И о судебных приставах здесь не упомянуто. Они с шумом ворвались в зал. Какая-то женщина вскрикнула, об пол хрястнул стул. Из общей свалки вновь вынырнули приставы, повисли на крупном мужчине с диковатыми темными глазами, с черными волосами до плеч.

– Ура культуре! – ревел дикарь. – Зиг хайль!

Он обернулся к суду и поднял руку – не в нацистском приветствии, какого можно было ожидать после этого вопля, но словно благословляя. А потом, тряхнув плечами, словно освобождаясь от чересчур теплого пальто, сбросил с себя приставов и с неожиданной грацией, легко ступая на носки, распрямив спину и плечи, вышел из притихшего судебного зала.

Затем произошло нечто, на взгляд Чабба, еще более дикое: прокурор, словно ничего не желая замечать, спокойно продолжил допрос:

Прокурор: Не думаете ли вы, что любой нормальный человек заподозрит здесь в слове «указатель» намек на половой член в состоянии эрекции?

ЗАСЕДАНИЕ ПРЕРВАНО

И тут Вайсс агрессивно ткнул пальцем в сторону Чабба, поникшего на кедровой скамейке.

– Я не стану отвечать, – заявил подсудимый, – пока этот человек не уйдет отсюда.

Совершенно растерянный, опечаленный, пристыженный Кристофер Чабб вышел на Уильям-стрит. Больше он в суде не бывал.

12

ВО ВРЕМЯ РАССКАЗА Слейтер отлучился, но теперь, к моему неудовольствию, вернулся с полным кубком красного вина.

Если не считать жалоб на отсутствие хорошего вина – причем на помощь были призваны две официантки и спорили они долго, – Слейтер поначалу держался прилично. Лишь когда я попросила Чабба пояснить, почему Вайсс так повел себя в суде, Слейтер закатил глаза и покрутил пальцем у виска.

– Хотите знать, почему? – рявкнул Чабб. – Да? Нет? Ну же!

Слейтер нисколько не смутился, когда его поймали.

– Разумеется, разумеется. Всегда хотел узнать.

Чабб подался вперед, обращаясь непосредственно к моей записной книжке: этот реквизит мне пригодился гораздо больше, чем я думала.

– Я вернулся, – произнес он с нажимом, – к Гордону Фезерстоуну на Коллинс-стрит.

– Гостеприимный малый, этот Гордон, – заметил Слейтер.

– Вы спросили, почему Вайсс так вел себя в суде? Или сами все знаете?

Я злобно покосилась на Слейтера, однако тот не унимался.

– Квартирка Гордона располагалась, как тогда шутили, в Парижском конце Коллинс-стрит. По тем временам – роскошное местечко, Микс, однако после войны у Гордона ошивалась всякая сволочь. А еще та потрясающая красотка. – Он обернулся к Чаббу. – Как ее звали, а?

– Я не знаю.

– Знаешь-знаешь!

– Полагаю, речь идет о Нуссетте.

– Что с ней потом сталось? Боже, до чего она была хороша! Хоть женись. Чили-пади, так ведь называют этот тип? Горячая, словно чили. – Слейтер поцеловал себе кончики пальцев.

– Чхе! Много болтаете!

– Ведь Нуссетта была сперва подружкой Вайсса, а потом перешла к Гордону, так?

– Вы о ней совершенно ничего не знаете, приятель!

– Приятель? – Слейтер скрестил руки на груди и блаженно улыбнулся. – Мем! Приятель!

– Вайсс влез по пожарной лестнице, – продолжил рассказ Чабб. – Вошел прямо в спальню Гордона через окно. Пьяный-ла. Как говорится, в сосиску. Шуму наделал. Я все проспал. Проснулся, когда меня кто-то потряс за плечо.

По словам Чабба, Вайсс был педантично аккуратен. Дважды в день менял рубашку, носил в кармане зубную щетку. Но когда он разбудил мистификатора, его дыхание отдавало отнюдь не зубной пастой, а ядовитыми испарениями красного вина и чеснока.

– Зачем ты меня топишь? – спросил Вайсс, хватая Чабба за плечи и вновь опрокидывая его на кровать.

