— Что вы в связи с этим предприняли? — Она поднесла было диктофон ко рту, но, внезапно передумав, снова опустила руку.

— Расспросил соседей, кое-куда позвонил, распорядился, чтобы на двери навесили замки. Это свободная страна, госпожа мэр, люди могут передвигаться по ней без ограничений.

— Но эти двое осуществили свое право на передвижение довольно странным образом.

Я задумался.

— Вообще-то да, но я этих Скьяво давно знаю, и ты тоже. Они оба психованные. Может статься, после очередного мордобоя они взяли да и разбежались в разные стороны. Оба небось думают: «Вот пересижу где-нибудь ночь, то-то их всех напугаю». Странно только, что они не озаботились запереть двери.

— О любовь! — встрял Билл, разворачивая свой полуденный сэндвич.

— А с их родителями говорили?

— Ага, — ответил Билл с набитым ртом. — Те понятия ни о чем не имеют.

— Сколько времени человек должен отсутствовать, прежде чем объявляется розыск?

— Двадцать четыре часа.

— Фрэнни, если понадобится, займись этим.

Я кивнул. Она взглянула на Билли и дрогнувшим голосом попросила его ненадолго оставить нас одних. Он, ужасно удивленный, молча встал и вышел. Сьюзен прежде никогда такого не делала. Она всегда была открытой и откровенной. Я знал, что Билл нравится ей за свое остроумие и искренность, и он отвечал ей взаимностью по той же причине. Если она попросила его выйти, значит, сейчас здесь произойдет что-то серьезное и, вероятно, сугубо личное. Когда дверь за Биллом закрылась, я выпрямился на своем стуле и вопросительно посмотрел на Сьюзен. Она неожиданно отвела взгляд.

— В чем дело, мэр? — Я старался говорить легко и дружески — этакая молочная пенка поверх каппучино, в которую погружается язык, прежде чем добраться до кофе.

Она глубоко и шумно втянула в себя воздух. Один из тех вздохов, прежде чем сказать такое, что навек все изменит: как только выдохнешь, мир вокруг тебя станет другим.

— Мы с Фредом собираемся расстаться.

— Это хорошо или плохо?

Она засмеялась — резкие лающие звуки — и откинула назад волосы.

— Это так на тебя похоже, Фрэнни. Все остальные, кому я об этом сообщила, говорили «вот черт», или «бедняжка», или что-нибудь в этом роде. Но только не Маккейб.

Я перевернул руки ладонями вверх — что тут еще можно сказать?

— Он собирается выращивать перец чили.

— Что?

— Так сказала моя первая жена, когда мы расставались. В Боливии есть одно полудикое племя. Когда кто-нибудь из его членов умирает, о нем говорят, что он отправился выращивать перец чили.

— Фред терпеть не может перец чили. И любую острую пищу.

Ясно было: после такого болезненного признания ей хочется сказать что-нибудь нейтральное, пустячное — этакий мягкий мат, на который приземляешься после прыжка. Поэтому я и попытался помочь ей, сказав «перец чили».

— Ну и как ты к этому относишься?

Она попыталась улыбнуться, но из этого ничего не вышло.

— Будто выпала из окна небоскреба и мне до земли осталось пролететь еще несколько этажей.

— Что ж, это вполне естественно. Когда я разошелся с женой, то купил енота и забывал его вовремя кормить. Как ты считаешь, это окончательно или так — тест-драйв?

— Окончательно.

— А чья в этом вина?

Она медленно подняла голову. Глаза ее метали громы и молнии, но она ничего не сказала.

— Сьюзен, это вопрос, а не обвинение.

— А кто был виноват, когда распался твой первый брак?

— Я. Думаю, я один. Глория от меня устала и начала трахаться со всеми подряд.

— Так значит, вина была все-таки ее!

— Вина — очень удобное понятие, все расставляет по местам: моя вина, твоя вина. Но в браке ведь далеко не все так однозначно. То ты поднасрешь, то он. Глядишь, унитаз так переполнился, что и не спустить.

Во время этого разговора я не раз с благодарностью вспоминал о своей жене. Мне захотелось немедленно ее увидеть, и я поехал на ленч домой. Но ни Магды, ни Паулины не оказалось дома. Очень разные, они тем не менее обожали повсюду шляться вместе. В компании Магды всякий не отказался бы пошляться. Она была забавной, неуступчивой и очень восприимчивой. В большинстве случаев она точно знала, что для тебя хорошо, когда ты сам об этом даже не догадывался. Она была довольно упрямой, но все же признавала свои ошибки. Она знала, что ей нравится, а что нет. И если ей нравились вы, ваш мир становился больше.

