Помоги проекту - поделись книгой:
Борис Кондратьев
БОЛЬШОЙ ЭСПЕРАНТО-РУССКИЙ СЛОВАРЬ
От автора
Предлагаемый вашему вниманию эсперанто-русский словарь является результатом пятнадцатилетней работы и предназначен для желающих овладеть международным языком эсперанто в достаточно полном объёме. Он также может представлять определённый интерес для эсперантологов и для филологов, интересующихся интерлингвистикой. По сути дела, данный труд является первой в нашей стране попыткой создать по-настоящему большой словарь, который мог бы послужить базой для последующего составления ещё более полных и совершенных словарей.
Необходимость в больших современных эсперанто-русском и русско-эсперантском словарях назрела уже лет тридцать назад. Успевший устареть и невероятно политизированный, но всё же наиболее полный и совершенный русско-эсперантский словарь И. Изгура и В. Колчинского на 27850 слов, изданный в 1931 году, стал абсолютным раритетом: все его экземпляры уже тогда можно было сосчитать по пальцам. Вышедший в 1966 г. русско-эсперантский словарь под редакцией Е. А. Бокарёва был составлен весьма пёстрым коллективом, отражал состояние языка в тридцатых годах, не содержал многих необходимых слов (например, в нём отсутствовало даже такое слово, как «радуга»), грешил немалым количеством неточностей и даже ошибок. Положение с эсперанто-русским словарём было ещё хуже. Советские эсперантисты были вынуждены пользоваться, в основном, сравнительно небольшими по объёму и малодоступными словарями А. А. Сахарова и В. Г. Суткового, выпущенными в конце двадцатых—начале тридцатых годов. Поэтому появление в 1974 г. эсперанто-русского словаря Е. А. Бокарёва было огромным шагом вперёд и заметно облегчило распространение эсперанто в нашей стране[1]. Невозможно не отметить, что издание русско-эсперантского и эсперанто-русского словарей Е. А. Бокарёва в СССР в то время и при той языковой политике вообще можно расценивать как чудо. Новый эсперанто-русский словарь стал необыкновенно популярен среди наших эсперантистов. Правда, он был лишь средним по объёму (26 тысяч слов — на наш взгляд, недостаточно), не содержал необходимого количества примеров и также основывался на сильно устаревших источниках, прежде всего на изданном в 1933 г. за границей Plena Vortaro de Esperanto, т. е. был морально устаревшим уже при появлении на свет. Однако в целом «бокарёвский» словарь был высокого качества и практически не уступал аналогичным иностранно-русским словарям такого же объёма. А самое главное, долгожданный словарь мог бы послужить прекрасным материалом для дальнейших лексикографических работ, которые следовало бы начать незамедлительно.
К сожалению, этого не произошло. Советские эсперантисты посчитали достигнутый уровень вполне достаточным и предпочли заняться выпуском карманных словариков. Методика была крайне проста: брался всё тот же словарь Бокарёва, из него по частотному принципу отбиралось от нескольких сот до двух тысяч слов, а из них составлялся «новый» мини- или микрословарик. Обычно это объяснялось крайней бедностью нашего эсперанто-движения, невозможностью издания больших словарей и вообще ненужностью таковых для начинающих эсперантистов. Возможно, тут нашёл отражение и господствовавший в то время во всём нашем обществе валовый принцип экономики, при котором во главу угла ставилось не качество, а количество. Как оказалось, такая позиция была стратегической ошибкой. Несомненно, что словари нужны всякие: и маленькие, и средние, и большие. Но именно большие определяют то, что называется языковой культурой, именно они отражают уровень развития языка, являются его «визитной карточкой». Без них вряд ли может существовать полноценная литература. Большой словарь универсален: он позволяет переводить любые тексты — от самых простых до самых сложных. Притом на его основе всегда можно составить словарь карманный. А вот для создания капитального словаря, даже при наличии среднего, требуется немало времени и усилий. Есть и ещё один нюанс, свойственный уже только эсперанто. При изучении и использовании других языков наиболее востребованными являются средние по объёму словари: карманные из-за своей примитивности не обеспечивают эффективного владения языком, а до больших словарей учащийся чаще всего не дорастает из-за крайней сложности национальных языков. Для эсперанто же актуальны либо совсем маленькие карманные словари (на самом первом этапе обучения), либо очень большие и подробные (на этапе совершенствования); уровень же, обеспечиваемый средним словарём, при прилежном изучении эсперанто превосходится довольно быстро.
Непонимание этих моментов дорого обошлось нашему эсперанто-движению. При общении с зарубежными эсперантистами автору этих строк неоднократно приходилось констатировать, что уровень языковой культуры у них в большинстве случаев выше, чем у нас.
Высказывания посторонних людей о якобы бедности эсперанто можно, пожалуй, принять, но с важной оговоркой: действительно, большинство российских эсперантистов говорит на обеднённом, примитивном эсперанто и использует лишь малую часть выразительных средств этого очень гибкого и богатого языка. Причин тому несколько, но одна из главных, если не самая главная, кроется в отсутствии больших эсперанто-русского и русско-эсперантского словарей.
Даже если такие словари раньше невозможно было издать, всё равно они должны были составляться. Ведь и многие писатели в те приснопамятные годы работали, что называется, в стол.
Все эти мысли стали посещать автора во время его работы переводчиком на проходившей в Петербурге в 1992 г. сессии Международной академии наук (Akademio Internacia de la Sciencoj). Как известно, на выездных сессиях МАН в качестве официального языка, наряду с языком принимающей страны, используется эсперанто. Переводить приходилось не только устную речь, но и ряд серьёзных статей по высшей математике, астрофизике, метеорологии и архитектуре. Нетрудно догадаться, какие сложности возникли из-за отсутствия специальных словарей. Почти в то же самое время нам пришлось заниматься редактированием художественных переводов на эсперанто, сделанных петербургскими эсперантистами. А это дало возможность прочувствовать явную недостаточность имеющихся в распоряжении русско-эсперантского и эсперанто-русского словарей для осуществления качественного перевода. Первой реакцией было узнать, какие работы по созданию новых словарей ведутся в нашей стране. Ответы, полученные от целого ряда компетентных эсперантистов, не радовали: была предпринята попытка создания эсперанто-русского политехнического словаря, но дело ограничилось занесением в картотеку нескольких десятков терминов; один эсперантист собрал очень богатый материал для русско-эсперантского словаря, но судьба рукописи неизвестна; к составлению большого эсперанто-русского словаря вообще никто не приступал. Даже такая полумера, как новая редакция словаря Е. А. Бокарёва, была в далёкой перспективе. В такой катастрофической ситуации не оставалось ничего другого, как произнести фразу: «Кто же, если не я, и когда же, если не сейчас?»
Тогда мы ещё не осознавали, какую ношу взвалили на себя. Тем более, что мы не обладали никакими познаниями в области лексикографии, посоветоваться же было не с кем. (Пособий по лексикографии тоже практически не существовало; первый учебник, посвящённый этой теме, стал доступен только в 2004 году.) Поэтому некоторые способы подачи материала, причём не всегда самые удачные, мы позаимствовали из эсперанто-русского словаря Е. А. Бокарёва. Но большей частью нам пришлось изобретать их по ходу дела. И наши собственные решения тоже далеко не всегда были лучшими. Так что опытный лексикограф найдёт в нашем словаре массу недостатков в этом плане.
Поначалу мы ставили перед собой цель лишь улучшить словарь Е. А. Бокарёва: дополнить его новыми словами и примерами, устранить некоторые неточности, т. е. сделать то, что было сделано при второй редакции этого словаря, вышедшей в свет в 2002 г. Однако в ходе работы над первыми буквами мы пришли к выводу о полной бесперспективности этого направления и о необходимости создания принципиально нового словаря. К сожалению, эта задача была чётко поставлена не сразу, что не могло не сказаться на качестве нашей работы. Чётко определённая цель наконец позволила сформулировать следующие требования к будущему словарю.
Во-первых, словарь должен включать как можно больший объём общеупотребительной лексики, поскольку больших словарей у нас ещё нет, а изданный за границей PIV непонятен без перевода и недоступен для абсолютного большинства наших эсперантистов.
Во-вторых, объём терминологической лексики тоже должен, по возможности, быть максимальным, дабы хоть в какой-то мере скомпенсировать полное отсутствие специальных словарей у русскоязычных эсперантистов. Более того, именно на основе солидной базы данных, включающей самую разнообразную лексику, подобные словари и могли бы потом создаваться. Наша позиция в этом вопросе обусловлена ещё и тем, что невероятное число терминов и узкоспециальных слов начинает проникать или уже проникло в обиходную речь.
В-третьих, словарь должен показывать язык не в статике, а в динамике, т. е. отражать различные происходящие в нём процессы, показывать, как эсперанто менялся на протяжении времени, как, порой мучительно, нащупывалась та или иная форма. Именно этим объясняется огромное количество малоупотребительной и устаревшей лексики. Эта лексика имеет для нас ценность также потому, что она служит потенциальным источником для обогащения языка, ибо устаревшие и малоупотребительные формы нередко переосмысливаются и превращаются в поэтизмы и специальные термины или служат для создания особого речевого колорита, а также могут использоваться как окказионализмы.
