрана и опробована.

Судно теперь продвигалось в северном направлении вдоль внешней части шельфа. Стоя на верхней палубе по правому борту, я, вероятно, видел вдаль не меньше чем на 18 миль, такой это был синий-пресиний, ясный, теплый осенний день. Мой наблюдательный пост находился где-то около правого «берега» Гольфстрима, и я внимательно вглядывался в этот спокойно текущий мир с помощью хорошего бинокля.

На карте Гольфстрим изображен как прямой поток тропической морской воды, плавно изгибающийся при переходе в Северную Атлантику. Но в районе, примыкающем к юго-восточной части Соединенных Штатов, Гольфстрим начинает часто менять свой курс; иногда такие повороты превращаются в почти замкнутые петли. Вода при этом движется но замкнутому кругу и возвращается к отправной точке. Здесь, после слияния отходящего и возвращающегося потоков, главное течение снова устремляется вперед. Участок, окруженный узким потоком воды Гольфстрима, становится своеобразным прудом в открытом море, населенным своей флорой и фауной. В поперечнике такие „пруды" могут достигать 200 километров.

Петли получили название колец Гольфстрима, и внешне они похожи на старицы, которые разбросаны вдоль сумрачных рек прибрежных равнин юга Соединенных Штатов. Однако в отличие от этих особенностей рельефа суши, сформировавшихся в результате многовекового процесса эрозии, сменившегося длительным процессом старения, кольца Гольфстрима образуются в течение всего лишь нескольких дней или недель. Через год с небольшим они постепенно исчезают. Только населявшие их рыбы и другие существа остаются в качестве иммигрантов в новой пелагической среде.

В связи с тем, что Гольфстрим отделяет Саргассово море от вод континентального склона, кольца, образующиеся по обе стороны течения, имеют различные свойства. Кольцо, расположенное со стороны берега заключает в себе часть Саргассова моря, то есть имеет теплую сердцевину. На противоположной стороне Гольфстрима воды континентального склона вторгаются в карман петли, и это кольцо, заключающее в себе холодную воду, вливается в Саргассово море.

С точки зрения биологов, кольца являются районами экологической конфронтации между различными пелагическими сообществами. Внезапное вторжение чужеродной воды, по количеству равной водной массе Великих озер, с ее специфической жизнью, в зоны, расположенные по одну или другую сторону Гольфстрима, создает предпосылки для эволюционных изменений в результате конкуренции, хищничества, гибридизации и других взаимодействий. Для сравнения (хотя и грубого) представьте себе кусок Африканской саванны шириной в сотню километров, перенесенный в Небраску. Многие животные, оказавшись в новых для них условиях, погибли бы в течение короткого времени, хотя не исключено, что могли бы возникнуть какие-нибудь удивительные приспособления. Наиболее удачливыми колонизаторами обычно бывают менее заметные представители фауны, в своем большинстве не имеющие яркой окраски, не придерживающиеся специальной диеты, не обладающие узко специализированными физиологическими особенностями или устойчивой манерой поведения. Особенно хорошо переносят новую обстановку некоторые микроорганизмы, и они могут оказать на окружающую среду вначале незаметное, а затем все усиливающееся влияние путем поглощения и экскреции биологически активных веществ.

Примерно в 15 километрах от правого борта нашего судна, как раз в русле Гольфстрима, на освещенной солнцем воде маячил увеличенный биноклем, как бацилла под стеклом микроскопа, длинный, глыбообразный нефтяной танкер. Танкер тоже шел на север, пользуясь поддержкой течения, скорость которого составляла 4 узла.

Вид танкера навел меня на мысль о потенциальном развитии нефтепромысла в этом районе. Я представил себе дно под нами на кромке шельфа, зияющий край океана, все дальше спускающийся в море. Под танкером было в два раза глубже, чем под нами. Несколькими километрами дальше континентальный склон внезапно прерывается. Дно выравнивается и, продолжаясь в южном направлении, сливается с огромным, удивительным плато Блейк. Отрезанные от континента и лежащие под толщей воды, в три-четыре раза превышающей глубину континентального шельфа, отложения этой сумеречной пустыни площадью 80 тысяч квадратных километров, по мнению Геологической службы США, богаты нефтью. Маловероятно, чтобы на плато Блейк начались изыскания до того, как будут разработаны нефтяные залежи на самом шельфе. Я попытался представить себе сюрреалистический вид леса буровых вышек па отдаленном горизонте. Если глубинные породы плато Блейк действительно содержат в себе большие- количества нефти и газа, оно, вероятно, будет одним из последних резервов США. Я бы очень хотел знать, будем ли мы в конце концов экономно использовать наши драгоценные ресурсы, как это подсказывает благоразумие. Быть может, созданный моим воображением лес платформ, который вырастет здесь через двадцать или тридцать лет, вместе с эскадрой супертанкеров, обслуживающих по-прежнему бешено развивающуюся национальную экономику, не материализуется. И очень может быть, что перед лицом будущего без нефти нашими последними запасами распорядятся более обдуманно, чем когда-либо.

20.00:

Обед сегодня вызвал у всех восторг — жареная королевская макрель — кавалла. Это была большая, весом в 40 фунтов, рыба, пойманная одним из членов команды. После обеда я помог сделать кой-какие химические анализы в лаборатории, а потом повертелся немного среди играющих в карты и читающих в салоне для ученых. Это претенциозное название относилось к помещению семь на десять футов, со столом и длинной скамьей у одной стены и книжным шкафом с небольшим количеством детективных романов у другой.

Был тихий вечер. Следующая станция была запланирована после полуночи. Мне быстро надоело смотреть, как играют в покер, спать тоже не хотелось, и я вышел на палубу.

Ночи, проведенные на море на борту небольшого судна, могут вызвать у человека первобытные чувства, всколыхнуть в сознании самые глубокие пласты, которые лежат значительно глубже, чем наша повседневная память. При соответствующем настроении в нас просыпаются затаенные образы того далекого прошлого, когда молодая жизнь еще только набирала силу; ум мысленно переносится назад, к безграничному пространству, где царил порядок и где воздух, вода и жизнь не были замараны грязью. Может быть, появлению этих чувств способствует недостаточное разнообразие раздражителей — реакция на однообразие жизни в ограниченном пространстве, когда день и ночь видишь одни и те же лица и слышишь жужжание машин, лишь иногда ненадолго смолкающее. Суматошная круглосуточная работа на борту также, по-видимому, играет здесь свою роль.

Какова бы ни была причина, но ночью на палубе обычные представления затуманиваются, и вы чувствуете прилив искренности и внезапное освобождение. Как только сделаешь один шаг из ярко освещенных внутренних помещений и встретишься с гипнотизирующим ликом вселенной, дух товарищества и концентрированное веселье жизни на борту тут же испаряются. Время и приносимые hv перемены, ускользающие от наземного млекопитающего в сутолоке повседневной жизни, здесь, на море, кажется, приостанавливают свой бег. Легче всего догнать их ночью. Появляется такое чувство, словно ты будешь жить вечно, словно здесь можно прожить не одну, а множество жизней. Зачарованный безбрежной океанской ночью, я мог бы часами лежать на палубе, паря в нежном воздухе и блуждая среди мерцающих звезд.

День третий: 14.30

Погода стала меняться. В течение утра бриз превратился в умеренный юго-западный ветер, а вместе с ним начало оживать и море. Не прошло и двух часов, как нас уже качало на длинных волнах, высотой семь или восемь футов от подошвы до гребня. К счастью, теперь я, кажется, крепко стоял на ногах.

На рассвете мы остановились для работы на станции, и тут же, из ниоткуда, появилась небольшая стая птиц. Они были чуть поменьше перепелки, голова, спина и крылья — черные, грудка — чисто-белая. Кто-то признал в них малых гагарок (Plantus alle). Этот вид размножается в Арктике, а зимует в открытом море. Наша стоянка была южнее, чем их обычные места зимовок, но маленькие, пухленькие птички, казалось, чувствовали себя здесь как дома. Когда они ныряли и плавали в чистой голубой воде, быстро взмахивая крыльями, они напоминали миниатюрных пингвинов. Плавая под водой вокруг корабля и под ним, они, казалось, гонялись за добычей. Никто не видел, как гагарки улетели; через несколько минут они просто бесследно исчезли в голубом просторе.

Позже, утром, я увидел пару великолепных дельфинов. Они плыли бок о бок на довольно большом расстоянии от судна, твердо придерживаясь своего курса. Когда они появлялись из воды, их тела казались белыми в солнечном свете, и на фоне глубокого синего цвета моря это выглядело великолепно. Полистав справочник, я решил, что это были атлантические белобокие дельфины (Lagenorhynchus acutus); они водятся в более северных водах, а на этой широте встречаются относительно редко.