В присутствии же моей первой жены, этой бесславной Глории, мир съеживался, садился, как кожаные туфли после ливня, и я чувствовал, что он мне жмет. Она была красивая, бесконечно лживая, ненасытная и, что выяснилось позднее, похотливая, как крольчиха. Под занавес наших с ней отношений я нашел записку, которую она написала и, судя по всему, специально оставила на видном месте, чтобы я прочел: «Ненавижу его запах, его сперму, его слюну».

С удовольствием сидя в нашей гостиной, я в одиночестве поедал ленч и прислушивался к собственным мыслям и к отдаленному стрекоту чьей-то газонокосилки. Если брак Сьюзен и в самом деле распадется, ни ей, ни следующему этапу ее жизни не позавидуешь. У меня же, напротив, была такая жизнь, что я никому и ничему не завидовал. Меня все устраивало: мои дни, моя жена, работа, дом. Я еще и сам себе старался понравиться, но это был процесс бесконечный и непредсказуемый.

В приятный аромат, исходивший от моего сэндвича с беконом, салатом и помидором, вдруг вклинился какой-то посторонний едкий запах. Пока ел, я особо не обращал на него внимания, но когда после ленча я закурил, он стал таким навязчивым, что я, вытащив сигарету изо рта, принялся принюхиваться со всей основательностью.

Наш нос можно уподобить слепому кроту, вытащенному из норы на яркое солнце. Под землей — в подсознании — он ориентируется безошибочно и всегда подаст вам знак: вот это воняет отвратительно, держись подальше, а это годится — можно попробовать. Но извлеки его на поверхность и спроси: Что это за запах? он тебе начнет тыкать туда-сюда своей слепой головой и носиться кругами без всякого толку.

— Что же это за вонь такая? — спросил я вслух.

Но мой нос не мог дать ответа на этот вопрос, потому что запах оказался невероятной смесью всех тех ароматов, что мне всегда нравились. Это был решающий момент, но я просто не знаю, как его описать, чтобы было понятнее.

Проститутка, чьими услугами я пользовался во Вьетнаме, всегда носила в волосах орхидею одного и того же вида. По-английски она говорила плохо, и единственный внятный перевод, какой она смогла придумать для названия этого цветка, был «птичье дыхание». Разумеется, когда я вернулся в Штаты и порасспрашивал знающих людей, оказалось, что про орхидею «птичье дыхание» никто понятия не имеет. И я никогда больше не вдыхал ее аромат, вплоть до того утра в гостиной моего дома в Крейнс-Вью, штат Нью-Йорк, в девяти тысячах миль от Сайгона. Разумеется, мой мозг давным-давно отнес этот запах к числу невозвратных потерь и позабыл его. И вот я его снова почувствовал. Помнишь меня?

Но это был лишь один из целого вихря причудливо переплетенных запахов. Свежескошенная трава, дым от костра, нагретый солнцем асфальт, пот женщины, с которой занимаешься любовью, одеколон «Орандж-спайс», свежемолотый кофе… список моих любимых ароматов; но были и еще. И все они присутствовали в воздухе одновременно. Я был целиком поглощен ими, но ни мое сознание, ни подсознание поверить в это не могли. Надо было встать и выяснить, откуда исходит эта волна запахов, иначе и спятить недолго. Оказалось, пахло из гаража. Я вспомнил: Магда утром сказала мне по телефону, что в гараже у нас стоит приятный аромат. Явная недооценка! Никакой освежитель воздуха не мог сравниться с этим благоуханием. Теперь пахло гвоздикой, теплыми, здоровыми щенками. Сосной, дождем в сосновом лесу.

У машины в гараже вид был дружелюбный и ничуть не зловредный. Может, механик уже ее починил? Но если так, то почему Магда ее оставила? Пахло новой кожаной одеждой, книжными переплетами, сиренью, жарящимся мясом. В багажнике у меня лежит набор инструментов. Завести машину я еще не пробовал, но раз уж остановился возле багажника, почему не достать на всякий случай эти инструменты, вдруг пригодятся.

Не помню, на что прежде отреагировал мозг — на то, что я обонял, или на то, что увидел. Я открыл багажник. Запах многократно усилился. А в багажнике лежало тело Олд-вертью. Снова. Из-под красного ошейника торчали перо, обнаруженное в доме Скьяво, и кость, которую я нашел в вырытой для пса яме.