В-четвёртых, новый словарь должен не только давать значения слов и примеры их употребления, но и объяснять наиболее сложные моменты и наиболее характерные ошибки. Таким образом, мы ставили целью создание своеобразного аналитического словаря с некоторыми функциями учебника. Такой подход, принципиально отличающий наш словарь от классических нормативных словарей, продиктован спецификой изучения эсперанто вообще и в нашей стране в частности. Общая особенность изучения этого языка заключается в том, что он является практически единственным языком, который можно выучить самостоятельно в хорошей степени. Российская же специфика состоит в отсутствии капитальных учебников на русском языке и достаточного количества высококвалифицированных преподавателей (правда, в последнее время интернет значительно смягчил эту проблему, но доступ к нему имеют у нас далеко не все). Всё это приводит к тому, что после ознакомления с элементарным курсом дальнейшее изучение эсперанто часто осуществляется с помощью чтения книг со словарём. В этом случае требования к словарю возрастают особенно. Исходя из вышесказанного, многочисленные и порой обширные примечания в нашем словаре имеют особый смысл: они не только объясняют нюансы словоупотребления, но и помогают пользователю усвоить саму логику, сам «образ мышления» языка эсперанто. Необходимость анализа наиболее характерных ошибок подтвердилась в наших глазах после знакомства со второй редакцией эсперанто-русского словаря Е. А. Бокарёва. Безусловно положительным моментом в ней было то, что объём словаря был увеличен на три тысячи слов и составил двадцать девять тысяч лексических единиц; особенно полезной была вновь включённая компьютерная лексика. Но приходится признать, что редакция была, по преимуществу, механической, т. е. слова отбирались без должного анализа и скрупулёзности. В результате в отредактированный словарь попало немало весьма сомнительных форм, почерпнутых в интернете и не снабжённых надлежащими комментариями. К сожалению, это уже не первый случай, когда неточные, сомнительные или вовсе ошибочные формы тиражируются, перетаскиваются из одного словаря в другой, мигрируют из текста в текст (чего только стоит постоянное употребление русскоязычными эсперантистами слова indekso в значении «почтовый индекс» вместо правильной формы poŝtkodo!). При этом в словарях они не снабжаются никакими пометами, настораживающими пользователя, и в результате оказываются как бы уравненными в правах с нормальными словами. Весьма показателен в этом плане эсперанто-русский словарь на 19000 слов, изданный в 2006 году и буквально нашпигованный дикими словообразованиями типа duonpelto, bestkapo, kaŝrabi, заимствованными в основном из русско-эсперантского словаря Е. А. Бокарёва. Полностью положить этому конец, по-видимому, невозможно, тем более что такая проблема возникает и при изучении национальных языков. Но ограничить это явление всё-таки нужно. Для этого мы включили в словарь все сомнительные формы из эсперанто-русского словаря Е. А. Бокарёва[2], а также наиболее часто встречающиеся в текстах и речи подобные формы, снабдив их соответствующими пометами и комментариями. Насколько оправданно оказалось наше решение — судить вам.
В-пятых, наконец, мы ставили целью развеять ещё широко бытующее даже среди эсперантистов представление об эсперанто как о чём-то предельно лёгком (если не сказать примитивном), как о языке, не знающем исключений. Мы старались показать, что современный эсперанто — весьма сложное явление, в котором существуют разные, порой противоречивые тенденции и в котором далеко не всё однозначно. И что в чём-то эсперанто даже «коварнее» национальных языков, так как, в отличие от них, гораздо более быстрое овладение его грамматикой и лексикой рождает у учащегося иллюзию хорошего владения языком, которая без знания его глубинных механизмов сплошь и рядом приводит к чудовищным русизмам и фразам, непонятным для нерусскоязычных эсперантистов. Обратить на это внимание — ещё одна цель наших примечаний и комментариев в словарных статьях.
За основной ориентир при составлении нашего словаря было решено взять PIV — естественно, его первую редакцию, так как второй (т. е. NPIV) тогда просто ещё не было. Мы руководствовались соображением, что на тот момент данный словарь был самым полным и самым популярным. Конечно, мы прекрасно понимаем, что он имеет немало слабых мест и что определённое число эсперантистов воспринимают его настороженно и даже враждебно. Возможно, мы совершили ошибку при выборе ориентира; возможно, стоило дождаться выхода в свет второй редакции PIV. Но тогда работа началась бы на одиннадцать лет позже и всё равно опиралась бы на субъективный и, по сути дела, неофициальный словарь. К слову сказать, использовать NPIV мы стали сразу же после его появления, но, к сожалению, это случилось лишь на заключительном этапе работы. Для повышения степени объективности мы использовали также некоторые другие словари, прежде всего PV и, конечно же, обе редакции эсперанто-русского словаря Е. А. Бокарёва и русско-эсперантский словарь того же автора. Активно использовался нами Esperanta Bildvortaro, но — из-за огромного количества в нём сомнительной лексики — в основном как справочный материал. Кроме того, использовались Reta Vortaro и целый ряд более мелких словарей: Hejma Vortaro, Mil Ekzotaj Vortoj, Nepivaj Vortoj, Tabuaj Vortoj en Esperanto и др. Но к этим источникам мы прибегали лишь периодически: во-первых, также из-за содержания в них множества сомнительных форм, а во-вторых, чтобы не утонуть в обрабатываемом материале. Некоторое (правда, сравнительно небольшое) количество слов мы почерпнули из различных текстов. В случаях разногласий между источниками, например между PIV и PV, между PIV и словарём Бокарёва, мы, как правило, отражали все разночтения в примечаниях и, если это было возможно, мягко рекомендовали правильную, на наш взгляд, форму. И лишь в тех редчайших случаях, когда все источники давали, по нашему мнению, неудачные формы, мы отваживались предлагать в примечаниях свои собственные варианты. Таким образом, мы старались, с одной стороны, дать максимум информации, дать все возможные варианты и не лишать пользующегося нашим словарём права выбора, а с другой стороны, ненавязчиво ориентировать его на литературную норму. Впрочем, иногда приходилось и довольно резко указывать на явную ошибочность той или иной формы.
Наряду с определением общей направленности словаря, нам пришлось решать целый ряд частных вопросов. Прежде всего, мы нашли очень удачным принцип построения эсперанто-русского словаря Е. А. Бокарёва и применили его у себя. Вот что пишет об этом в предисловии к своему словарю сам Евгений Алексеевич: «В отличие от большинства эсперантских словарей, составленных по гнездовому принципу (что, конечно, обусловлено относительной простотой эсперантской словообразовательной системы), наш словарь сохраняет в гнёздах только суффиксальные образования, вынося на свои алфавитные места в словнике все сложные и префиксально-производные слова. Это, с одной стороны, учитывает простоту и логичность словообразования в эсперанто и облегчает эсперантистам пользование словарём, а с другой — позволяет разукрупнять гнёзда в словаре, не вызывая необходимости искать слово вне алфавитного порядка».
Вторым нашим принципиальным решением был отказ от астериска как знака для обозначения официальных морфем. Во-первых, потому что реально никто на этот знак внимания не обращает; во-вторых, потому что число официализированных Академией эсперанто слов постоянно растёт и отразить этот процесс в словаре практически невозможно; в-третьих, потому что официальные слова (тем более только их «фундаментальная», т. е. содержащаяся в Universala Vortaro, часть) составляют лишь ничтожную часть эсперантской лексики и полноценно пользоваться языком, опираясь только на них, невозможно. Поэтому нам представляется целесообразным помечать не официальные или «фундаментальные», а наоборот, сомнительные формы, так как именно на них надо прежде всего обратить внимание пользователя. А поскольку степень сомнительности таковых форм весьма различна, мы рискнули ввести пометы сомнит. и оч. сомнит. Употребление этих помет может показаться слишком частым, но мы полагаем, что в этом плане лучше излишество, чем недостаток. Примерно то же можно сказать о пометах редк. и оч. редк. К огромному сожалению выход в Интернет у нас появился лишь на этапе редактирования словаря, поэтому мы не имели возможности точно оценить распространённость того или иного слова и употребляли данные пометы достаточно субъективно. В дальнейшем их желательно подвергнуть ревизии.