Когда, через некоторое время после этого, мы остановились для очередной станции, появилось несколько обыкновенных дельфинов, афалин. Как всегда, они близко подошли к судну. Пока все мы вырывали друг у друга фотоаппараты, дельфины медленно плавали вокруг нас, и иногда казалось, что наш вид доставлял им развлечение.

С левого борта, о который бились длинные волны, разыгрывалась наиболее удивительная сцена: дельфины наблюдали за людьми, а люди — за дельфинами. Когда мы соскальзывали к подошве волны, прямо перед нами поднималась сверкающая стена воды и из нее дельфины с какой-то застывшей ухмылкой в упор смотрели нам в глаза через несколько метров пространства и геологические эпохи времени. В следующее мгновение, когда судно высоко поднималось на наступавшей волне, казалось, что дельфины исчезали, но они тут же, словно по волшебству, снова появлялись сохраняя прежнее положение. Иногда какой-нибудь дельфин, состязаясь в скорости с волной, пропадал под судном, а затем, как торпеда, появлялся у правого борта. И еще долго в ущерб чистой науке, которая вынуждена была на время отступить, сохранялась эта странная зрительная связь между разделенными пространством людьми и дельфинами.

Было такое ощущение, что это мы выставлены напоказ — экземпляры, содержащиеся в террариуме, дрейфующем в открытом океане. Дельфины занимали здесь господствующее положение, как существа, постоянно проживающие в этом мире. Они могли плавать вокруг судна, даже когда оно шло на полной скорости. Они явно были хозяевами положения и осознанно пользовались своей свободой, в то время как мы такой свободой не обладали, и у меня стало появляться чувство зависти к ним.

И подобное чувство оправданно. Мир, в котором живут дельфины, занимает около трех четвертей нашей общей планеты. Благодаря своим природным качествам, отточенным эволюцией, они не попали, как мы, в полную зависимость от техники, чтобы выжить. Более того, дельфины никогда не испытывали нужды в технических средствах, чтобы обрести хорошую жизнь. Представьте себе среду, в которой можно жить нагим, почти в полном комфорте, текучий рай, где никто не нуждается в одежде и крове и повсюду вкусная пища, которую можно схватить когда угодно. Возможности путешествовать практически безграничны. Связь осуществляется быстро. Она является функцией как способности дельфинов (и других китообразных) генерировать и получать невероятно сложную акустическую информацию, так и уникальных физических условий подводного мира, часто позволяющих передавать звуки на сотни, а иногда и тысячи миль. Вот привлекательная проблема для кабинетного антрополога. Как развивалось бы общество, состоящее из существ, от природы наделенных такими качествами?

У дельфинов и их родственников мало общего с людьми, и мы, может быть, не способны представить себе даже основ их интеллекта, сформировавшегося в условиях океана. Разное направление эволюции этих двух групп животных было обусловлено влиянием совершенно различных факторов окружающей среды на протяжении десятков миллионов лет. Какой-нибудь беспристрастный наблюдатель может даже вообразить, что китообразные с их огромным мозгом давно уже превзошли людей в способности создавать абстракции. Мозг афалины (Tursiops truncatus), несколько крупнее человеческого и имеет больше борозд, складок и извилин, что свидетельствует по крайней мере об одинаковом порядке сложности ее мозга и мозга человека. У крупных китов площадь мыслительной ткани в шесть раз больше нашей. Интересно, что некоторые виды крупнейших динозавров обходились мозгом величиной чуть больше грецкого ореха.

Позволительно думать, что в благоприятной для их физического существования среде дельфинам и китам нужно тратить относительно немного умственных усилий на то, чтобы управлять деятельностью своих обтекаемых тел и другими жизненно важными функциями. Их, должно быть, гораздо меньше тревожат всяческие превратности, чем нас, если вспомнить о таких наших проблемах, как неблагоприятный климат, добывание хлеба насущного, ведение хозяйства, поиски работы и тому подобное. Допустим также, что они не знают парализующей ум агрессивности, неустойчивости и паранойи, развившихся у людей за тысячелетия жизни на земле в грязи, скученности и условиях жестокой конкуренции. В мире, в котором живут дельфины, интриги и тайные заговоры для достижения власти и возвеличения отдельных личностей или групп бессмысленны в своей основе. Война среди этих общительных животных — дело неслыханное; даже серьезные схватки между отдельными особями внутри вида — редчайшее исключение. Только' хищные киты косатки нападают на других китообразных ради пищи и, возможно, развлечения. Может быть, высокоорганизованные косатки считают другие виды животными или неполноценными китами, и не наступит ли такое время, когда мы будем свидетелями того, как косатки устанавливают свое господство над ними, как поступали самые агрессивные группы древних людей со своими родичами или другими современными им предками человека.

Конечно, в Мировом океане сосуществуют больше видов китообразных, чем когда-нибудь гоминид в Африканской саванне. Просто море настолько огромно и обладает таким разнообразием ресурсов, что агрессивная конкуренция не получила среди дельфинов и китов такого развития, как у человека. Интересен также тот факт, что дельфины и киты редко сопротивляются, когда на них нападают люди. Вероятно, они просто не могут уразуметь, что хищник способен напасть на них с поверхности моря.

Если дельфины и их родственники действительно свободны от суеты нашей жизни, требующей от человека так много забот и дум, что же тогда происходит в их крупном мозгу? О чем они думают? Таинственные, счастливые призраки, они материализуются из обширных текучих пространств океана и дразнят наше воображение. Что они думают о нас?

Многие ученые считают, что дельфины обладают своим языком и что когда-нибудь мы сможем общаться с ними. Одно из обоснований разумности попыток установить связь с дельфинами (хотя, возможно, оно выдвинуто в насмешку) состоит в том, что такая связь подготовит наше человеческое общество к контактам с инопланетянами. Однако разумнее было бы предположить, что наделенные интеллектом существа из космоса прежде войдут в контакт с дельфинами. Не исключено, что после краткого осмотра нашей планеты пришельцы быстро придут к заключению, что, кроме дельфинов, на Земле нет другой действительно разумной жизни.

День четвертый

С глубоководной камерой постоянно что-нибудь случалось. Мы сделали восемь станций для погружения камеры и не получили ни одного удовлетворительного результата. Настроение Эр Джи установилось на отметке стоического спокойствия. Все восхищались безграничным упорством этого человека.

После того как была устранена первая неприятность, связанная с конденсацией влаги в камере, неожиданно отказал селекторный блок. Многие из нас, вероятно, махнули бы рукой и отослали бы эту чертову штуку на завод для ремонта, но Эр Джи и его помощник, полистав технический справочник, похожий на книгу фразеологических оборотов Берлитца, вскоре выставили напоказ все внутренности этого узла. На всякий случай они сперва его высушили, как раньше сделали это с камерой, а затем при помощи испытательного электронного прибора и ящика с запасными деталями принялись совершать какие-то таинственные обряды в «сухой» лаборатории под верхней палубой. В конце концов он заработал.

Вчера поздно вечером были получены первые хорошо экспонированные снимки, по они были не в фокусе. Сначала мы подумали, что все дело в длине троса, привязанного к грузу спускового механизма, и что если его укоротить, то затвор сработает, когда камера окажется ближе ко дну. Трос укоротили, затем укоротили еще раз, но улучшение было минимальным, и стало ясно, что объективы камеры были заранее сфокусированы на слишком короткое расстояние. Придется еще раз снимать тяжелый кожух и пломбы.

Из-за этой камеры, которая заботила всех биологов, многие из нас вряд ли обратили внимание на то, что одна группа на борту преуспевала, пополняя запасы проб и образцов на каждой станции. Пользуясь простыми драгами, геологи заполняли угол в «мокрой» лаборатории, расположенной недалеко от носовой палубы, фрагментами истории плейстоцена, которые устилали древний берег моря. Самые интересные образцы, помеченные веселыми желтыми бирками, указывавшими широту, долготу и глубину, были представлены кусками пористого известняка, покрытыми коркой из кораллов, губок и представителей большей части остального животного царства. Это были остатки процветавшего некогда водорослевого рифа, окаймлявшего отмели на краю прибрежной равнины, которая в те времена была в два раза шире, чем теперь.

Интересно, какие реки текли по своим широким руслам в океаны ледникового периода и, пенясь, с грохотом обрушивались на безмолвный ныне риф, лежащий на глубине девяноста пяти метров? В этой низменной прибрежной местности, находившейся гораздо южнее ледника и почти соприкасавшейся тогда с Гольфстримом, вероятно, господствовал умеренный климат. Повсюду расстилались необъятные пространства болот — дикая равнина, простершаяся от горизонта до горизонта, давшая приют птицам и шумевшим на ветру травам. Какие леса и саванны, лежавшие за этим побережьем, знали блуждавшие стада плейстоцена — мамонты и ламы, верблюды и бизоны — и их хищные враги, саблезубые тигры, которые сделали этот район своей последней стоянкой всего несколько тысяч лет тому назад? И наконец, когда море поднялось па берег, чтобы истребовать свой континентальный шельф, сыграло ли оно решающую роль в гибели последних популяций этих животных в Северной Америке? По мере того как море поднималось, они вынуждены были концентрироваться в районах, в которых становились как никогда уязвимыми, ибо здесь господствовал входивший в силу кровожадный Человек.