Поганец моего сердца

Джордж Дейлмвуд — самый странный человек из всех, кого я знаю, и один из моих лучших друзей. Странности его не такого толка, чтобы «жить на дереве и носить исподнее из шкуры бурундука и красный защитный шлем». Он просто необычный. Ни в коем случае не хотел бы я поселиться внутри его головы, но мне нравится слушать рождающиеся в ней мысли, произносимые вслух, слушать, разумеется, с безопасного расстояния. Парадоксально, что при всей своей эксцентричности Джеймс зарабатывает на жизнь составлением инструкций для всяких штук. Как сделать, чтобы навороченная камера, только что вынутая из коробки, заработала? А вы прочитайте инструкцию, написанную Джорджем Дейлмвудом. Она, как и все прочие, им составленные, написана ясно и доходчиво, обстоятельно и точно. Новая компьютерная программа не желает вам служить? Следуйте инструкции Джорджа, и все тотчас же пойдет на лад.

Больше всего меня привлекало в нем, что он никогда никого не судил и взгляды его были начисто лишены какой-либо предвзятости. Будучи не в силах разобраться в случившемся со мной, не зная, что мне делать, я сел в машину и недолго думая направился к его дому с мертвым псом в качестве пассажира. Ну да, машина завелась с первого раза, но в это я даже вникать не стал, было о чем другом поразмыслить. Мне нужно было немедленно поговорить с Джорджем.

Его дом стоит всего в нескольких кварталах от нашего. Ничего особенного — одноэтажный, четыре комнаты, веранда, которую уж лет двадцать, как нужно бы отремонтировать. Я остановил машину и подошел к дому. Чак, молоденькая такса, сидел на ступеньке веранды и лизал свои яйца. Перешагнув через него, я позвонил в дверь. Никто не отозвался. Проклятье! Что теперь? И тут я вспомнил, что двигатель моей машины не должен был заводиться. Мертвый пес, который должен был лежать в земле, лежал в багажнике моей машины, у которой предположительно сел аккумулятор. Черт возьми!

Я поднял глаза к небу в надежде на то, что Провидение укажет мне верный путь, или уж сам не знаю на что, и вдруг увидел Джорджа, который восседал на крыше и смотрел на меня.

— Что ты там делаешь? Ты разве не видел, как я звонил?!

— Видел.

— Слезай скорее, мне нужна твоя помощь!

— Я бы предпочел отказаться, — ответил он лишенным выражения голосом.

И это, несмотря на все происходящее, заставило меня улыбнуться. Потому что Джордж последние два месяца снова и снова перечитывал «Бартлби» и сказал, что не успокоится, пока не поймет смысла этой вещи. А до «Бартлби» он читал и пытался постичь «Гору Аналог», а еще раньше — все книжки о докторе Дулитле. Все до единой — вот ведь мозгокрут! Джордж надеется, что рай, если он туда попадет после смерти, окажется не чем иным, как Лужебург-на-Болоте — городком, где жил Дулитл. На полном серьезе.

— Хочешь батончик «Марс»?

Джордж потреблял только три вещи: вареную говядину, батончики «Марс» и греческий высокогорный чай.

— Ну пожалуйста, я тебя как друг прошу, спустись и выслушай меня.

— Я и отсюда тебя хорошо слышу, Фрэнни.

— А что ты там вообше делаешь?

— Решаю, как лучше всего написать инструкцию по установке спутниковой тарелки.

— И тебе для этого надо торчать на крыше?

— Похоже, да.

— Господи помилуй! Ну ладно, раз ты такой упрямый…

Я вернулся к машине, сел в нее и подъехал прямо по его безупречно ухоженной лужайке вплотную к дому. Открыл багажник и молча, прокурорским жестом, указал на собачий труп. Джордж сел на задницу и заскользил к самому краю крыши, чтобы лучше видеть.

Зрелище его не впечатлило.

— Засунул туда мертвую собаку. Ну и что? Подбоченившись и щурясь от бившего в глаза солнца, я рассказал обо всем, что случилось с Олд-вертью за последние двое суток. Когда я закончил, он спросил меня только о пере и кости. Хотел их увидеть. Я подал их ему наверх, он свесился с края крыши, чтобы взять их у меня, поскользнулся и едва не свалился на землю.

— Черт побери, Джордж! Зачем все так усложнять? Почему бы тебе не спуститься минут на десять? А потом снова туда заберешься и будешь изображать антенну до самой ночи.

Он покачал головой, уселся поудобнее и тронул кость языком. Не знай я Джорджа, то стал бы возражать, но у моего приятеля был ко всему свой подход. Чтобы остаться в числе его друзей, надо было просто с этим смириться. Лизнув кость несколько раз, он осторожно сжал ее кончик передними зубами — осторожно, чтобы не перекусить. Стоя внизу, я услышал высокий звук, когда его зубы прикасались к кости, словно щелкали кастаньеты. У меня по коже мурашки пробежали при мысли о том, чтобы взять этакую мерзость в рот.