Немалые проблемы вызвало и употребление пометы см. Обычно отсылка осуществлялась от менее употребительной формы к более употребительной и от раздельной формы к сложной, например: pulvotenejo см. pulvejo; beta supo см. betsupo. Однако не все подобные отсылки в нашем словаре имеют непременно рекомендательный характер. В случае же ботанической и зоологической номенклатуры, наоборот, от разговорной (т. е. просторечной) формы отсылка даётся к хоть и менее употребительному, но научному термину, например: marporko см. foceno. При научном же термине в скобках указывается его просторечный эквивалент: foceno зоол. морск`ая свинь`я, пыхт`ун (= marporko). Иногда же приведение рекомендуемой формы в скобках используется нами вместо отсылки. Обычно это имеет место, если корректная форма в другом месте словаря не зафиксирована. В случае новой редакции нашего словаря эти моменты также нуждаются в доработке. Вообще, вся система помет и отсылок могла бы быть более продуманной и применяться более последовательно. Чтобы облегчить пользование словарём широкому кругу читателей, мы не ограничивались пометами типа хим., мед. и т. п., а прибегали к уточняющим указаниям (например: болезнь, хищная птица). Этот приём в значительной степени объясняется уже упомянутым отсутствием специализированных словарей у русского читателя. Встречающаяся в словарях Е. А. Бокарёва помета нов. нами почти не используется, так как большинство слов, являвшихся неологизмами тридцать лет назад, к настоящему моменту прочно вошло в язык (в основном в качестве специальных терминов или стилистически окрашенных слов); помету нов. мы использовали только для очень немногих слов, появившихся в самое последнее время и не являющихся специальными терминами.
Определённые трудности возникли с употреблением заглавных букв, так как в этой области часто наблюдаются разногласия. Например, некоторые источники рекомендуют писать с заглавной буквы и названия народов: Ruso, Anglo и т. п., а также все образованные от них формы: Rusa, Angla и т. п., даже не входящие в состав названий (надо сказать, встречается такой подход крайне редко); в некоторых же источниках даже слово Esperanto употребляется с маленькой буквы (впрочем, и такое написание является редким). Частично этот разнобой объясняется влиянием традиций употребления заглавных букв в различных национальных языках, а частично — различными взглядами на эту проблему среди теоретиков эсперанто. Поэтому на практике можно встретить написание Advento и advento, Marto и marto, Nord-Amerikano, Nord-amerikano и nordamerikano. В подобных случаях в нашем словаре приводятся более распространённые варианты, иногда сопровождаемые соответствующими пояснениями.
К этой теме примыкает проблема эсперантизации имён собственных, в частности географических названий. Тут тоже наблюдаются разногласия, особенно относительно определения исходной формы при одинаковом названии на национальном языке государства и его столицы или другого характерного географического объекта, например в случае топонимов Meksiko — Meksikio — Meksikurbo. Разночтения наблюдаются также в написании географических названий, передаваемых в национальных языках словосочетаниями, например Puerto-Rico, Porto-Novo, Port-Louis, Saint-Bernard. В одних эсперантских источниках под влиянием национальных языков употребляется написание через дефис с сохранением заглавных букв: Porto-Riko, Porto-Novo, Port-Luiso, San-Bernardo. Но поскольку в эсперанто составные части этих топонимов уже не имеют исходного смысла и воспринимаются как часть слова (например, элементы Port(o), Riko, San, Novo не переводятся как «порт», «богатый», «святой», «новый»), встречаются эсперантизированные формы: Portoriko, Portonovo, Portluiso, Sanbernardo. В нашем словаре в таких случаях приводятся обе формы, но это не устраняет проблему нормализации подобных топонимов в эсперанто.
Говоря о географических названиях, нельзя не сказать ещё об одном нашем решении, принятом после долгих раздумий и колебаний, а именно о помещении топонимов в общем словнике. Хотя этим мы нарушили сложившуюся в отечественной лексикографии традицию, мы всё же считаем такое решение оправданным. Оно позволило уменьшить число «входов» в словарь, в результате чего пользователю становится легче искать в общем списке перевод незнакомого слова, написанного с заглавной буквы (например, в начале предложения), не предполагая заранее, что слово может оказаться топонимом. Кроме того, поскольку пишущиеся со строчной буквы образования от имён собственных приводятся в общем словнике, логичнее приводить там же непосредственно рядом с ними и исходные формы.
Наряду с топонимами мы включили в общий словник распространённые эсперантизированные формы личных имён, а также фамилии известных исторических личностей и деятелей науки и культуры, имена мифологических и литературных персонажей и т. п.
Переходность глаголов — ещё один камень преткновения. В словаре Е. А. Бокарёва часто один и тот же глагол обозначается и как переходный, и как непереходный. Такая традиция восходит ещё к PV, в котором немало глаголов имеет помету X, обозначающую их употребление как переходных и непереходных одновременно. Однако подобное употребление расходится с рекомендацией Л. Заменгофа, согласно которой глагол в одном значении не может быть одновременно и переходным, и непереходным (глаголы, подобные глаголу helpi, допускающему равноценные варианты helpi iun = helpi al iu со строго грамматической точки зрения всё равно являются только переходными). Уже согласно PIV один и тот же глагол может быть переходным и непереходным только в разных своих значениях (типичный пример — глагол fumi). Этот принцип переняли и мы. Однако дело осложняется тем, что группа переходных глаголов типа вышеупомянутого helpi проявляет тенденцию к росту за счёт некоторых глаголов, ранее считавшихся непереходными. Например, если в PIV глаголы ĉeesti и partopreni обозначены как непереходные, то NPIV допускает их употребление как переходных. В подобных случаях мы старались ориентировать читателя на современное словоупотребление, по возможности давая необходимые пояснения. Прежде всего сказанное касается глаголов, образованных с помощью большинства предложных приставок от глаголов направленного движения. Вопрос о переходности таких приставочных глаголов разные словари решают по-разному и очень произвольно. Например, глаголы aliri, antaŭveni, ĉirkaŭiri, enfali, enflugi, postkuri, preterpasi, suriri, surveturi, traflui, transkuri и др. иногда подобно исходным бесприставочным глаголам помечаются как непереходные, а иногда как переходные (о причине этого колебания см. прим. 6 к статье -n). Причём разнобой встречается даже в рамках одного словаря, как это имеет место в PIV. В NPIV некоторые такие глаголы, считавшиеся в PIV непереходными, получили помету переходности, но большинство вообще не имеет соответствующей пометы. Ради унификации мы почти все такие глаголы пометили как переходные, хотя мы ясно осознаём неоднозначность этого решения. Тем более, что глаголы направленного движения без приставки и с непредложными приставками ek- и for- сохранили у нас традиционную помету vn, хотя фразы типа (ek)iri sian ĉambron и (for)veturi Moskvon при желании можно трактовать как признак переходности. В связи с этим очень показательна оговорка principe к помете ntr у глагола iri в NPIV. Возможно, для таких глаголов целесообразно было бы ввести какую-то особую помету или по модели NPIV (к сожалению, применяемой там непоследовательно) вообще не использовать для них помет переходности-непереходности. Но и этот вариант, на наш взгляд, не является идеальным, поскольку не вполне соответствует традициям эсперантской и русской лексикографии. Поэтому в нашем словаре не имеют соответствующих помет только явно переходные глаголы с суффиксами -ig-, -iz- и явно непереходные глаголы с суффиксом -iĝ-. Наше понимание переходности не совпадало с таковым в (N)PIV и в ряде других случаев. Например, в этом словаре глаголы, образованные от названий музыкальных инструментов, трактуются как непереходные: fluti «играть на флейте», violoni «играть на скрипке», kariljoni «играть на карийоне» и т. п. Мы же полагаем, что вполне допустимо употребление подобных глаголов как переходных: fluti ion malĝojan «играть на флейте что-то грустное», violoni belan melodion «играть на скрипке красивую мелодию» и т. п. Однако мы не посчитали себя столь авторитетными, чтобы отражать в предлагаемом вам словаре собственное мнение по этому вопросу. Справедливости ради надо сказать, что проблема правильного употребления глаголов с точки зрения их переходности или непереходности весьма актуальна и в национальных языках.
Ещё большие неприятности доставила нечёткость некоторых формулировок в (N)PIV. Например, форма brunulo расшифровывается там как homo bruna. Но к кому относится это определение: к человеку с коричневыми волосами (= brunharulo) или к человеку с коричневой кожей (= brunhaŭtulo)? Мы рискнули предположить, что и к тому, и к другому. Особенно остро эта проблема встала при определении значений образованных глаголов. Например, глагол sukeri в (N)PIV определяется как dolĉigi per sukero, т. е. «подсахарить, подсластить». Но включает ли этот глагол также и значение «посыпать сахаром» (= surŝuti per sukero)? По-видимому, включает, но абсолютной гарантии мы дать не можем.
Весьма неудачным решением мы посчитали перевод подавляющего большинства эсперантских глаголов в первой редакции эсперанто-русского словаря Е. А. Бокарёва русскими глаголами несовершенного вида (что обусловлено традицией отечественной лексикографии, но очень часто не соответствует реальному употреблению того или иного глагола в эсперанто). И мы, безусловно, приветствуем идею авторов второй редакции этого словаря переводить эсперантские результативные глаголы (verboj de rezulto) в совершенном виде, а продолжительные (длительные, нерезультативные) глаголы (verboj de daŭro) — в несовершенном виде. К сожалению, и во второй редакции «бокарёвского» словаря, и у нас этот принцип не всегда проводится последовательно. Тем более, что кроме этих двух групп глаголов существует ещё и третья — продолжительно-результативные глаголы (verboj de daŭro kaj rezulto), для которых годятся оба варианта перевода. В дальнейшем этот вопрос должен быть проработан более детально.