21.00

Мы шли прямо на восток. С середины дня мы находились к северу от мыса Гаттерас. С нашей самой мелководной стоянки был виден большой, в черно-белых полосах маяк, несущий службу над опасными мелями и узким континентальным шельфом — здесь его ширина равна всего 30 километрам. Это было идеальное место, чтобы сделать глубоководную станцию, но время кончалось. Теперь, когда Эр Джи думал, что с камерой все в порядке, ему до смерти хотелось получить несколько глубоководных снимков. На нашей последней остановке камеру собирались подвергнуть окончательному испытанию.

Погода, однако, вызывала у нас некоторую тревогу. Весь день дул сильный ветер с юго-запада, скоростью 25 узлов, при порывах — до 35. Море было покрыто внушительными волнами, и судно плясало над ними, проделывая какие-то очень сложные движения. К счастью, никто не испытал рецидива морской болезни, хотя аппетит заметно упал и все старались избежать заданий, требовавших большой сосредоточенности. И еще, все сознательно избегали узких проходов под палубами, где стены противно валились прямо на тебя, а пол неожиданно уходил из-под ног только для того, чтобы тут же с силой вернуться назад.

В 18.00 мы услыхали подробную сводку погоды, переданную Береговой охраной. Небольшие суда предупреждались о приближении холодного фронта. В сводке также было упомянуто, что вдоль быстро движущегося фронта ожидаются сильные шквалы, которые в районе мыса Гаттерае должны пройти рано утром.

Некоторые из нас стали размышлять о том, что означает слово «сильные», но мы успокоили себя, решив, что наше судно не вполне подходит под определение «небольшое».

Мы пришли к месту очередной станции через час, и мне было любопытно посмотреть, как пройдет операция с камерой в бурную погоду. Эр Джи поблизости нигде не было видно, и я подумал, что он в последний раз проверяет эту злополучную камеру. Теперь судно по-настоящему покачивало, и при ходьбе приходилось напрягать все силы. Выполнять какую-нибудь работу, требовавшую координированных действий, было бы сейчас совсем не легко. С этими мыслями я проходил мимо трапа, ведущего в „сухую" лабораторию, как вдруг снизу до меня донеслись какие-то странные приглушенные звуки. Я встревожился и стал спускаться по трапу. Вдруг до меня дошел запах рвоты. На полу в углу я увидел Эр Джи. В его правой руке была зажата большая отвертка, перед ним лежал корпус камеры, зажатый между двумя тяжелыми корзинами.

И Эр Джи, и корпус камеры, и небольшая душная комнатка раскачивалась и кренилась вместе с судном, и между приступами тошноты Эр Джи ставил болты и поворачивал отвертку, вкладывая в это все силы своего дергающегося в такт качке тела.

Я предложил свою помощь, держал и поворачивал корпус, чтобы ему было максимально удобно работать. В молчании и, к счастью, быстро работа была закончена. Пробормотав «спасибо» и «мне нужно только полчаса…», Эр Джи исчез в направлении своей каюты. Я с трудом добрался до своей койки, лег и включил вентилятор на всю катушку. Тошнота и состояние одурения стали постепенно проходить, и, неожиданно для себя, я уснул.

День пятый: 03.45

Побуждаемый чувством самосохранения, я быстро проснулся и вскочил на ноги. Палуба вздымалась, как живое существо в конвульсиях. Я заметил, что мощного гула двигателей не слышно. Почему мы стоим? Ведь на это время не было запланировано ни одной станции. Порадовавшись, что лег не раздеваясь, я стал осторожно шарить в темноте в поисках ботинок. Нащупав их во время короткого затишья, я надел ботинки и, спотыкаясь, отправился в салон, освещенный слепящим светом. Там в полном одиночестве сидел какой-то геолог.

«Что происходит? — спросил я, держась за стену. — У нас станция?» — «Это вторая проверка камеры, — ответил он. — Я узнал об этом несколько минут назад, когда встал. Мы стоим с десяти часов вечера. Первый раз она возвратилась с помятой кассетой». Я с сомнением покачал головой: «Какая глубина?» «Тысяча восемьсот метров; этой проклятой штуке нужно три четверти часа, чтобы обернуться туда и обратно.» — «Где она теперь?» — «Поднимается; лучше бы нам пойти туда.» — «Без такой амуниции в эту погоду не обойтись,» — прибавил он, указав на вешалку с плащами и непромокаемыми брюками.

Из тихого и светлого внутреннего помещения мы попали в ревущую темную ночь. Как видно, мы находились в центре шторма. Соленые брызги, смешиваясь с дождем, придавали ему неприятный вкус. Он хлестал широкими горизонтальными полосами по всей палубе, покрывая пеленой огни, светившие теперь далеко не так ярко, как прежде. У леера шипели взбунтовавшиеся волны. Их верхушки поднимались высоко над нашими головами, а пена, рассекаемая ветром, разлеталась во все стороны. В этих условиях о точном расположении морской поверхности можно было только догадываться.

Камеру теперь поднимали при помощи лебедки, установленной на корме. Я осторожно пробрался через палубу в угол к самому лееру и стал наблюдать за появляющимся из темной глубины тонким стальным тросом, который наматывался на барабан со скоростью чуть больше двух километров в час. И вдруг я увидел нечто, заставившее меня вздрогнуть от неожиданности: какой-то яркий стреловидный предмет появился из темной гущи ветра и тут же принял образ кальмара величиной с огурец. Пролетев по прямой, как будто выпущенный из лука, над освещенной палубой в футах шести от меня, он исчез в подхватившей его ночи. Когда я отошел под прикрытие верхней палубы, находясь под впечатлением от увиденного, мне даже показалось на какое-то время, что рассвирепевшая погода не так уж плоха. Я живо представил себе кальмаров, мечущихся в штормовых волнах в эту пору, когда нормальные границы их мира расширились, включив в себя новое, кружащее голову царство.

О летающих кальмарах я знал и раньше, но одно дело — прочесть об этом в книге, и совсем другое — увидеть яркий образ животного, несущегося через шторм; я не был подготовлен к его восприятию во плоти. Интересно было бы знать, не явился ли я свидетелем одного из мгновений эволюции естественного полета, которых было так немного за всю историю жизни на Земле.

Тело кальмара снаружи одето мантией, в которой располагаются мощные группы мышц и нервные узлы. При сокращении мантии вода энергично выталкивается из мантийной полости через узкое отверстие, расположенное на конце эластичной трубки — воронки. Кальмар представляет собой живое воплощение принципа реактивного двигателя, снабженного к тому же гибкими плавниками. Когда на поверхности моря животное достигает своей предельной скорости, оно обретает способность лететь по воздуху.

Если когда-нибудь случится, что кальмары действительно станут летать, этому будет предшествовать появление важных приспособлений, включающих, среди прочего, перестройку мускулатуры и возникновение опорных скелетных образований. Это обеспечит превращение плавников в крылья. Конечно, могут возникнуть и другие важные проблемы: потеря влаги из организма и даже солнечные ожоги тоже могут представить собой серьезную опасность. Но как бы там ни было, способность этих существ к планирующему полету уже предполагает наличие хорошо развитой системы координации движений в воздухе. Более того, можно себе представить, что в результате относительно небольших приспособительных изменений в сложной оптической системе глаз кальмар сможет видеть одинаково хорошо как в воздухе, так и в воде. Специалисты по беспозвоночным животным с полным правом отнесутся ко всем этим рассуждениям, как в высшей степени спекулятивным, но созидающие силы поразительных эволюцпомных изменений не раз сосредоточивались и на менее важных объектах, чем глаз кальмара и его удивительное универсально подвижное тело.

Специалисты по эволюционной теории, занимаясь этим вопросом, могут рассуждать о преадаптациях[17] и давлении отбора. Добывать пищу с воздуха кальмару не составит труда, ибо у него как макрохищника есть потенциальное преимущество перед другими летающими собратьями, особенно летучими рыбами, которые, обладая миопическими глазами, довольствуются поглощением различной органической мелочи. И кальмары, и летучие рыбы, по-видимому, планируют, чтобы уйти от преследователей, но если бы они действительно могли разглядеть свою жертву с воздуха, то кальмары воспользовались бы своим умением летать для выполнения более важных функций.

Конкуренция среди нескольких видов кальмаров на ограниченном пастбище, возможно, обеспечила бы давление отбора, которое провело бы какой-нибудь немногочисленный вид через ряд небольших внутренних и внешних изменений, пока, наконец, через бесконечное число поколений, он не обрел бы способности непрерывно держаться в воздухе на манер парящих морских птиц.