В тот момент Чабб согласился бы на почти любую кару. Он втянул Вайсса в этот кошмар, а потому не защищался, не протестовал, когда Вайсс взгромоздился на кровать рядом с ним, выложив ноги в грязных ботинках на подушку. Более того: Чабб еще раз предложил взять на себя ответственность за так называемые «непристойности».

Но Вайсс был настоящим редактором, вот в чем беда. Он прикипел душой к этим стихам. Готов был пожертвовать ради них жизнью. С одной стороны, он не мог признать, что стихи написал Чабб – чересчур они хороши для него; с другой – упрекал былого друга, который унизил его перед всеми. От обиды голос Вайсса звенел все пронзительнее.

– Зачем? – И он грязным ботинком ткнул Чабба в висок. – Зачем ты это сделал, Кристофер?

– Чтобы доказать всем, – ответил Чабб.

– Просто из зависти, – сказал Вайсс. – Я умнее тебя. Выгляжу лучше. Меня люди знают. Ладно, позавидовал, но ведь ты уже добился своего, меня по судам таскают! Зачем же раны солью натирать? Ты – больной, Кристофер. Настоящий садист.

– Господи, Дэвид, о чем ты говоришь?

– О той отвратительной комедии, которую ты сегодня разыграл. Небось, этот жалкий фигляр с тебя еще и деньги взял? Зря: он и пенса не заслужил.

– Какой фигляр?

– Какой? Тот громила, черт бы его побрал! Который торчал в первом ряду. «Автора, автора»! Меня и так уж осмеяли дальше некуда, а тебе все мало? Нанял это чудовище, чтобы поиздеваться? и

– Какое чудовище?

– «Спросите автора, на хрен!» Двухметровые верзилы хорошими актерами не бывают, а этот уж и вовсе из рук вон. Подобрал придурка, похожего на фотографию Маккоркла, да? Очень умно, Кристофер, и очень подло. Твоя подлость – вот что меня добивает. Ты бывал в нашем доме. Ты праздновал Седер за нашим столом. В голове не укладывается!

Только теперь Чабб сообразил, что того чудака в суде Вайсс принял за нанятого им злодея, хотя подобное существо могло появиться в зале и без всякой интриги. Эта часть города кишит пьяницами и бродягами, которые ищут приют в штабе Армии Спасения на Виктория-авеню. Они отсиживаются, например, в городской библиотеке; в свое время Чабб ежедневно подкармливал одного такого булочкой с маслом, но не имел никакого отношения к длинноволосому гиганту. Хуже другое: Вайсс видел в его поступках лишь зависть, он так и не понял, с какой целью Чабб устроил свою мистификацию, он воспринимал ее ad hominem [45]. Вот с этим Чабб смириться не мог. Он поднялся с постели, кое-как уговорил Вайсса перебраться в кухню, откопал бутылку двухшиллингового красного вина от «Джимми Уотсона». Вино разлили по баночкам из-под варенья, они оба уселись друг напротив друга за стол, и Чабб заговорил о том, что не давало ему покоя: о распаде смысла. Все равно что разговор утки с цыпленком, – так отозвался он об этой беседе годы спустя в Куале-Лумпур, когда его речь пропиталась поговорками Кампонг-Бару.

Вайсс ничего не слушал. Чабб смог убедить его только в одном: сумасшедший в суде был просто сумасшедшим. При этом Чабб всячески льстил старому другу: мол, на суде он бьется как лев. Посрамил всех.

Вайсс отблагодарил его по-своему: сказал, что собственные стихи Чабба – второй сорт. Если потомство его вспомнит, то лишь благодаря «Бобу Маккорклу».

– Я не стал спорить, – сказал Чабб. – Хорошенько отделав меня, Вайсс приободрился и, когда уходил из квартиры Гордона, был в отличном настроении, готов к следующему раунду. Мы спустились по узким ступенькам, я открыл дверь, и Вайсс вышел на улицу как раз когда первый трамвай выехал из-за угла, минуя здание казначейства. «Увидимся в суде», – вот что сказал мне Вайсс на прощанье, мем. Разве так скажет человек, надумавший прийти домой и повеситься?

13

– ЧТО Ж, – сказал Слейтер, – нам всем пора спать.