Важной специфической чертой эсперантской лексикографии является отражение в словарной статье грамматической природы корня. Идея грамматического различия эсперантских корней была выдвинута известным французским философом и эсперантистом Эмилем Буараком и получила окончательный вид в работах швейцарского математика и интерлингвиста Рене де Соссюра. Согласно данной концепции, лёгшей в основу эсперантского словообразования, сами корни в этом языке принадлежат к определённым грамматическим классам: существительных (субстантивные корни), прилагательных (адъективные корни), глаголов (вербальные корни). И именно грамматическая природа корня определяет необходимость употребления того или иного суффикса при словообразовании, что нашло отражение в так называемых принципах необходимости и достаточности. То окончание, которое в словарной статье стоит первым, т. е. непосредственно после корня, и характеризует его грамматическую принадлежность. Так, из нахождения на первом месте в словарной статье форм hom||o, libr||o, bel||a, grand||a, vid||i, kur||i следует, что корни hom- и libr- являются субстантивными, bel- и grand- адъективными, а vid- и kur- — вербальными. Корни необразованных, т. е. состоящих из одного корня, наречий по определению являются адвербальными и относятся к классу наречий; в словарях они обычно имеют специальную помету (у нас — adv)[3]. Сложность заключается в том, что в некоторых случаях грамматическая сущность корня не так очевидна, как в приведённых примерах. Поэтому разные словари могут относить один и тот же корень к разным классам. Например, PV в словарных статьях в качестве заглавных слов (вокабул) приводит aspekt/i, cel/i, flor/o, gut/o, imperfekt/o, PIV — aspekt/o, cel/i, flor/i, gut/i, imperfekt/a, а NPIV — aspekt/i, cel/o, flor/o, gut/o, imperfekt/o. К большому сожалению, по не зависящим от нас причинам наш словарь не всегда отражает современную трактовку корней в плане их принадлежности к грамматическим классам.
Но, пожалуй, самую большую проблему, на наш взгляд, представляют многочисленные псевдоприставки и псевдосуффиксы. Эти словообразовательные элементы греческого и латинского происхождения в огромном количестве содержатся в интернациональной лексике и вместе с ней проникают в эсперанто. Но, подчиняясь законам и логике этого языка, они постепенно перестают быть частью корня, получают автономность, начинают жить самостоятельной жизнью. Причём для разных подобных элементов этот процесс идёт с разной скоростью. Некоторые, например суффиксы -i-, -ik-, -iv-, -oid-, уже прочно вошли в число эсперантских словообразовательных морфем. Некоторые, например приставки anti-, hiper-, hipo-, суффиксы -ator-, -olog-, -metr-, -skop- и целый ряд других, видимо, станут таковыми в скором времени. Некоторые же словообразовательные элементы, в основном встречающиеся в узкоспециальных терминах, находятся в начале этого пути, и неизвестно, пройдут ли они его до конца. Причём иногда даже не ясно, как следует трактовать тот или иной подобный элемент: как служебную словообразовательную морфему (суффикс или приставку) или же как неслужебную морфему (корень). Из таковых можно упомянуть хотя бы элемент -cefal-. Включение подобных элементов в словообразовательную систему эсперанто является палкой о двух концах. С одной стороны, оно повышает интернациональность языка, обогащает его новыми формами, делает более гибким и экспрессивным; ранее нелогичные, но интернациональные формы становятся регулярно образованными, что позволяет примирить принцип интернациональности с принципом логичности. Но с другой стороны, это размывает всю систему словообразования, усложняет её (и язык в целом), приводит к появлению ненужных синонимов, создаёт конкуренцию официальным приставкам и суффиксам. Например, слова kontraŭciklono и novplatonismo логичны (с точки зрения классического эсперанто), но не интернациональны. Слова же anticiklono и neoplatonismo интернациональны, но не логичны. Объявление элементов (псевдоприставок) anti- и neo- полноценными приставками это противоречие устраняет. Но тут же возникает другая проблема: являются ли новые приставки полноценными синонимами старых? Если нет, то в каких случаях надо употреблять одни, а в каких другие? И почему бы, по примеру слов anticiklono и neoplatonismo, не образовать слова antistari (= kontraŭstari) и neogeedzoj (= novgeedzoj)? Очевидно, сферу употребления подобных неологизмов следует ограничить рамками специальной лексики, но такое разграничение возможно далеко не всегда. Очень показателен в этом плане псевдосуффикс -olog-. Формы iĥtiologio «ихтиология», ornitologio «орнитология» и подобные им многие другие в эсперанто всегда являлись общеупотребительными, хотя и не были образованы логическим путём. Их чисто эсперантские синонимы fiŝoscienco, birdoscienco и др. практически не использовались из-за своей тяжеловесности и абсолютной неинтернациональности. Введение суффикса -olog- позволило бы образовать весьма изящные формы fiŝologio, birdologio и т. п., выглядящие вполне по-эсперантски и в то же время сохраняющие интернациональный облик. Кроме того, стали бы возможны очень удобные и нужные формы типа artologio «искусствоведение», teatrologo «театровед» и т. п. Но при этом в некоторых случаях оставшаяся часть корня в слове с новым суффиксом -olog- может превратиться в (частичный?) синоним уже существующего в эсперанто корня, создавая вышеупомянутую проблему разграничения их значений (как это происходит, например, с корнем stomat-, выделяемым из форм stomatologo, stomatologio, stomatito и превращающимся в наукообразный аналог корня buŝ-). Форма же filologio тогда вообще должна переводиться как «наука о сыновьях», так как слово filo на эсперанто означает «сын».
Приведённые примеры показывают, насколько в любом языке всё переплетено и взаимозависимо и что малейшее изменение влечёт за собой целый ряд других, иногда довольно серьёзных. К сожалению, ограниченный объём этой статьи не позволяет нам в полной мере проанализировать поднятый вопрос. Думается, он мог бы стать темой целой диссертации. Если же говорить о трактовке подобных словообразовательных элементов в нашем словаре, то тут мы руководствовались практически только своей интуицией. Поэтому ряд приставок и суффиксов, отсутствующих в Fundamento, получил у нас полное право на жизнь. Это касается, в основном, давно употребляемых словообразовательных морфем, таких как суффиксы: -i-, -iv-, -iz-, -oid-, -ik-, приставки для образования кратных и дольных единиц измерения: centi-, mili-, kilo- и др. Однако большинство подобных элементов всё-таки трактуется у нас как часть корня. Конечно, это даёт повод критикам упрекнуть нас в непоследовательности. Но наша непоследовательность объясняется непоследовательностью самого описываемого нашим словарём объекта, т. е. языка эсперанто. И пугаться этого явления не надо, ибо оно лишний раз доказывает, что эсперанто развивается по тем же законам, что и все живые языки.
Только что затронутая проблема непоследовательности быстро перерастает в проблему субъективности. И хотя мы старались отразить самые разные тенденции и источники, мы вынуждены признать, что наш словарь весьма и весьма субъективен. Но возможен ли вообще абсолютно объективный словарь? Смеем предположить, что нет. Субъективен PV, субъективны PIV и NPIV, субъективны словари Е. А. Бокарёва, Вюстера, Варингьена и все, все остальные. Да что говорить, субъективно даже Fundamento. Но подобная картина вырисовывается и при взгляде на все словари национальных языков. Например, часть толковых словарей русского языка трактует слово «бор» как любой хвойный лес, а часть — только как сосновый. Так что при желании можно упрекнуть в субъективности и Даля, и Ожегова, и Ушакова.
Лексикография не единственная область знания, в которой возникает проблема субъективности и предвзятости. Ещё более актуальна эта проблема в историографии. Ведь каждый отдельный историк или писатель имеет свои политические, религиозные, национальные, эстетические и просто личные симпатии и антипатии, свой собственный взгляд на события. И, как следствие этого, любой отдельно взятый исторический труд субъективен, каким бы детальным и внешне непредвзятым он ни был. Причём необъективность имеет место на всех уровнях: как при описании событий современниками, так и при отборе фактов и при их трактовке специалистами. Но следует ли из этого, что мы вообще не можем объективно оценивать историю? Вовсе нет. Просто для создания объективной картины нам нужно без предубеждения использовать самые разные источники и труды, желательно принадлежащие авторам с противоположными убеждениями. И чем больше количество изученных нами источников, чем различнее отражаемые ими точки зрения, тем объективнее будет наше представление о том или ином событии. Всё вышесказанное в полной мере относится к лексикографическим трудам. Никакой, даже самый детальный словарь не даст исчерпывающего представления о языке, ибо в отдельном словаре при всём желании невозможно привести лексику во всём её объёме, невозможно учесть все варианты словоупотребления, все значения и оттенки. Но несколько разных словарей позволят дать хотя бы более или менее объективную оценку. И, конечно же, нельзя ограничиваться только словарями. Чтобы овладеть языком, надо читать различную литературу, но, прежде всего, общаться на этом языке. Поэтому, во-первых, мы рассматриваем наш труд лишь как ступень на пути к более совершенным словарям и призываем читателей воспринимать его не как истину в последней инстанции, а только как подспорье, как информацию к размышлению, а во-вторых, настоятельно советуем пользоваться также и другими источниками. Тем более, что, как мы уже указывали, наш словарь создан, в основном, на базе первой редакции PIV, в результате чего содержит много разногласий со второй редакцией этого самого солидного эсперантского словаря.