«Видно!» — завопил мой товарищ, с напряженным вниманием смотревший вниз, вдоль поднимающегося троса. По сигналу машинист лебедки притормозил. Камера медленно поднималась, мерцая желтыми бликами на фоне темной воды. Из-за качки ее корпус вращался как бешеный. Два раза я дотягивался до него, но не мог поймать. С третьей попытки я поймал его, но получил удар. Моя рука, привыкшая к тепловатой смеси дождя и брызг Гольфстрима, прикоснулась к холодному, как лед, металлу. Это напомнило мне, что па глубине нескольких сот метров, у обращенного к берегу края Гольфстрима, проходит граница холодных вод континентального склона. Когда мы втаскивали камеру, изо всех сил стараясь удержать ее на судне, которое бросало из стороны в сторону, я стал размышлять о том, как трудно реально представить себе, что этот аппарат работал в холодной, разрушающей среде, почти в двух километрах под нами.

К моему удивлению, сам Эр Джи появился из затененной кабины машиниста лебедки и помог нам нести все это оборудование по качавшейся палубе в «мокрую» лабораторию. Он выглядел гораздо лучше, чем накануне, но, хотя он улыбался своей мрачной улыбкой, по глазам Эр Джи было видно, что он измучен. В лаборатории мы поставили корпус на пол. Эр Джи быстро вытер его досуха тряпкой, отщелкнул скобу и пробормотал: «Ну, на этот раз намотка сработала».

Я не мог определить, была ли в его голосе надежда или нет. Я был почти уверен, что он тут же вынет пленку и отправится в темную комнату, и поэтому очень удивился, когда он устало сказал, как будто читая мои мысли: «Думаю, что сейчас я не в состоянии налить фиксаж в ванночку; оставим пленку до утра». Мы привязали корпус камеры к кронштейну и ушли из лаборатории. Было 04.30.

08.30.:

Было прекрасное утро. Волны по-прежнему были высокими, но теперь они выстроились в правильные ряды, и судно уже не качало так сильно, как в предыдущий вечер. Над головой, между небольшими, гонимыми ветром облаками, проглядывало ярко-синее небо. Воздух был намного холоднее и суше, пахло свежестью, как от только что выстиранного белья. Когда солнце пробивалось сквозь облака, море блестело синью, как небо.

Мы направлялись домой. Работягам-геологам нужно было сделать еще несколько станций на шельфе, но в общем работы осталось относительно немного. После вчерашней непогоды и утомительного напряжения сил было приятно это сознавать.

Я сидел в салоне вместе с остальными, когда туда вошел Эр Джи, держа катушку с пленкой, еще мокрой после обработки. Все разговоры прекратились. Эр Джи вытащил кусок пленки из катушки и поднес его к свету. Кадрики были правильной прямоугольной формы, экспозиция ровной. Мы столпились, чтобы рассмотреть пленку лучше. Изображения были четкими! Складки отложений, узкие дорожки, холмики, норы, рыба!

Все было ясно и четко видно.

«Аллилуйя», — сказал он.

Мексиканский залив

I. Море изобильного многообразия

Континентальный шельф Мексиканского залива, возможно, заключает в себе большее разнообразие, чем любая другая зона подобного масштаба в пределах прибрежных вод Северной Америки. Состав вод шельфа и их циркуляция сложны, вследствие того что они смешиваются с водами рек, стекающих с прилегающих к шельфу районов Соединенных Штатов. Характер дна чрезвычайно разнообразный. Фауна и флора сочетают элементы умеренного пояса Атлантики и Карибского моря в пропорциях, зависящих от места и времени года. Выбрать отправную точку для исследования мелководного пространства залива трудно. Наверное, лучше всего начинать в месте, которое сохраняет связь с отдаленным геологическим прошлым залива и в то же время отражает нынешнее состояние концентрированного биологического богатства этого района. Назовем его «страной холмов» континентального шельфа.

Весь широкий скат северо-западной части Мексиканского залива усыпан несчетным количеством подводных холмов. Многие из них находятся далеко от берега, на едва заметно углубляющемся шельфе. Другие встречаются еще глубже — на континентальном склоне или за ним. Здесь, в таком удалении от суши, подводный климат в основном океанический, с характерными для него чистой водой, стабильной соленостью и минимальными перепадами температуры. Биологию шельфа определяет влияние Карибского моря.

Покрытые многоцветным ковром, сотканным из живых организмов, эти холмы получили у некоторых ученых название «цветочные рифы». Их населяют многочисленные тропические существа, и для некоторых из них этот район является крайней северной границей их постоянных поселений в водах, омывающих Северную Америку. Холмы не являются настоящими коралловыми рифами, хотя на них и живут рифообразующие кораллы, качающиеся рощи горгонарий, или плетевидных кораллов, морские перья, актинии, сидячие полихеты с перистыми щупальцами и чашевидные губки. Все они уроженцы тропиков. В тенистых галереях, под прочными сводами, так редко встречающимися на открытом шельфе, и в окружающей каждый холм толще воды, внушающей относительное спокойствие, миллионы пловцов ищут убежище и пищу.

Тайна происхождения этих своеобразных холмов скрыта от нас тысячами метров осадочных пород и десятками миллионов лет геологических эпох. Ученые, занимающиеся вопросами происхождения земной коры, следующим образом воссоздают события, приведшие к появлению холмов.

В течение немыслимо долгого промежутка времени, названного юрским периодом, в районе Мексиканского залива создавались условия, приведшие к установлению там сухого климата. Чрезвычайно малое количество атмосферных осадков, выпадавших в этой зоне, и солнце, многие тысячелетия иссушавшее эту пустыню, были причиной того, что реки истощались и высыхали задолго до того, как они достигали огромного внутреннего моря, простиравшегося значительно дальше на север и запад, чем сейчас. Испарение превышало пополнение запасов воды.

Только мелководный проход, частично заполненный массивным рифовым барьером, соединял на юге более глубокий участок залива с морем. Приток морской воды из узкого Атлантического океана, тогда только что образовавшегося в разрыве между Африкой и Америкой, предохранил этот район от полного высыхания. Как и ныне, проход в залив лежал между полуостровами Юкатан и Флорида. Последние, по мнению некоторых геологов, представляют собой мегаатоллы — бесчисленные кубические километры коралловых известняков, сросшихся на поверхности вулканов, которые охватывают все это пространство пунктирной линией.

На протяжении десятков тысяч веков морская вода, поступавшая в огражденный рифом залив, испарялась. На большом пространстве древнего моря, особенно в северо-западных его районах — ныне превратившихся в засушливые земли Техаса и Луизианы, — вода достигла критического уровня солености. Образовался перенасыщенный раствор, в котором соль начала кристаллизоваться и оседать на дно. Время и постоянный приток морской воды обусловили появление мощных соляных пластов, достигавших нескольких сотен метров в толщину.

Спустя много времени эре чрезвычайно высокой солености пришел конец. Море углубилось, и циркуляция его поверхностных вод усилилась. Климат стал более влажным. По мере того как реки возвращали этому району химические питательные вещества и устилали дно отложениями, биологическая продуктивность вод северной части залива быстро возрастала.

Медленно оседавшие отложения постепенно погребли под собой залежи соли. В течение долгого времени циркуляция донных вод залива, вероятно, оставалась слабой. Только в приповерхностном слое было достаточно много кислорода, чтобы поддерживать жизнь, и эпоха за эпохой частички этой жизни, начиная с диатомовых водорослей и кончая гигантскими пресмыкающимися, отмирая, погружались в безжизненные глубины. С течением времени здесь накапливались большие запасы органического вещества, недосягаемые для прожорливых мусорщиков, которые не могли проникнуть в лишенные кислорода придонные слои воды. Эти братские могилы, смешиваясь слой за слоем с песком, илом и солью, превратились в нефть.

Образование холмов началось еще позже. Это медленный процесс, возможно, продолжающийся и по сей день. Соляные пласты под тяжестью отложений начали спрессовываться и стали такими же твердыми, как покрывавшие их глинистые сланцы и песчаник. Но по мере того как росла толща отложений, под действием силы сжатия температура внутри пластов соли стала повышаться. К тому времени, когда над солью образовался слой осадочных отложений толщиной 2500–3000 метров, её температура достигла 100 °C при давлении 600 килограммов на 1 квадратный сантиметр. В таких условиях соль становится пластичной — такой же мягкой, как масло в теплую погоду. Выжимаемая, как зубная паста из тюбика, из-под возвышавшихся над ней гор балласта, соль стала медленно течь в направлении участков с меньшим давлением, находя щели и слабые места. Большую часть времени ее движение было направлено вверх.