Я только диву далась: внезапно превратившись в какой-то вихрь бешеной активности, Слейтер, требуя счет, замахал руками официанткам, которые толпились под рыцарскими доспехами у литого пластикового камина.

– Джон!

Он подался вперед и взял меня за руку.

– Ложись в постель, – посоветовал он, улыбаясь, но больно сжимая мои пальцы. – Ложись, девочка. Ты еще нездорова.

Я попыталась отодрать его крупные, сильные пальцы, но Джон потянул меня и заставил встать.

– Джон, право же, мне гораздо лучше!

– Врача надо слушаться! – сказал он, глядя на меня в упор.

Я была в ярости, но сумела сдержаться, и то лишь потому, что боялась еще более унизить Чабба. Иначе я бы, пожалуй, съездила Джону по физиономии – но вместо этого зевнула и слегка потянулась. Дослушаем в следующий раз.

– Да, – подтвердил Чабб, не встречаясь, однако, со мной взглядом и пряча драгоценный документ в карман. Слейтер, видимо, этого не заметил – ведь любой клочок бумаги всегда пробуждал в нем любопытство. Но сейчас он торопился прогнать нежеланного посетителя.

– Рад был повидать тебя снова, – сказал он Чаббу. – Вспомнить славного старину Гордона.

Чабб сразу же повернул к выходу. Метнув на Слейтера злобный взгляд, я поспешила нагнать гостя и пошла рядом с ним, глядя себе под ноги на немыслимую клетчатую дорожку. Этот человек пробуждал во мне сложные чувства – помимо алчности, которую он раздразнил обрывком чужой рукописи. Что-то в нем было трогательное. Импульсивно я просунула руку ему под локоть и не отпускала, пока мы не окунулись вместе в похлебку ночи. Слейтер тащился позади, наблюдая за нами бдительнее интуристовского гида.

– Могли бы продолжить завтра, – предложила я. Чабб посмотрел на меня в упор.

– Спасибо, – сказал он, а потом резко повернулся и захромал по узкой бетонной дорожке мимо такси.

Вернувшись в наш вульгарный холл, я заметила в золотых блестящих колоннах преследовавшую меня тень Слейтера, и устремилась к лифту.

– Сара! – У дверей он нагнал меня.

– Дерьмо! – сказала я.

– Выслушай меня, Сара.

– Нет. Дерьмо и есть дерьмо.

Он нажал кнопку моего этажа, а я – его, но мой этаж был ниже, и Слейтер вышел вместе со мной.

– Я не хочу разговаривать с тобой, Джон. Не входи.

Он запросто мог ворваться силой, а потому, не вынимая распиравшего мой кошелек ключа, я вернулась к лифту. Так, вместе, мы опять спустились в фойе, и тут Слейтер имел наглость снова схватить меня за руку.

Швейцар-сикх поглядывал в нашу сторону, однако мне уже было наплевать: сцена так сцена.

– Отпусти меня, Джон, а то сильно пожалеешь!

Он давно знал меня и тут же подчинился.

– Неужели ты веришь этому человеку, Сара? – спросил он.

– Сама не знаю. Ты помешал мне разобраться.

– Он же чокнутый. Разве по глазам не видно? А кожа? Склизкая, словно у священника.

– И что? Он – бесполый? Евнух? При чем тут его кожа?

– Микс, мне о нем известно гораздо больше, чем тебе. Объяснить тебе, чем этот человек опасен?

– Не стоит.

– Нет?

– Нет.

– Как угодно, – произнес Слейтер и, к моему огромному облегчению, пошел прочь. Лишь много времени спустя я узнала, куда он направился, едва за мной закрылась дверь лифта: на Джалан-Тричер, в пользовавшееся дурной славой кабаре «Восточный Ориент», у которого он много лет назад позаимствовал название для своей популярнейшей эротической поэмы.

14

В ТУ НОЧЬ МНЕ СНИЛОСЬ, будто я умерла. Тело мое должно было упокоиться на кладбище посреди болот Эссекса; все содержимое редакции на Шарлотт-стрит валялось вокруг меня в мерзостной трясине. Могильщик, обернувшись старьевщиком, принялся разбирать бренные останки моей жизни. Жадно схватил уродливую стаффордширскую фигурку, подаренную мне братом, но мои аккуратные папки отбросил в сторону. Разозлившись на то, что мое наследие попало в столь некультурные руки, я свирепо набросилась на старьевщика, расцарапала ему лицо – и тут увидела, что это лорд Антрим, поняла смысл сна и заплакала.