Относительно прилагаемого к словарю описания эсперантской грамматики необходимо сказать следующее. Предпринятая нами попытка такого описания на русском языке неожиданно оказалась очень трудной из-за расхождения в этих языках подходов к целому ряду грамматических вопросов, в частности, некоторых различий в классификации степеней сравнения прилагательных, в трактовке предикативного члена и категории вида глагола, причисления определённых групп слов к разным частям речи (например, эсперантских коррелятивов на -a к прилагательным, а соответствующих им русских слов к местоимениям), а также других несовпадений, подчас вызывавших необходимость громоздких комментариев. Нам приходилось слышать мнения профессиональных филологов о том, что для совершенно неподготовленных людей наш грамматический очерк слишком длинен и тяжеловесен, а для лингвистов примитивен. В этом есть значительная доля истины. Но такой подход обусловлен ориентацией данного раздела на вполне определённую аудиторию, а именно людей с высшим негуманитарным образованием, то есть людей, хорошо знакомых с основами языкознания в рамках средней школы (знающих, что такое падежи, спряжения и части речи, умеющих разобрать предложение по членам, не путающих суффиксы с приставками и не приходящих в ужас от слова «аккузатив»), но в то же время не стремящихся заходить в «лингвистические дебри». А наш многолетний опыт показывает, что именно такой тип эсперантиста является для российского движения очень характерным, если не сказать господствующим. Специальные лингвистические термины мы использовали только при крайней необходимости и снабжали пояснениями. Неодинаковое внимание, уделённое различным грамматическим вопросам, объясняется их неодинаковой сложностью для русскоязычного пользователя словаря. Поэтому те элементы эсперантской грамматики, которые аналогичны или близки к таковым в русском языке и не представляют сложности при изучении, даны в самых общих чертах, а те, которые вызывают немалые затруднения (например, артикль), рассмотрены очень подробно. Что же касается большого объёма грамматического материала, то, как и словарь в целом, он предназначен для лиц, желающих знать язык на уровне хотя бы немного выше среднего и готовых тратить на это время. Любителям лёгкого чтения мы рекомендуем изданные в изобилии малые словари на 2—3 тысячи слов и краткие грамматические очерки на нескольких страницах.
Хотелось бы закончить очерк оптимистической нотой, но... Приходится признать, что составленный нами словарь повторил судьбу эсперанто-русского словаря Е. А. Бокарёва: появился на свет уже устаревшим. Поэтому надеемся, что российские эсперантисты не будут ждать ещё тридцать лет, а сразу же займутся его усовершенствованием. Мы же приступаем к составлению большого русско-эсперантского словаря, материал для которого уже в основном собран.
Мы отдаём себе отчёт в том, что предлагаемый на ваш суд словарь наверняка содержит неточности и ошибки, что целый ряд спорных и непоследовательных решений в отборе лексики, подаче материала, формулировках значений, содержании примечаний и комментариев, а также многие другие моменты сделают его удобной мишенью для критики. Пуристы могут упрекнуть нас в большом количестве неологизмов и неофициальных грамматических элементов; новаторы, возможно, обвинят в излишнем консерватизме. Кто-то сочтёт наш словарь слишком перегруженным и изобилующим ненужным материалом, а кто-то — недостаточно полным. Все эти упрёки имеют определённое основание. Но, как говорили древние римляне, feci quod potui, faciant meliora potentes — я сделал, что мог, кто может, пусть сделает лучше.
Грамматика эсперанто
Алфавит. Произношение
Алфавит языка эсперанто создан на латинской основе. В нём двадцать восемь букв, из них пять с надстрочным знаком «^» и одна с надстрочным знаком «˘»[4]. Так как некоторые буквы латинского алфавита в разных языках читаются по-разному, то необходимо дать суммарную таблицу букв эсперантского алфавита с указанием произношения соответствующих звуков.
Табл. 1. Алфавит
| Буква | Название | Произношение | Примеры |
|---|---|---|---|
| A a | a | а | akvo вода, aero воздух, sana здоровый, blanka белый |
| B b | bo | б | bona хороший, birdo птица, laboro труд |
| C c | co | ц | centro центр, anonco объявление, peco кусок |
| Ĉ ĉ | ĉo | ч | ĉapo шапка, kaĉo каша, aĉeti покупать, riĉa богатый |
| D d | do | д | domo дом, diri сказать, sidi сидеть, sed но |
| E e | e | э | ekzameno экзамен, dek десять, bone хорошо |
| F f | fo | ф | forta сильный, konferenco конференция, afero дело |
| G g | go | г | gasto гость, legendo легенда, tago день |
| Ĝ ĝ | ĝo | дж (слитное) | ĝardeno сад, etaĝo этаж, manĝi есть, кушать |
| H h | ho | h[5] | homo человек, honoro честь, haro волос |
| Ĥ ĥ | ĥo[6] | х | ĥaoso хаос, ĥoro хор, eĥo эхо |
| I i | i | и | interesa интересный, sidi сидеть, vidi видеть |
| J j | jo | й | juristo юрист, jaĥto яхта, krajonoj карандаши, vejno вена |
| Ĵ ĵ | ĵo | ж | ĵurnalo газета, ĵeti бросать, ovaĵo яичница |
| K k | ko | к | koro сердце, kesto ящик, kongreso конгресс, ok восемь |
| L l | lo | ль (полумягкое) | laboro труд, litero буква, revolucio революция |
| M m | mo | м | mi я, morgaŭ завтра, domo дом, komunismo коммунизм |
| N n | no | н | nova новый, nacio нация, nia наш, bona хороший |
| O o | o | о | oro золото, ok восемь, homo человек, forto сила |
| P p | po | п | patro отец, plakato плакат, apud возле, por для |
| R r | ro | р | rozo роза, revolucio революция, koro сердце |
| S s | so | с | sana здоровый, sidi сидеть, kongreso конгресс |
| Ŝ ŝ | ŝo | ш | ŝtofo материя, poŝo карман, freŝa свежий |
| T t | to | т | tablo стол, teatro театр, stato государство |
| U u | u | у | universo вселенная, revolucio революция, unu один |
| Ŭ ŭ | ŭo | у | краткое laŭdi хвалить, baldaŭ скоро, naŭ девять |
| V v | vo | в | vagono вагон, vakso воск, trankvila спокойный |
| Z z | zo | з | zono зона, пояс, dezerto пустыня, trezoro сокровище |
В эсперанто нет никаких особых правил произношения. Девятое правило «Полной грамматики эсперанто» Л. Заменгофа гласит: «Каждое слово читается так, как оно пишется». Это значит, что в эсперанто устная, звучащая речь записывается фонетически, т. е. каждая фонема (неделимая звуковая единица языка) записывается с помощью одной буквы, которая всегда, независимо от положения в слове и ударения, читается одинаково. Другими словами, в эсперанто между фонемами и буквами имеет место взаимно-однозначное соответствие: каждой фонеме соответствует только одна буква, каждой букве соответствует только одна фонема. Единственное требование — следование этому соответствию при чётком произношении всех звуков. Допустима, впрочем, свойственная русскому языку частичная ассимиляция, при которой глухие смычные [п], [т], [к] перед звонкими в ряде случаев могут озвончаться, а звонкие шумные [б], [в], [г], [д] перед глухими — оглушаться: ekzisti «существовать» — [экз`исти] или [эгз`исти], absoluta «абсолютный» — [абсол`юта] или [апсол`юта]. Однако ассимиляция крайне нежелательна на стыке морфем, особенно если она может привести к искажению смысла (как в паре subtaso «блюдце» — suptaso «суповая чашка»). Поэтому слова korbtenilo «ручка корзины», subkonscio «подсознание», ekzumi «зажужжать» рекомендуется произносить только как [корбтэн`ильо], [субконсц`ио], [экз`уми][7]. На стыке корней для удобства произношения можно сохранить окончание: korbotenilo. Кроме вышеуказанного вида ассимиляции допустима также палатализация (смягчение) согласного перед j: panjo «мама» — [п`анйо] или [п`аньо].
В эсперанто ударение всегда падает на предпоследний слог, т. е. на предпоследний гласный звук: p`atro «отец», sc`eno «сцена», s`ango «кровь», l`onga «длинный», v`ejno «вена», p`ajlo «солома», ofic`iro «офицер», ŝancel`iĝi «колебаться», matemat`iko «математика», fiz`iko «физика», dinam`iko «динамика», senceremoni`eco «бесцеремонность», mi k`antis «я пел», li subskr`ibus «он подписал бы». Из данного правила следует, что при суффиксальном словообразовании ударение перемещается: k`anti «петь» — kant`isto «певец» — kantist`ino «певица». При этом необходимо помнить следующее. Во-первых, слова, представляющие собой сочетание приставки mal и односложного слова pli, plej или tro, не являются исключениями из правила и также имеют ударение на предпоследнем слоге: m`alpli, m`alplej, m`altro. Во-вторых, полугласные звуки [j], [ŭ] в этом плане аналогичны согласным, поскольку не образуют слогов и не влияют на постановку ударения: l`ongaj, d`omoj, `antaŭ, ad`iaŭ, adi`aŭi, l`aŭdi, m`orgaŭ, morg`aŭa. В-третьих, стоящие рядом гласные звуки произносятся раздельно и являются независимыми слогами: nen`iam, ru`ino, konsc`ii, eksplu`ati, men`uo, bal`ai, pon`eo. Особенно это важно для образованных от интернациональных корней слов, в которых непосредственно перед окончанием стоит i (таким образом оказывающееся под ударением): Franc`io, geograf`io, histor`io, internac`ia, garant`ii, melod`ie. Как видно из примеров, ударение в эсперантских и соответствующих им созвучных русских словах часто не совпадает.