Ученые полагают, что скорость движения соли не превышает нескольких миллиметров в год, но этот поток непреоборим. Его гигантская сила вызвана к жизни огромным весом лежащих сверху тысячеметровых отложений. В конце концов соляной поток достигает поверхности и легко сбрасывает с себя скальные и осадочные породы и отложения, обломки которых рассыпаются вокруг вновь родившегося соляного купола. Снаружи он похож на обычный холм, поверхность которого, сложенная из камней, песка и глины, служит прибежищем для живых существ; внутри же залегает соль. Силы, заставляющие соль двигаться, работают вкупе с эрозией и растворением до тех пор, пока соль не перестает течь.

Господствующие факторы, определяющие геофизические и геохимические условия в этом районе, сконцентрированы на шельфе в северной части залива. С незапамятных времен река Миссисипи течет в это богатое формами жизни море. В течение всей своей истории эта исполинская река вносила самый крупный вклад питательных веществ, жизненно важных для прибрежных и морских пищевых цепей Мексиканского залива. Каждую весну в это полутропическое море вливаются ниагары питательных элементов — нитратов, фосфатов, силикатов, железа, калия и многих, многих других. Более тяжелые материалы быстро оседают в дельтовых участках еще до того, как они достигают открытого залива, но растворимые вещества и невесомые органические остатки выносятся на континентальный шельф, растекаясь во все стороны.

Особенно внушительной силой эта река, вероятно, обладала в эпохи таяния континентальных ледников. В продолжение всего года ледники таяли медленно, но летом, когда таяние достигало максимального уровня, в реку, возможно, поступало на порядок больше воды, чем это происходило уже на памяти человека. Недавно морские геологи обнаружили доказательства интенсивного таяния ледника и последующего разлива Миссисипи, имевших место около 11600 лет назад. По мнению ученых, этот разлив мог быть одной из причин, вызвавших легендарное наводнение, «всемирный потоп», на заре человеческой цивилизации. Передаваемая из поколения в поколение людьми первобытного общества, эта легенда в конце концов была записана авторами Ветхого завета, Платоном и другими.

Временами река, должно быть, покрывала всю равнину, простирающуюся от Миссури на юг, а нынешний континентальный шельф от Флориды до Техаса, как можно предположить, представлял собой сплошную болотистую низменность. Самая высокая местность этого района, вероятно, была усеяна своеобразными соляными куполами, разбросанными теперь на шельфе между Техасом и Луизианой. Огромная, в 300 километров шириной, дельта, от которой остались насыпи, протоки, бугры и каналы, прослеживается на наружном участке шельфа. Многие из этих образований едва различимы; их контуры стерлись в результате эрозии, образования отложений, которыми сопровождался подъем уровня моря, а позднее — и под действием подводных течений. Широкая долина — Миссисип-ская впадина, — врезавшаяся почти на 30 километров в шельф и уходящая в глубину моря, вероятно, представляет собой почти целиком заполненный осадками крупный подводный каньон. Далеко за шельфом протянулось еще более впечатляющее образование, живее всего напоминающее о былом величии и славе реки, — так называемый Миссисйпский веер, или конус. Площадь его составляет 216000 квадратных километров. Он образован отложениями, которые плавно спускаются в виде узкого языка в глубь залива. В северно-восточной части залива этот веер похоронил под собой большую часть континентального склона, до широты юга Флориды. Многие геологи теперь считают, что веер в основном образовался быстро и относительно недавно, в период таяния ледников.

В нынешние времена река стала вести себя более степенно. Но и сегодня она несет свыше 14,5 миллиона литров воды в секунду — величина, достаточная для того, чтобы заполнить водохранилище Нового Орлеана за две с половиной минуты. Во время весеннего пика Миссисипи проносит до 45 миллионов литров воды в секунду. Иначе говоря, более 70 % всей пресной речной воды, поступающей в прибрежные воды Соединенных Штатов, обязано стоку Миссисипи.

В 150 километрах южнее Галвестона, штат Техас, на широкой подводной равнине поднимается остроконечный холм, соляное основание которого уходит очень глубоко. Его вершина отстоит от поверхности моря всего на 30 метров. Этот холм находится у кромки шельфа; его склоны круто опускаются на глубину свыше 100 метров. Хотя его вершина, имеющая форму неправильного овала, достигает почти километра в длину, этот холм не отмечен на навигационных картах. Его прекрасные сады, кишащие рыбами, существуют в полной неизвестности всего в нескольких метрах под килем проходящих над ним крупнейших кораблей мира. Сама эта возвышенность ничего особенного собой не представляет — таких в северо-западной части залива много. Но благодаря своему местоположению, красоте, многообразию жизни и все еще первозданной среде она может рассматриваться одновременно и как символ, и как своеобразное введение в естественную историю континентального шельфа этого района.

Рядом с холмом проходит медленное течение, несущее со стороны Юкатана и открытого моря разнообразные пелагические организмы. Сила течения, изобилие и многообразие его жителей меняются из года в год и от сезона к сезону. По мере того как воды течения минуют холм, последний взимает с него дорожный сбор с помощью миллионов сборщиков, которые очищают море от переполняющего его планктона. Освобожденное от изрядной доли своего живого груза, течение одновременно обогащается за счет членов специфической семьи, населяющей холм. Здесь начинают жизнь икринки, споры и личинки, отсюда отправляются они в свои скитания по северной части Мексиканского залива. Для большинства планктонных организмов их путешествие кончается очень быстро. Опасностям, угрожающим их жизни, нет числа; каждый отдельный индивидуум имеет ничтожные шансы выжить, тем не менее из поколения в поколение сохраняется достаточно особей для непрерывного воспроизводства вида. Однако в современную эпоху можно поручиться только за само течение. Его путь ведет в уникальный по своим биологическим и геологическим, физическим и химическим свойствам уголок океана, в море изобильного многообразия.

II. Следы в море

В западной части залива течения имеют тенденцию направляться на север. Бывает, что их ответвления движутся в сторону берега, неся свои дрейфующие сообщества вдоль побережья Техаса. Случается, за планктоном увязывается рыба, и тогда в водах Техаса и иногда Луизианы летом появляются тропические виды.

На эти берега попадают также выбрасываемые морем плавающие водоросли — Sargassum[18]. Пучок желтых "листьев" с пильчатым краем и небольшие кожистые плавательные пузыри могли появиться на свет в далекой Атлантике, восточнее Бермудских островов, и проплыть кружным путем до Карибского моря, а оттуда пронестись в западный район Мексиканского залива. Выброшенные на техасские берега водоросли несут в себе почти те же самые замаскированные сообщества животных, путешествующих в попутных течениях, что и обрывки Sargassum'a, которые проносит Гольфстрим вдоль атлантических пляжей от Флориды до мыса Кейп-Код.

Время от времени движущиеся на север от Мексики течения переносят огромные выводки личинок, появившихся в результате массового нереста какого-нибудь существа на континентальном шельфе. Одним из самых известных жителей этого района является креветка из семейства Penaeidae, которую биологи называют Penaeus aztecus, или коричневая креветка. «Коричневенькие», как их прозвали рыбаки, вместе с другими двумя видами — белой креветкой (Penaeus setiferus) и розовой креветкой (Penaeus duorarum) — являются объектом наиболее усиленного промысла в заливе. Все эти три вида, встречающиеся па Атлантическом шельфе умеренной зоны в небольших количествах, представлены исключительно обильно в Мексиканском заливе. Из них P. aztecus занимает первое место в статистике улова для большей части побережья залива, более того, его добыча составляет основу промысла в Мексиканском заливе.

Нерестятся креветки в центральном участке шельфа, возможно, вблизи одного из куполообразных соляных холмов. Как только тусклый подводный пейзаж окутывает тьма, из песка, в котором они провели весь день, как будто поднятая по тревоге, появляется стая коричневых креветок. Еще совсем недавно эта песчаная равнина на глубине 60 метров казалась совершенно безжизненной. Только приглядевшись очень внимательно, можно было бы обнаружить присутствие креветок. Вот от легкого дыхательного движения, производимого каким-то скрытым от глаз существом, чуть заметно сдвигается в сторону песчинка или две. Там пара изящных усиков, выглядывающих из песка менее чем на два миллиметра, периодически подергиваются, чтобы получить свежую информацию о происходящем в простирающемся над ними море; здесь, как выпуклый перископ, смело высовывается глазной стебелек, но он так же незаметен на огромном пространстве шельфа, как только что поднявшийся росток. А через несколько часов в беспросветной темноте подводной ночи дно оживляется. Кругом неслышно бурлит жизнь, занятая отправлением своего самого важного биологического ритуала.

Крохотные икринки начинают выходить во мглу. Как облака, а каждая самка откладывает от нескольких десятков до сотен тысяч икринок, медленно сносятся они вниз по течению. По мере того как густые скопления дрейфующих икринок пересекают обманчиво ровное пространство, они постепенно рассеиваются. Для роя икринок песчаная складка на их пути равносильна встречe с горной цепью, вызывающей турбулентность в атмосфере, а плывущую мимо рыбу можно сравнить со шквалом, после которого на воде еще долго остаются воронки и водовороты.