Я проснулась под шум дождя и позвонила портье спросить напрокат зонтик. Мне заявили, что зонтиков нет. Тогда я распорядилась принести завтрак в номер, чтобы не сталкиваться со Слейтером. Миска с овсяными хлопьями и орхидея в стакане прибыли на большой тележке. Официант, вероятно, одаренный чувством юмора – вот бы уж не подумала, – подвез мой завтрак к окну с видом на низвергающийся с небес водопад. На крутом холме вдали смутно виднелись очертания деревьев, внизу словно призрачные рыбы проплывали легковые автомобили и грузовики.

Я снова позвонила портье. На этот раз мне посулили, что дождь вот-вот закончится, и я уселась ждать чуда. Взялась было за Мильтона, но от волнения не смогла сосредоточиться. Ливень менял цвет от зеленого до изжелта-белого. Иногда в просвет можно было разглядеть улицу под окном, иногда все заволакивало сплошь. Мне померещилось, будто на разбитой пешеходной дорожке валяется черный мусорный пакет. Когда я выглянула вновь, пакет вроде немного переместился.

Вскоре после девяти я оторвалась от книги и заметила, что пакет продвинулся будто сам по себе – недалеко, примерно на ярд. Какой ужас, подумала я, там живет какой-то человек, словно рак-отшельник в своем панцире. Я подождала, но пакет больше не шевелился. Приняв душ, я оделась и спустилась в сувенирную лавку «Балморал», где приобрела довольно скверный зонт вдвое дороже, чем заплатила бы в «Эспри», но до отъезда из Куалы-Лумпур оставались считаные дни, а я твердо решила добраться до загадочной рукописи.

Швейцар, само собой, порывался усадить меня в такси, и тут я сообразила, что за деньги, потраченные на зонтик, могла бы десять раз съездить туда и обратно, однако, зная, что финансы на исходе, я угрюмо вышла под струи муссона. За минуту ноги промокли насквозь, а проезжавший грузовик окатил меня водой.

Хлюпая по лужам, я перебралась на тротуар и двинулась вперед, стараясь не наступать на большие желтые цветы, сорванные ураганом с деревьев. Из-за дурацкого зонтика я ничего перед собой не видела и столкнулась с тем самым мусорным пакетом. Из имперского далека гостиничного номера жилище бездомного казалось нелепым, однако на улице было уже не до смеха. Я попыталась обойти его, но пакет не пропускал. Из-под складок целлофана сверкал угрюмый, одержимый взгляд.

Изнутри пакета послышалось мое имя. Ливень грохотал вовсю, вода с ревом неслась по сточным канавам, и эта ситуация – внезапно заговоривший со мной мусорный пакет – казалась такой же нереальной, нездешней, как если бы мы общались в клубе Ронни Скотта [46]. Тем не менее я узнала мокрые твидовые брюки, торчавшие из-под пластика.

– Мистер Чабб?

– Мисс Вуд-Дугласс.

Пришлось перекрикиваться: я разобрала, что сикх не впускает Чабба в отель.

– Позвонили бы мне.

– Я пытался. Вы сказали оператору не соединять.

Разумеется, подобных распоряжений я не делала. Это мог подстроить только Слейтер, и я впервые осознала, насколько невыносима его неугомонность.

Я повела своего странного спутника обратно по Джалан-Тричер к блистающему подъезду отеля. Под бдительным взором швейцара в тюрбане я отряхнула зонтик и выждала, пока Кристофер Чабб аккуратно снимал с себя пакет и тщательно сворачивал его на обратный путь – примерно также, как накануне складывал пленку, в которую был завернут отрывок рукописи. Несмотря на все его усилия, ветхий костюм успел промокнуть.

Швейцар перехватил нас:

– Мемсахиб, – произнес он, – мне очень жаль, но этому человеку нельзя входить в отель.

– Это мой гость, – сказала я.