При произношении аббревиатур ударение ставится следующим образом.[8] Некоторые аббревиатуры читаются по буквам, поэтому в них каждый слог является ударным: USSR [у-с`о-с`о-р`о], UEA [`у-`э-`а], UK [`у-к`о]. Другие читаются как обычные слова; если они оканчиваются на гласный, то ударение стоит на предпоследнем слоге: TEJO [т`эйо], EVA [`эва], REU [р`эу], если же на согласный, то на последнем слоге: OSER [ос`эр], OkSEJT [окс`эйт], IFEF [иф`эф].
В поэзии допускается опущение окончания [o] (на письме это отмечается знаком апострофа): hom’ вместо homo, ĝarden’ вместо ĝardeno. Место ударения в таких усечённых словах остаётся неизменным.
Необходимо избегать не свойственных эсперанто особенностей русского произношения, тем более, что некоторые из них могут изменить значение эсперантских слов.
1. В безударном положении [o] не должно произноситься как [a], как это свойственно произношению в русском литературном языке: ср. okcidento «запад» — akcidento «происшествие», organo «орган» — argano «подъёмный кран», ofero «жертва» — afero «дело», poŝtisto «почтальон, почтовый служащий» — paŝtisto «пастух», nocio «понятие» — nacio «нация», oranĝo «апельсин» — aranĝo «устройство», koro «сердце» — kora «сердечный», homo «человек» — homa «человеческий», mi diros «я скажу, я буду говорить» — mi diras «я говорю», mi sidos «я буду сидеть» — mi sidas «я сижу».
Также не должны смешиваться в безударном положении [е] и [и]: letero «письмо» — litero «буква», Levio «Лев`и, Лев`ий» (
2. В русском языке не противопоставлены звуки [г] и [h]. В литературном русском языке и севернорусских говорах есть только [г] и нет звука, соответствующего эсперантскому [h]. Наоборот, у представителей южных говоров русского языка нет звука [г], а имеется только [h]. Поэтому у русскоязычных эсперантистов эти два звука нередко смешиваются. Но в эсперанто эти звуки надо строго различать, так как они меняют значение слов: galo «жёлчь» — halo «зал», gardi «стеречь» — hardi «закалять», gasti «гостить» — hasti «спешить».
Также необходимо различать русский звук [х] (обозначаемый в эсперанто буквой ĥ) и эсперантский звук [h], так как и в этом случае в зависимости от произношения может меняться смысл слова: ĥoro «хор» — horo «час».
О произношении звука [h] см. сноску 2 к табл. 1.
3. Краткое (неслоговое) [у] не должно смешиваться ни с гласным [у], ни тем более с согласным [в]. Оно произносится как английское [w] или русское [у] в таких словах, как «а
4. Гласный [е] в эсперанто не палатализует, т. е. не смягчает предшествующего согласного, как это происходит в русском языке (при этом перед звуком [e] не должен слышаться звук [й]): ne [нэ] — «нет», merito [мэр`ито] — «заслуга», teatro [тэ`атро] — «театр». Не должно быть и чрезмерного смягчения зубных согласных [н], [т], [д] перед [и], например в словах nia «наш», tio «то», direkto «направление».
5. Звук [и] после шипящих согласных нельзя уподоблять звуку [ы], как это имеет место при произнесении русских слов «жизнь» [жызнь] и «шило» [шыло]: ŝi [ши] — «она», ĵipo [ж`ипо] — «джип».
6. Между звуком [и] и последующим гласным звуком никогда не должен слышаться звук [й]; поэтому слова revolucia «революционный», tie «там», kio «что» следует произносить как [рэволюц`иа], [т`иэ], [к`ио], а не как [рэволюц`ия], [т`ие], [к`иё].
7. Звонкие согласные на конце слов не оглушаются. Поэтому слова sed «но», sub «под» следует произносить как [сэд], [суб], а не как [сэт], [суп].
8. Аффриката [дж] не должна распадаться на два отдельных звука; она произносится слитно, как в английском или итальянском языках.
9. Некоторые трудности может вызывать и произношение звука [л]. Строго говоря, оно должно быть средним — ни твёрдым, ни мягким: твёрже русского [ль] в слове «львица», но мягче русского [л] в слове «лад» (так называемое среднеевропейское полумягкое [л], характерное для французского и итальянского языков).
Словарный состав
В первом учебнике, опубликованном в 1887 году (так называемой «Первой книге» — «La unua Libro») на отдельном листе был напечатан «интернационально-русский словарь», включавший 920 морфем: корней и аффиксов (приставок, суффиксов, окончаний). Пятиязычный словарь Universala Vortaro (UV), вышедший в свет в 1893 году и являющийся составной частью Fundamento de Esperanto[9], содержит 2639 заглавных единиц, 2629 из которых простые морфемы (корни и аффиксы), 10 — полиморфемные образования (основы). Кроме того, некоторое количество производных слов включено в словарные статьи в качестве примеров. Таким образом, UV содержит 2935 лексических единиц. UV построен по тому же принципу, как и словарь «Первой книги»: заглавные неслужебные единицы (корни и основы) даются без окончаний, но переводятся на национальные языки определённой частью речи.
На Всемирном конгрессе в 1905 году было решено, что Fundamento является единственной и обязательной для всех эсперантистов основой языка эсперанто, в которой никто не имеет права делать изменений. Таким образом содержащиеся в UV лексические единицы получили статус «фундаментальных». Принцип неприкосновенности Fundamento, или «фундаментализма», вовсе не ограничивает обогащение языка новыми словами и грамматическими правилами. Он подразумевает, что если то или иное слово вытесняется из активного употребления новым словом, оно всё равно должно включаться в словари в качестве архаизма. Этим гарантируется преемственность и эволюционность развития эсперанто. За пополнением лексики следит Академия эсперанто. До настоящего времени она сделала 9 официальных дополнений к UV, включающих около 2000 слов (точнее, корней, практически от каждого из которых только с помощью аффиксов можно образовать от 10 до 50 производных слов). Подавляющее же большинство слов функционируют в качестве неофициальных.
Словарный состав языка эсперанто образуют прежде всего так называемые интернациональные слова, или интернационализмы, то есть слова, вошедшие в очень многие языки мира: teatro, dramo, sceno, komedio, gazeto, telegrafo, telefono, radio, literaturo, prozo, poezio, ideo, idealo, legendo, kongreso, konferenco, revolucio, komunismo, ekonomio, maŝino, lokomotivo, vagono, atomo, molekulo, medicino, gripo, angino, vulkano, eĥo, ĥaoso, rozo, bukedo, tigro, krokodilo, ananaso, lampo, cigaredo, etaĝo, ekzameno, ĥoro, jaĥto, kanalo, afiŝo, aŭtoro, strukturo, ekskurso и др.
Большинство из этих интернациональных слов вошло не только почти во все европейские языки, но и во многие языки Востока. Так, например, большое число интернационализмов отмечается в японском языке, в языках Индии, турецком, несколько меньше в персидском и арабском.
Значительное место в словаре эсперанто занимают также и такие международные слова, которые распространены менее широко, однако являются общими по крайней мере для какой-либо одной языковой семьи или группы языков: familio «семья», papero «бумага», sako «мешок», ŝipo «корабль», ŝuo «ботинок», boto «сапог», rapida «быстрый», jaro «год», tago «день», pomo «яблоко», dento «зуб», osto «кость», elefanto «слон», kamelo «верблюд», mano «рука» и др.
Во множестве представлены в эсперанто латинские и древнегреческие слова, относящиеся преимущественно к научно-технической и медицинской терминологии, к названиям животных, растений и т. д. Некоторые из них могут рассматриваться как в полном смысле международные слова, известные огромному количеству людей, другие же, являясь элементами научной терминологии и номенклатуры, известны гораздо меньшему кругу специалистов: biologio «биология», geografio «география», filozofio «философия», dialektiko «диалектика», hipertrofio «гипертрофия», histerio «истерия», pneŭmonito «пневмония», dialekto «диалект», epidemio «эпидемия», febro «лихорадка», paralizo «паралич», operacio «операция», kverko «дуб», abio «пихта», brasiko «капуста», persiko «персик», meleagro «индюк», urogalo «глухарь», paruo «синица», mirmekofago «муравьед», pirolo «снегирь», rosmaro «морж», lekanto «маргаритка», lieno «селезёнка», koturno «перепел», kratago «боярышник», kolimbo «гагара», hirudo «пиявка», helianto «подсолнечник» и многие другие.