Примерно через двенадцать часов внутри каждой икринки совершаются большие изменения. В ответ на усилия крошечной новорожденной протокреветки, получившей название науплиус, тонкая оболочка яйца начинает разрушаться. Это существо напоминает небольшое кургузое насекомое с одним-единственным, как у Циклона, крошечным коричневатым глазком и грушевидным тельцем, от которого наподобие коротких побегов отходят три пары плавательных конечностей. На конце каждой ножки находится пучок длинных волосков, помогающих науплиусу при движении, так как силенок ему еще не хватает. Когда наблюдаешь за науплиусом в капле воды под микроскопом, кажется, что он плавает с помощью старой истрепанной метелочки. Прокладывая себе путь в воде, это существо развивает максимальную скорость, двигаясь толчками. Однако по сравнению с затраченными усилиями науплиус движется безнадежно медленно и часто останавливается для отдыха.

Подобно многим другим окружающим их пловцам, науплиусы фактически бесцветны и прозрачны. Это надежно защищает их от хищников, ориентирующихся с помощью зрения. Очень вероятно, что жители мира планктона обладают и многими прочими приспособлениями и инстинктами, которые используются ими как для оборонительных, так и для агрессивных целей. Успех удара и контрудара, преследования и уклонения от встречи с противником, может быть, всецело зависит от способности обнаруживать едва заметные волны рассекаемой при чьем-то движении воды или остающиеся позади кого-то крошечные водовороты, бесконечно малые перепады температуры, электрические излучения и различия в запахе, который исходит от хитинового жала или отстоящего от пего на какой-нибудь миллиметр уязвимого участка тела.

В своем большинстве личинки креветок живут очень мало. Те из них, кто плывет на средней глубине и в поверхностных слоях воды, становятся жертвами других планктонных путешественников, а оказавшиеся у дна подвергаются еще и другим опасностям. Зияющие ловушки-сифоны засасывают их под поверхность песка, где их поедают черви, двустворчатые моллюски и даже некоторые живущие в песке ракообразные.

В этих местах повсюду со дна поднимаются обширные заросли горгонарий и морских перьев. И те, и другие — кишечнополостные животные, относящиеся к группе восьмилучевых кораллов. Это живые ловушки, обжигающие щупальца которых парализуют жертву при первом же прикосновении. И морские перья, и горгонарии, подобно известковым кораллам, представляют собой колонии, состоящие из огромного количества отдельных особей — полипов. Внешне морское перо Renilla, называемое иногда морской фиалкой, действительно очень похоже на красивый цветок. Поддерживающая ножка несет дисковидную лопасть из мягкой ткани, на которой располагаются полипы. Днем, когда полипы сокращены, верхняя поверхность коралла выделяется своей яркой окраской — обычно это красивый пурпурный или фиолетово-пурпурный цвет. Но ночью та же поверхность принимает вид гофрированного кружева, отдаленно напоминающего наложенные друг на друга геометрические фигуры. Распускаясь и покрывая весь пурпурный диск, полипы, всегда имеющие по восемь щупалец, образуют сплошной переплетающийся покров. И колония становится белой, как привидение. Шевеля своими многочисленными щупальцами, эта прозрачная смертоносная паутина поджидает крохотных пловцов. Полипы выполняют две функции, к которым они очень хорошо приспособлены, — поймать пищу и переварить ее. Они обладают мягкими эластичными стенками, и, когда охота идет хорошо, каждый полип Renilla ловит своими щупальцами и заталкивает в желудочную полость десятки только что вылупившихся науплиусов креветок.

В течение одной недели гибнет 80 % молоди креветок. Но зато оставшиеся личинки претерпевают за это время несколько линек, сопровождающихся ростом и изменением формы. Подобно своим родственникам омарам, молодь креветок в своем развитии проходит через ряд внешне непохожих друг на друга стадий, но метаморфоз их отличается большей сложностью.

Менее чем за два дня науплиусы линяют четыре раза, вырастая за это время примерно от 0,3 до 0,6 миллиметра в длину. После пятой линьки эти похожие на паучков существа неожиданно начинают щеголять заметно удлиненным «хвостом» и увеличенной «головой», оснащенной новыми шипами и щетинками. Если пренебречь парой впервые появившихся сложных круглых глаз, все животное на этой стадии напоминает ершик для мытья бутылок. Любопытно, что личинка креветки, теперь называемая протозоеа, похожа на личиночную форму крабов (зоеа) и имеет некоторое сходство с самыми молодыми личинками омаров.

По сравнению с колючей, агрессивной протозоеа, примитивный науплиус представляет собой, по сути дела, лишь едва ожившее яйцо. Действительно, его развитие обеспечивается еще запасами желтка, аналогично эмбрионам омара, которые проходят стадию, соответствующую науплиусу, все еще находясь в оболочке яйца. Единственное адаптивное преимущество, которое креветка имеет, выпуская своих отпрысков на волю в стадии науплиусов, по-видимому, заключается в том, что в физиологическом отношении производство науплиусов обходится дешевле. Если бы, подобно омарам, креветкам пришлось производить такие сложные „модели" личинок, как протозоеа, они могли бы быстро исчезнуть. Весьма вероятно, что небольшие креветки просто не в состоянии продуцировать и вынашивать более крупную и дольше развивающуюся икру в количествах, достаточных для того, чтобы необходимое для существования вида число особей могло выжить и достичь половой зрелости. В среднем на протяжении многих поколений вид должен произвести молодняка в количестве, достаточном по крайней мере для того, чтобы обеспечить нулевой прирост популяции (то есть замену каждой пары производителей в следующем поколении), в противном случае его судьба будет окончательно решена. Если какому-либо виду удается превзойти этот нулевой прирост, это тоже беда, хотя и другого рода, но когда потребности вида в необходимых ресурсах начинают обгонять имеющиеся возможности, он неизбежно исправляет свою ошибку посредством саморегулирования.

Переход личинок из состояния науплиусов в протозоеа сопровождается очень важным изменением их поведения, заключающимся в том, что последние начинают кормиться сами. Вначале, однако, как это характерно для молоди многих животных, они ведут себя, как близорукие. Личинки должны что называется носом уткнуться в свою пищу, состоящую главным образом из неспособного к активному движению фитопланктона и, возможно, органических остатков. На этой стадии у них еще отсутствует сложное, требующее хорошей координации движений, пищевое поведение, включающее приближение к пищевым частицам и овладение ими.

Протозоеа в своем развитии проходит три стадии, с каждой линькой становясь все крупнее и крупнее. Это, однако, не относится к шипам и отросткам, самые длинные из которых не превышают трех миллиметров. Линяющим протозоеа третьей стадии предуготовлено появиться на свет в совершенно новом обличье.

На этом очередном этапе развития личинки креветок получили название мизидных, из-за их большого внешнего сходства с рачками из примитивного отряда мизид (Mysidacea). Давнее происхождение мизид, вероятно, было связано с тем, что их предки сохраняли во взрослом состоянии некоторые особенности строения личинок. Это явление, получившее название неотении[19], по-видимому, вызвано замедлением процесса развития, тогда как рост животного продолжается. Иногда оно затрагивает почти весь организм, иногда же проявляется только на отдельных системах органов.

До наступления мизидной стадии гидробиологам трудно отличить личинку бурой креветки от личинок ее многочисленных и разнообразных родственников, обитающих в водах Мексиканского залива. Во время сезона наиболее активного нереста, с весны до поздней осени, вдоль континентального шельфа плывут науплиусы и неотличимые друг от друга протозоеа более дюжины видов креветок. Однако на мизидной стадии каждый вид начинает обнаруживать характерные для него признаки, например у многих из них появляются выросты, напоминающие рога млекопитающих.

У некоторых видов мизидные личинки могут служить почти карикатурным объектом для исследования явлений свирепости. Как жаль, что у ацтеков или древних римлян не было планктонных сеток и микроскопов! Если бы ацтекские и римские ремесленники могли бы воплотить в изготовляемых ими шлемах полководцев и солдат всю свирепость мизидных личинок, то полчища варваров разбегались бы при одном взгляде на них.

Главная особенность головы мизидной личинки — это толстая, выдающаяся вперед игла — рострум. У некоторых видов он прямой и ничем не украшенный, как копье; у других он зазубренный и похож на упрощенную модель молнии. Выдаваясь прямо вперед между глазами, заостренный клювовидный рострум производил бы чрезвычайно внушительное впечатление отлитый в бронзе, увеличенный, скажем, в 2000 раз. Толстые глазные стебельки, несущие на своих свободных концах небольшие вздутия, покрытые фасетками, направлены вперед под углом 45° к продольной оси тела.

Тело у мизидных личинок более вытянуто в длину, чем у протозоеа. Функционирующие конечности располагаются на грудном отделе позади головы; на кончиках ног заметны крошечные клешни. Брюшной отдел — он теперь хорошо виден и уже похож па брюшко взрослой креветки — образует самую длинную часть тела. Перекрывающие друг друга твердые пластинки на заднем его конце раскрываются в виде веерообразного хвоста. Появление хвоста предоставляет животному новое важное преимущество. Вместе с ним появляется и способность сильными короткими толчками плавать задом наперед, что в дальнейшем помогает мизидной личинке избегать преследования.

Результаты некоторых исследований планктона Мексиканского залива дают основание предположить, что на мизидных личинок суточный цикл оказывает более сильное влияние, чем на их личиночных предшественников. Днем они плавают у поверхности, а ночью опускаются на дно. Там они начинают пользоваться своими крохотными клешнями, осторожно роясь в песке в поисках каких-нибудь съедобных крашек, но в то же время постоянно оставаясь начеку, подобно бдительным комарам, к которым они теперь приближаются по размерам. При самом отдаленном намеке на опасность начинает действовать защитный рефлекс. Нервное возбуждение но гигантским нервным волокнам передается хлопающему хвосту — вееру. В мгновение ока личинка покидает дно, снова переходя к свободному парению в темной толще воды.

В течение первой, дрейфующей, фазы жизни креветок различные популяции личинок, вылупившихся в северном районе залива, заполняют все главные и проселочные дороги. Их путь лежит туда, куда их несут течения в этом море многообразия; они проходят над затопленными мысами и барьерными островами, наподобие тех, что встречаются на Атлантическом шельфе; они парят над сотнями увенчанных рифами соляных куполов и погребенными подводными каньонами. Бесчисленное множество личинок пересекает огромную зону влияния реки Миссисипи.

Спустя неделю после нереста, новое поколение креветок широко рассеивается по всему континентальному шельфу. Однако с ходом времени процесс рассеивания сменяется на противоположный. В какой-то момент, возможно на мизидной стадии, у личинки появляется ощущение каких-то неуловимых изменений в окружающей ее воде. Что именно определяет поведение этих маленьких существ, точно неизвестно. Может быть, здесь действуют химические сигналы, равно как и физические, например колебания температуры воды. Но как бы то ни было, результаты потенциально сложного поведения скоро становятся очевидными. Личинки бурой креветки, белой креветки и других видов — все начинают двигаться к эстуариям рек вдоль всего побережья северной части Мексиканского залива.

Заманчиво поразмышлять о мотивах и механизмах, лежащих в основе миграции крохотных креветок. Весьма возможно, что химические вещества, содержащиеся в воде эстуариев, проникают в воды шельфа. Некоторые из них креветка может обнаружить даже при низких концентрациях. Но перед ней встает труднопреодолимая проблема: локомоторный механизм еще очень слаб. Способность личинки к активному плаванию все еще недостаточна для длительного путешествия против течений.

Представьте себе море в 20 километрах от побережья Луизианы. Течения здесь своенравны. Хотя обычно в этих местах они движутся параллельно берегу, но эту основную картину очень усложняют ветры, колебания стока рек, топография дна и другие, менее значительные факторы, действующие незаметно для человека, но тем не менее важные для жизни планктонных организмов. Единственную стабильную и надежную помощь им оказывает приливный цикл. В открытом море приливные течения слабы, но они способны переносить орды личинок: вода течет один-два километра но направлению к берегу, а затем отливает назад.

Представьте себе также мизидную личинку на открытом шельфе, до которой неожиданно донеслись едва различимые запахи земли. Всю свою короткую жизнь она знала только почти лишенную запахов, очень соленую океанскую воду, омывающую ее жабры. Во всяком случае она еще не осознала новые стимулы, которые теперь вызывают в ней непривычные ощущения. Возможно, это заставляет мизидную личинку опускаться ко дну в поисках пищи или просто прицепляться к какому-нибудь неподвижному кусочку водоросли или раковины. В таком случае она, по-видимому, остается на одном месте, пока отливное течение продолжает переносить в море волнующие запахи прибрежного эстуария. Но когда наступит прилив, эти стимулы исчезнут и снова вернется успокаивающая обоняние вода открытого моря. И опять мнзидная личинка начинает плавать в полосе воды, плавно движущейся к берегу. Со сменой прилива все это повторяется вновь, и постепенно маленьких креветок — лениво, урывками, но зато непрерывно, в одном направлении — относит туда, где приливные течения становятся все сильнее и сильнее. Так они добираются наконец до илистых эстуариев.

Описанная здесь картина является результатом умозрительных размышлений, и никто не знает, действительно ли креветки движутся к берегу со стороны открытого шельфа именно таким образом. О личинках других животных, например кольчатых червей и моллюсков, известно, что они сильно реагируют на запахи предпочитаемых ими осадков и источников пиши. Они опускаются на дно в таком состоянии, как будто бы в воду добавили какое-то наркотическое вещество. Спустя некоторое время, если источник раздражения был слабый, они снова начинают плавать.

Что же касается мизидных личинок, то наличие у них каких-то тонких механизмов адаптивного поведения, связанного с приливами и отливами, которые несут обширную информацию относительно возможных направлений движения, не покажется таким уж неправдоподобным, если учесть длительность совместного существования креветок и приливов.

Какой бы механизм ни лежал в основе их движения к берегу, личинки креветок начинают появляться в прибрежних водах, например в заливе Эскамбия, в Миссисипском проливе, в заливах Баратария и Галвестон, уже через две недели после нереста. К этому времени большинство из них претерпело еще одну линьку, перейдя от третьей мизидной стадии в первую постларвальную. Эта линька снова качественно изменяет внешний вид животного, но не так радикально, как это имело место в процессе предшествующих превращений. Личинки сохраняют свое удивительное вооружение — рострум, но благодаря тому, что они теперь заметно увеличились в объеме, он не производит такого сильного впечатления, как раньше. Тело животного удлинилось, и хотя оно все еще остается более тонким, чем у взрослых особей, сейчас это существо более похоже на креветку, чем в любом из его прежних обличий. Эти хрупкие и грациозные пловцы, в беспорядке прибывающие к берегу с континентального шельфа, теперь уже достигают около сантиметра в длину.

Я вспоминаю, как однажды ранним утром я пролетал на легком самолете над отдаленным районом северного побережья Мексиканского залива. Под нами разворачивалась любопытная панорама. С высоты птичьего полета прежде всего бросалась в глаза полоса, где встречаются море и суша. Господствующие цвета внизу — темные и мрачные: темные подступающие к морю дубовые и сосновые леса; темные заболоченные пространства с разбросанными там и сям отдельными деревьями; темные извивающиеся рукава в дельтах рек. В более крупных бухтах и каналах коричневые и серо-зеленые оттенки заливаемых приливами отмелей с увеличением глубины постепенно уступали место однообразному темному цвету. На фоне мрачных тонов резко выделялись неожиданно появлявшиеся то здесь, то там картинки. Вот устричный риф метров в двести длиной, едва касающийся поверхности воды. Он тускло-белого цвета, с плоской верхней поверхностью, настоящая карикатура на илистого цвета дорогу, проходящую по гребню плотины в Атланте, которая начинается и оканчивается в воде. Он также является царством беспозвоночных, построенным совместными усилиями природы и незаметных архитекторов, но его корни уходят в плейстоцен. А вот еще сюрприз: белая лента взморья впереди и распыленная в полете над заполненной темной водой низиной стая белоснежных цапель.

Второе впечатление, приковывающее внимание к этой пустынной местности, — ее удивительно ровный рельеф. Конечно, легко себе представить, что при постоянном подъеме уровня моря — может быть, три или четыре сантиметра в год, такая, скорость не раз имела место в прошлом, — большая часть того, что теперь считается сушей в этом районе, может через два или три поколения людей снова стать частью континентального шельфа.

Теперь выключим назойливо жужжащий мотор самолета, чтобы почувствовать тишину морского пейзажа, расстилающегося под нами. Однако несравненно лучше ее можно оценить, когда находишься там, внизу, плывя в лодке по течению в эстуарии, тихим утром, среди спокойных потоков планктона и мелких рыб, плавающих семян и уймы гниющей болотной травы, птиц и семьи завтракающих дельфинов. Когда находишься вровень с поверхностью воды, трудно сказать, где кончается континентальный шельф и начинается влияние суши. Человеку свойственно стремление все классифицировать и раскладывать по полочкам, но окружающая среда настолько многообразна, что никаких «полочек» не хватит.

В этой зоне между морем и сушей органические осадки создают такую концентрацию корма для молодых креветок, находящихся на постларвальной стадии развития, какая раньше им никогда не встречалась. В то же самое время соответственно увеличивается угрожающая им опасность. Впервые креветки становятся объектом питания для многочисленных хищников, обитающих над поверхностью воды. Если креветки попали на мелководье, молодая цапля может схватить их одним ловким движением своего рапирообразного клюва. Если молодая креветка поднимется слишком близко к поверхности, то она может быть выхвачена из своего струящегося мира щипцами клюва какой-нибудь охотящейся крачки, зимородка или черного водореза.