— Ну и как она на вкус?

— Я не уверен, что это в самом деле кость, Фрэнни. Она очень сладкая.

— Она лежала в земле, Джордж! Может, впитала в себя… — Я умолк на полуслове, увидев, что он не слушает. О чем бы вы ни говорили, Джордж, если ему становилось неинтересно, переставал вас слушать. Общение с ним было бесконечным уроком смирения и тщательного выбора слов.

Настал черед и пера. Эту улику он долго обнюхивал, а лизнул всего лишь раз, да и то довольно небрежно. Это выглядело более отталкивающе, чем его манипуляции с костью, и я отвел глаза. Я увидел, что Чак перестал облизывать свое хозяйство и за компанию со мной разглядывает Джорджа.

— Ты лижешь свои яйца, а твой хозяин — перья. Два сапога — пара. — Я взял Чака на руки и в ожидании результатов лабораторного исследования с крыши поцеловал его морду.

Джордж ткнул в мою сторону пером.

— Эта штука напрямую связана с тем, о чем я думал перед твоим приездом.

— И что же это такое, скажи на милость?

— Теории заговора.

— Вот, значит, как: ты сидишь на крыше, изображая из себя антенну, и размышляешь о теориях заговора?

Он словно меня не слышал.

— В Интернете есть больше десятка тысяч сайтов, посвященных всевозможным заговорам, которые, как думают многие, привели к гибели леди Дианы. Самая существенная из мотиваций, лежащих в основе теории заговора, — мнительность: мне, мол, не говорят правды. Так же и в твоем случае, Фрэнни. Ты как полицейский привык рассуждать логично. Но здесь никакой логики нет и в помине. Пока во всяком случае. Тебе не говорят правды. Что тебя больше огорчает — возвращение собаки или то, что она оказалась в багажнике твоей, а не чьей-нибудь еще машины?

— Признаться, я об этом как-то не думал…

— Всему этому может быть два объяснения: реальное и метафизическое. В первом случае все просто: кто-то подсмотрел, как ты хоронил пса, и решил сыграть с тобой шутку. Стоило тебе выйти из леса, как они раскопали яму, вытащили тело и нашли способ засунуть его в твой багажник, когда машина осталась без присмотра.

— А что же насчет кости? Я ведь оставил ее в кармане куртки. Ее-то им как удалось вытащить?

Он поднял вверх палец.

— Погоди. Мы пока всего лишь теоретизируем. Кто-то воспользовался собачьим трупом, чтобы сыграть с тобой эту мерзкую шутку. И им это удалось — смотри, как ты расстроился… Другое объяснение состоит вот в чем: это знак какой-то могущественной силы. Это случилось, потому что ты по какой-то причине был избран. Собака возвращается, кость и перо оказываются вместе, твоя машина заводится, когда считается, что она поломана. Думаю, она не заводилась у Магды, потому что собака уже лежала в багажнике и ждала, когда ты ее обнаружишь. Это все только предположения, в них нет никакой логики, потому что для таких дел наша логика не годится. Погоди минутку. — Он прошел к противоположной стороне крыши и спустился по старой деревянной лестнице, которая была приставлена к стене дома. Подойдя к нам, он пощекотал нос собаки разноцветным пером, которое Чак не очень настойчиво попытался схватить зубами. — Хочу тебе кое-что показать в доме. Но прежде вот что: у меня появилась идея, хочу ее испытать. Что, если мы перезахороним Олд-вертью у меня на заднем дворе?

— Зачем?

— Мне любопытно будет поглядеть, что из этого выйдет. Если он снова к тебе вернется, то я об этом узнаю сам, а не от тебя. — Он забрал у меня Чака, и пес принялся с остервенением вылизывать ему лицо.

— И что, по-твоему, все это означает?

— Возможно, дурацкий розыгрыш, но надеюсь, кое-что другое.

— Зачем мне Бог, который засовывает в мой багажник дохлых собак?

— Может, это вовсе и не Бог. Может, это что другое.

— Нет, приятель, у меня от этой срани мозги набекрень. Довольно с меня и девчонки в доме. Помнишь, когда меня подстрелили? Я пару часов был одной ногой там. Магда говорила, они уж и священника собрались звать, чтобы прочитал надо мной отходную. Но разве моя душа вышла из тела и поплыла навстречу яркому свету? Нет. Видел я Бога? Нет. — Я потер подбородок. — А насчет запаха что скажешь?

Он опустил глаза.

— Я не чувствую никакого запаха.

— Что?! Не чувствуешь? Да меня и сейчас просто с ног сшибает!

— Нет, Фрэнни. Я ничего не чувствую.