Из латинского языка заимствованы также многие предлоги и союзы: sub «под», sur «на», preter «мимо», tamen «однако», sed «но» и др.
В словарном составе эсперанто представлены слова, общие по происхождению для индоевропейских языков Европы и Азии (patro «отец», frato «брат», nazo «нос», nova «новый» и др.). Многие слова эсперанто являются общими для романских и германских языков (sako «мешок» и др.). Ещё больше в эсперанто слов романского происхождения (betulo «берёза», bieno «имение», burdo «шмель», butiko «лавка», cervo «олень», cikonio «аист», ĉielo «небо», degeli «таять» и др.). Несколько меньше слов, общих по происхождению для германских языков (jaro «год», monato «месяц», tago «день», melki «доить», knabo «мальчик» и др.). Имеется и некоторое количество слов, общих для всех или для нескольких славянских языков (vojevodo «воевода», starosto «староста», hetmano «атаман, гетман» и др.).
Законное место в эсперанто заняли некоторые слова из неиндоевропейских языков, ставшие интернационализмами или отражающие местные реалии. Среди таковых можно назвать cunamo «цунами», kungfuo «кун(г)фу», ĵudo «дзюдо», janiĉaro «янычар», ŝaŝliko «шашлык», bumerango «бумеранг», vigvamo «вигвам», efrito «ифрит» и многие другие.
Если ко всему сказанному добавить, что в эсперанто вошли и некоторые собственно русские слова, становится ясно, что лексика этого языка в значительной степени близка к русской[10]. Вот несколько примеров слов в эсперанто, которые узнаются носителем русского языка особенно легко: vidi «видеть», sidi «сидеть», ĉerpi «черпать», bani «купать», barakti «барахтаться», kartavi «картавить», klopodi «хлопотать», gladi «гладить», svati «сватать», paŝti «пасти», domo «дом», nazo «нос», muso «мышь», muŝo «муха», sevrugo «севрюга», sterledo «стерлядь», brovo «бровь», kreno «хрен», serpo «серп», toporo «топор», kolbaso «колбаса», burko «бурка», kaĉo «каша», stepo «степь», vosto «хвост», bulko «булка», ŝtupo «ступень», rimeno «ремень», soveto «совет (
Международность эсперантской лексики не должна усыплять внимание, поскольку в этом языке, как в любом другом, есть «ложные друзья переводчика». Так, sledo означает не «след», а «сани, санки», kravato — не «кровать», а «галстук», dura — не «дура» или «дурной», а «твёрдый»; эсперантское mano не имеет ничего общего с английским man или немецким Mann, tasko — с итальянским tasca, а napo — с французским nappe.
Передача национальных имён
Имена собственные транскрибируют эсперантскими буквами, стараясь максимально приблизить их произношение к национальному. Однако фамилии, которые на родном языке их носителей пишутся латинскими буквами, традиционно сохраняют написание национального языка, но при первом их упоминании считается хорошим тоном приводить в скобках произношение эсперантскими буквами: Remarque (Remark), Wells (Ŭels), Marx (Marks), Heyerdahl (Hejerdal). (Данному принципу следуют и некоторые языки — например, китайский и японский — не пользующиеся латинским алфавитом, но имеющие собственные системы транскрипции национального письма латинскими буквами.) Эта традиция сложилась под влиянием ряда европейских языков, противоречит интернациональному характеру эсперанто и затрудняет чтение. В последнее время набирает силу обратная тенденция — использовать в качестве основной эсперантизированную форму, приводя национальное написание в скобках лишь при первом упоминании.
Отсутствующие в эсперантском алфавите латинские буквы, употребляемые в качестве символов в ряде дисциплин, в этом же значении применяются и в специальных эсперантских текстах. Их называют: q — kuo, x — ikso, y — ipsilono или i greka, w — duobla vo, ĝermana vo, vavo.
При передаче русских имён собственных русские буквы, не имеющие соответствий в эсперанто, обозначаются следующим образом.[11]
| щ | ŝĉ | Vereŝĉagin, Ŝĉusev, Ŝĉebetovka, Blagoveŝĉensk |
| ы | i[12] | Kujbiŝev, Ribakov, Siktivkar, Groznij, Beliĥ, Ĉernovci |
| е | e | |
| je | ||
| ё | о | |
| jo | ||
| ю | u | |
| ju | ||
| я | a | |
| ja | ||
| ь | j | |
| — | ||
| — | ||
| j[13] | ||
| ъ | — | Podjablonskij, Objaĉevo, Izjurov |
Ударение в именах собственных сохраняется на том же месте, где оно стоит в национальном языке; иногда оно обозначается знаком ударения.
Имена собственные обычно не принимают окончания -o: Piron, Varankin, Lorjak, Sekelj, Maŭra, Nemere, Tallinn, Vilnius, Tartu, Magadan, Tiĥvin, Soĉi, Gagri, Batumi, Samarkand, Vjaĉeslav, Nelli. Но широко известные имена собственные могут употребляться и с окончанием -o. В таких эсперантизированных формах ударение падает на предпоследний слог: Maks`imo, Arĥim`edo, M`oskvo, Simferop`olo, Eŭpator`io, Kiŝin`evo, R`igo, Az`io, Amer`iko, V`olgo, Bajk`alo, Atlant`iko, Alt`ajo, Krim`eo, M`arso.
Женские имена обычно не принимают окончания -o и часто употребляются с окончанием -a: Svetl`ana, Mar`ia, Izab`ela. Подробнее об этом см. прим. к статье -a и прим. 1 к статье -o в данном словаре.
Морфология и словообразование[14]
Значимые (знаменательные) части речи, а также категории числа, падежа, наклонения и времени глагола (категории грамматического рода в эсперанто нет) характеризуются особыми грамматическими окончаниями[15]. Формы, образованные с помощью этих окончаний, имеют в русском языке следующие примерные соответствия:
-o — имя существительное;
-a — имя прилагательное, притяжательное местоимение, порядковое числительное, причастие;
-j — множественное число существительных, прилагательных, притяжательных местоимений, порядковых числительных, причастий;
-n — винительный падеж;
-e — производное наречие, деепричастие;
-i — неопределённая форма глагола (инфинитив);
-as — настоящее время глагола;
-is — прошедшее время глагола;
-os — будущее время глагола;
-u — повелительное наклонение глагола;
-us — условное наклонение глагола.
Таким образом, присоединяя к корню или основе соответствующие окончания, можно просто и логично образовывать нужные формы: telefono «телефон» — telefonoj «телефоны» — telefona «телефонный, телефонная, телефонное» — telefonaj «телефонные» — telefone «по телефону» — telefoni «телефонировать, (по)звонить по телефону» — mi telefonis «я (по)звонил(а) (по телефону)» — mi telefonas «я звоню (по телефону)» — mi telefonos «я позвоню (по телефону)» — mi telefonus «я позвонил(а) бы (по телефону)» — telefonu «позвони(те) (по телефону)»; ami «любить» — amo «любовь» — ama «любовный, любовная, любовное» — ame «любовно, с любовью»; unu «один» — unuo «единица» — unua «первый, первая, первое»[16] — unue «во-первых».
Помимо окончаний, в эсперанто для словообразования служит система суффиксов и приставок (см. табл. 5, 6), а также очень развитое словосложение.