Вполне вероятно, что характерное для взрослых особей стремление днем зарываться в песок, а кормиться ночью возникает вскоре после того, как креветки входят в прибрежные воды. Любой нарушитель этого суточного ритма быстро и неизбежно уничтожается не только птицами, но и разнообразными водными хищниками: рыбами, кальмарами и родичами-ракообразными, например быстро плавающими голубыми крабами.

Суточный ритм поведения креветок обусловлен реакцией на свет, и здесь нет ничего странного. Но в поведении креветок есть и иные особенности, которые действительно кажутся достаточно своеобразными. Недавние исследования поведения другого вида ракообразных, рака-крота (Сalliа-nassa), показали, что эти животные способны обнаруживать икс-лучи. Рак-крот, спасаясь бегством от невидимого радиационного поля, созданного в лабораторном аквариуме, искал защищенные от излучения участки. Такие способности совершенно чужды людям, которые абсолютно ничего не чувствуют, когда в зубоврачебной или туберкулезной клинике техник включает рентгеновский аппарат. Возникает много вопросов. Что чувствует рак-крот — световое-излучение, неприятное тепло, боль? В каком диапазоне может быть обнаружена ионизирующая радиация? Обладают ли этой способностью другие ракообразные? Весьма вероятно, что на этот вопрос "можно дать положительный ответ; так, например, исследователи подвергли испытанию муравья-древоточца, и это сухопутное членистоногое существо оказалось даже более чувствительно к рентгеновскому облучению, чем рак-крот.

Стремление избежать ионизирующей радиации, возможно, является наследием очень далекого прошлого. Может быть, в какое-нибудь невероятно отдаленное от нас время эта своеобразная черта появилась в результате адаптации древних членистоногих к интенсивному солнечному излучению или какому-либо другому виду радиации.

Если это так, тогда стремление увернуться от облучения рентгеновскими лучами представляло бы собой одну из самых старых среди известных специфических поведенческих реакций, ибо предки рака-крота и муравьев вступили на разные пути эволюционного развития сотни миллионов лет тому назад.

Тут начинаешь думать, что в случае, если Землю постигнет ядерная катастрофа, не все будет потеряно. Те существа, которые смогут обнаружить опасную радиацию в воде и в воздухе и которые найдут себе убежища на длительный срок, порядка нескольких десятков лет, окажутся в самом выгодном положении и унаследуют Землю.

Выживающие в джунглях эстуариев бурые и белые креветки растут очень быстро. В течение лета в теплой, как кровь, солоноватой воде креветки, которые приобретают форму взрослых животных после трех постларвальных стадий, увеличиваются в длину на 25–45 миллиметров в месяц. Эстуарии относятся к самым продуктивным естественным системам на Земле. Приливы от Техаса до Флориды постоянно обеспечивают в них постоянство необходимых условий — температуру, химические факторы и обильную пищу, — для того чтобы меньше чем за шесть месяцев довести креветок до рыночной величины.

Во время жизни креветок в эстуарии наступает момент, когда у них начинает развиваться стадное чувство и, подобно многим другим видам морских организмов, они стремятся быть вместе. Согласно общепринятому мнению, животные одного вида держатся в одном месте, и группы бурых креветок четко отделяются от компаний белых креветок.

До наступления половой зрелости полчища креветок покидают эстуарии и возвращаются на открытый шельф. Обычно это происходит через шесть-семь месяцев после нашествия личинок из моря. Часто креветок подгоняет зима. Для северной части Мексиканского залива характерны резкие перепады температуры при переходе от одного слоя к другому. В течение января во многих внутренних районах Миссисипского пролива вода холодная, иногда ее температура опускается до 12 °C, в то время как в нескольких километрах от берега вода относительно теплая, не ниже 18 °C. (Для сравнения, температура 18 °C представляет летний максимум для шельфовых вод севернее Кейп-Кода в Новой Англии.) Зимой вдоль побережья залива образуются временные обратные термоклины, благодаря тому, что более теплая и более соленая вода открытого моря ослабляет влияние более холодной, но зато более свежей воды поверхностных слоев. Позже, весной, под мощным воздействием экваториального солнца быстро образуется истинный термоклип. Креветки всегда предпочитают теплую воду холодной. Таким образом, если зима очень суровая, взрослые животные могут перебраться в отдаленные участки континентального шельфа.

Здесь креветки заканчивают свой полный цикл развития, и приходит время воспроизвести себе подобных. Половая зрелость ракообразных наступает в открытом море; затем следует беспорядочное спаривание и нерест. При благоприятных условиях самки белой креветки, и, вероятно, других видов тоже, нерестятся до четырех раз в год. До последнего времени, несмотря на случающиеся иногда бедствия, как, например, увеличивающийся хищнический лов со стороны человека, эта необыкновенная скорость воспроизводства сохраняла популяции креветок на высоком численном уровне. Однако после рыболовного сезона 1971-72 года с креветками во всей северной части залива что-то начало происходить. Хотя ловцы креветок умножили свои усилия, улов резко упал. Этот спад был особенно заметен в расположенных полукругом богатых промыслах (от Паскагулы, штат Миссисипи, до Порт-Артура, штат Техас), где добывается примерно 20 % морской продукции, большую часть которой составляют креветки. В Луизиане, например, улов креветок упал с 92 миллионов фунтов в 1971 году до 60 миллионов в 1974 году. По традиции, Луизиана занимает первое место в стране по добыче креветок; эти рекордные цифры отражают невероятное естественное изобилие креветок в прибрежных инкубаторах штата, растянувшихся на тысячи квадратных километров.

Некоторые ученые приписывают причину упадка плохой погоде в этом районе, особенно сильным дождям в 1973 году, но вряд ли дело только в этом. Никогда прежде не наблюдался такой массовый спад в улове креветок во всем районе, а бывали и более дождливые годы, чем 1973-й.

Есть более вероятное объяснение: интенсивность промысла в конце концов пересилила способность креветок поддерживать свой естественный уровень изобилия. Если бы интенсивность промысла осталась на нынешнем уровне, это привело бы к тому, что нулевой прирост популяции креветок опустился бы до более низкого уровня, ибо чем меньше креветок на континентальном шельфе, тем труднее было бы ловить их. Однако промысел с помощью орудий лова, созданных в индустриальный век, больше не гарантирует эффективности действия этого принципа саморегуляции, который обеспечивал сохранение нормальных взаимодействий между хищником и жертвой. Человек стоит на пороге изобретения таких средств, заменяющих глаза и уши, клыки и когти, которые смогут обнаружить и заманить в ловушку последний косячок креветок, скрывающийся в ночных глубинах залива. Установление квот на лов креветок в различных частях Мексиканского залива может в скором времени стать таким же необходимым, как квоты на лов рыбы в Северо-Западной Атлантике. Пока же в лове креветок в водах Мексиканского залива лишь зимой и летом наступает 'кратковременная и, в общем-то, символическая пауза.

Потенциально для креветок гораздо большую опасность, чем климатические колебания и даже современный промысел, представляют в основном невидимые, бесцветные и непахнущие загрязняющие вещества, поступающие в эстуарии и мелководные участки. Эти коварные потоки, сфокусированные в заливе, как лучи проникающей радиации, поступают с хлопковых полей, нефтяных скважин, из городов и из многочисленных других источников. Действуя втихомолку, некоторые из этих веществ убивают личинок и других обитателей планктона при первом же соприкосновении с ними и вызывают слабость и болезни почти у всех остальных форм жизни. Многие вещества были до сих пор совершенно не знакомы нашей планете. Как следствие этого у животных совершенно отсутствует реакция на опасность, сравнимая хотя бы с ответной реакцией рака-крота на рентгеновское облучение. Так же, как и при лучевой болезни, в заливе долгое время нельзя будет обнаружить ни одного намека на боль, ни одного признака явного повреждения, а потом выяснится, что уже слишком поздно и жертва безнадежно больна.

Многие химические вещества убивают не сразу. Это медленно действующие яды, накапливающиеся во всех звеньях морских пищевых цепей до человека включительно. Многие из них специально предназначены для уничтожения насекомых, близких родственников креветок, а механизм воздействия этих ядов как на тех, так и на других одинаковый. Тщательные наблюдения за выживанием креветок должны иметь более далеко идущие цели, чем простое обеспечение высоких уловов. За размножением, физиологией и поведением животных должен быть установлен регулярный контроль. Такие наблюдения за креветками смогут обеспечить получение своевременных сигналов о грозящей опасности загрязнения в пределах всей экосистемы шельфа вообще. Ибо участь ракообразных вплетена в судьбу всего живого в Мексиканском заливе неисчислимыми нитями.

III. Морские леса