Словосложение осуществляется соединением корней: tag/manĝ/o «обед», nud/pied/a «босоногий», fru/maten/e «рано утром, ранним утром», fin/leg/i «дочитать, прочитать до конца». Если при этом на стыке корней возникает труднопроизносимое звукосочетание, то необходимое окончание сохраняется: ĉambr/o/pord/o «дверь комнаты», venk/o/bat/i «побить, победить в бою», nigr/a/har/a «черноволосый», mult/e/kost/a «дорогостоящий, дорогой». Также его целесообразно сохранять во избежание возможного неправильного членения сложного слова, особенно в устной речи и при отсутствии контекста: varm/o/ond/o «тепловая волна» — var/mond/o «мир товаров». В некоторых же (довольно редких) случаях сохранение соответствующего окончания между корнями просто необходимо по смыслу: unu/a/tag/a «происходящий, произошедший в первый день» — unu/tag/a «однодневный». С учётом сказанного выше окончания между корнями желательно оставлять только в случае действительной необходимости. Поэтому формы sport/konkurs/o и long/temp/e предпочтительнее, чем sport/o/konkurs/o и long/a/temp/e. При словосложении корень главного слова всегда ставится в конце. Таким образом: pied/benk/o «скамейка для ног» (= pieda benko, benko por piedoj), но benk/pied/o «ножка скамейки» (= benka piedo, piedo de benko); suker/pec/o «кусок сахара» (= peco de sukero, peco da sukero), но pec/suker/o «кусковой сахар, сахар в кусках» (= peca sukero, sukero en pecoj); herb/o/kamp/o «травяное поле, луг» (= herba kampo, kampo kun herbo), но kamp/o/herb/o «полевая трава» (= kampa herbo, herbo de kampo(j)). Поэтому слова «полночь», «столетие», «тысячелетие» должны переводиться на эсперанто как noktomezo (= mezo de nokto, т. е. «середина ночи»), jarcento (= cento da jaroj, т. е. «сотня лет»), jarmilo (= milo da jaroj, т. е. «тысяча лет»). Встречающиеся в ранних текстах формы meznokto (дословно «средняя ночь»), centjaro (дословно «сотый год»), miljaro (дословно «тысячный год») являются крайне нежелательными архаизмами и, по сути дела, ошибками. Однако прилагательные centjara «столетний, вековой» (т. е. насчитывающий сто лет) и miljara «тысячелетний» (т. е. насчитывающий тысячу лет), имеющие главным элементом корень jar, абсолютно корректны, так как они характеризуют понятие, имеющее определённый возраст в годах как качество; данные прилагательные не произведены от слов centjaro и miljaro, а являются исходными. Прилагательные же jarcenta и jarmila, образованные от существительных jarcento и jarmilo, относятся к понятиям «столетие, век» и «тысячелетие». Ср.: la centjara jubileo «столетний юбилей», la jarcenta fino «конец века», jarcenta tradicio «многовековая традиция». Если получившееся сложное слово слишком длинно, рекомендуется использовать раздельное написание или написание через дефис: fervojkonduktoro = fervoja konduktoro, fervoj-konduktoro; redakcisekretario = redakcia sekretario, redakci-sekretario. Написание раздельно или через дефис безусловно предпочтительнее, если при слитном написании возникают омонимы, особенно если их значение не ясно из контекста: ĉe-vale «у долины, при долине» (= ĉe la valo), но ĉevale «по-лошадиному, как лошадь» (= kiel ĉevalo, ĉevalmaniere). Необходимо учитывать, что по сравнению со словосочетанием сложное слово выражает самостоятельное и более или менее устойчивое понятие. Поэтому будет неправильным превращать окказиональные сочетания типа longa vojo или interesa libro в сложные формы longvojo или intereslibro. Хотя часто сложное слово равнозначно по смыслу соответствующему словосочетанию, так бывает далеко не всегда. Например, если сочетание urba domo означает «городской дом», то слово urbodomo имеет значение «мэрия, муниципалитет, магистрат, ратуша, городская дума, городской совет, городская администрация»; если сочетание libera tempo означает «свободное время», то слово libertempo переводится как «досуг, нерабочее время» или «отпуск, каникулы»; сочетание parto de la mondo «часть мира, часть (белого) света» нельзя заменить словом mondparto «часть света». И хотя часто сложное слово равнозначно по смыслу и сочетанию с согласованным определением, и сочетанию с несогласованным определением (ĉambropordo = ĉambra pordo = pordo de ĉambro), так тоже бывает не всегда. Например, слово belreĝino означает «королева красоты» (reĝino de belo), а не «красивая королева» (bela reĝino); слово voluptamo означает «любовь к сладострастию» (amo de volupto), а не «сладострастная любовь» (volupta amo). Объяснение этому мы вынуждены объяснить ради краткости изложения. Злоупотреблять словосложением не следует, так как оно утяжеляет стиль и делает его менее ясным.
При словообразовании с помощью суффиксов и окончаний большую роль играет грамматическая природа корня, каковая может быть субстантивной (корни со свойствами существительного), адъективной (прилагательного), вербальной (глагола) и адвербальной (наречия). Необходимость того или иного суффикса определяется исходя из принадлежности корня к какому-либо из этих грамматических классов согласно принципам необходимости и достаточности. Принцип необходимости требует включения в слово всех морфем, которые необходимы для получения нужного суммарного смысла; принцип достаточности требует изъятия из слова тех морфем, которые избыточны для получения суммарного смысла. Например, для образования названия профессии от корня labor- суффикс -ist- необходим, поскольку данный корень имеет вербальную природу, и с помощью прибавления к нему одного окончания -o мы можем образовать только существительное, обозначающее действие: laboro «работа». В слове же sufloro «суфлёр» суффикс -ist- не нужен, т. к. корень suflor- является субстантивным, более того, сам по себе несёт идею профессии. Поэтому для образования слова, обозначающего данную профессию, достаточно просто окончания -o. При этом, в отличие от глагола labori «работать», глагол suflori «суфлировать, подсказывать» является как бы вторичным. Хотя слова francino «француженка» и aktorino «актриса» обозначают лицо, суффикс с соответствующим значением в них не нужен, поскольку корни franc- и aktor- принадлежат к классу субстантивных и сами по себе указывают именно на лицо, персону; необходим только суффикс -in-, чтобы указать на принадлежность этого лица к женскому полу. В словах же belulino «красавица» и ĉarmulino «прелестница, милочка» необходим также и суффикс -ul-, поскольку корни bel- и ĉarm- относятся к адъективным (имеют характер прилагательного и указывают на качество), и сначала от них с помощью соответствующего суффикса надо образовать слова, обозначающие лицо с данным качеством; простое прибавление к этим корням окончания -o дало бы слова с абстрактным значением «красота» и «обаяние, очарование», и присваивать этим понятиям женский пол было бы странно. Можно добавить, что, хотя корень ĝib- в слове ĝibulino «горбунья» является субстантивным, суффикс -ul- в нём всё-таки необходим, поскольку данный корень выражает идею не лица, а предмета. В слове же timemeco «боязливость, трусость» суффикс -ec- является лишним, достаточно сказать timemo. Из вышесказанного легко понять, почему, например, в слове tranĉilo «нож» присутствует суффикс -il-, в то время как слово ponardo «кинжал» обходится без него. Об этом см. также статьи «О пользовании словарём», п. 1, и «От автора».
В редких случаях для получения нужного значения окончание или суффикс присоединяется не непосредственно к корню, а к словоформе с соответствующим данному значению окончанием. Ср.: unu/ec/o «единство» — unu/a/ec/o — «первенство»; viv/o «жизнь» — viv/u/o «здравица». Крайне редко это имеет место и во избежание появления омонима: radar/o «радар» — rad/o/ar/o «система колёс, колёса (
Поскольку объяснить здесь все механизмы словообразования не представляется возможным, за их подробным описанием мы рекомендуем обратиться к PAG (раздел La Vortfarado), а также к сборнику К. Калочая Dek Prelegoj (статья Pri la Vortsistemo de Esperanto).
То, что при словообразовании корень никогда не изменяется (единственный случай изменения корня, а именно его усечения, имеет место при присоединении суффиксов –ĉj-, -nj-), делает возможным резко сократить число подлежащих заучиванию корней: hundo «собака» — virhundo «кобель» — hundino «сука» — hundido «щенок» — hundejo «псарня» — hundujo «(собачья) будка»; amiko «друг» — amikoj «друзья» — amika «дружеский» и т. п. Наличие аффиксальных, т. е. словообразовательных и словоизменительных, морфем (приставок, суффиксов, окончаний) при неизменном корне делает эсперанто ярким представителем агглютинативных языков и роднит его с рядом национальных языков: тюркскими, финно-угорскими, монгольским, японским, грузинским и многими другими. Однако в отличие от вышеупомянутых языков эсперанто обладает одной интересной особенностью: подавляющее большинство аффиксальных (служебных) морфем может выступать в качестве самостоятельных корней: -et- (суффикс) —> eta «маленький, крохотный» —> etulo «малыш»; pra- (приставка) —> praa «древний, давний, первобытный» —> praulo «предок»; -ig- (суффикс) —> igi «делать; заставлять»; -as (окончание) —> as-tempo «настоящее время глагола» и т. д. Часто такие слова являются синонимами слов с оригинальным корнем: eta = malgranda; igi = devigi, fari; as-tempo = prezenco и т. д. Можно найти немало слов, состоящих из одних аффиксов: al/iĝ/il/o, sen/iĝ/i, et/ul/in/o, fi/ul/ar/o, sen/ind/ul/o, ar/op/e и т. д. Таким образом, деление морфем на корни, приставки, суффиксы и окончания (т. е. на неслужебные и служебные) в эсперанто довольно условно, и с некоторыми оговорками можно считать аффиксы самостоятельными корнями. Эта черта роднит данный язык с группой аморфных (корневых) языков, в частности с китайским. Исходя из этих соображений, некоторые лингвисты трактуют эсперанто как агглютинативно-аморфный язык. Как показала практика, именно такой принцип построения вспомогательного языка позволяет сделать его максимально прозрачным, логичным и лёгким в изучении. В то же время это делает возможным в области словообразования приблизить язык с международной европейской лексикой ко многим неевропейским языкам, что поднимает его интернациональность на качественно более высокий уровень.
Имя существительное
Имена существительные (substantivoj) в качестве характерного признака имеют окончание -о: homo «человек», strato «улица». В поэзии, а также в рифмованных пословицах и поговорках конечное о может отбрасываться, что на письме обозначается апострофом: hom’, strat’. Множественное число образуется прибавлением к форме единственного числа окончания -j: homoj «люди», stratoj «улицы».
Поделиться книгой: