– Спасибо, мистер Чабб, мне было очень интересно.

– Так вы – та самая Сара Вуд-Дугласс? Вы писали для «Таймс» об убийствах Кристи [33]? Это же вы? И какой у меня был шанс, что однажды вы пройдете джалан-джалан мимо меня? Да еще с Джоном Слейтером? И чтобы я в этот момент читал Рильке? Один шанс на миллион, но поверьте мне, мем, я сидел тут и ждал вас последние одиннадцать лет.

Не в последний раз этому человеку удалось приковать меня к месту. Я так и замерла, держа в руках сумочку, я не могла уйти ни от его умоляющего взгляда, ни от соблазнительного свертка, все еще лежавшего на столе.

– Я ведь не только о поэзии вам расскажу, – сказал он. – Тут дело похуже-ла. Сядьте.

9

ЭТО МНЕ ОН ВЕЛЕЛ «СЯДЬТЕ», но вместе со мной команду исполнил и Джон Слейтер, только что возникший из ниоткуда: плюхнулся возле меня, покровительственно обнял за плечи своей длиннющей рукой, вытянул под столом длинные голые ноги. Чабб поспешно убрал свою приманку в целлофане.

Вертикальные морщины над переносицей, словно капля уксуса, не давали Слейтеру выглядеть сладеньким красавчиком. Благодаря этим складкам отчетливее проступали ясные, очень живые глаза, и казалось – лоб наморщен праведным негодованием. Иной раз эти извилины и борозды придавали его лицу свирепость, да и сама по себе крупная фигура Слейтера могла устрашить Чабба. Очевидно, Джон явился именно с целью прогнать его.

Но для начала ему, разумеется, потребовалось выпить и закусить.

Официантке он сказал:

– Сату лаги пива, еще «Тайгер» и как насчет маленьких сушеных рыбок, икан кетчил, забыл, как они называются.

– Хотите жареной рыбы, туан?

– Нет-нет. Маленькую рыбку. Закуску.

Я злобно хмурилась.

– Кристофер, объясни, пожалуйста, официантке, что мне нужно.

– Икан билис.

Девушка словно не слышала Чабба, однако минуту спустя она принесла тарелку с сушеной рыбкой – мелкими, неприятными на вид существами размером с листья жасмина. Чабб поблагодарил, и тут я поняла, что девушка старается не замечать его. Мне еще предстояло узнать, почему туземцы так относятся к Чаббу.

Слейтер наклонился на тарелкой, попробовал рыбу и оттолкнул тарелку.

– Не хотелось бы показаться недружелюбным, – заговорил он, обращаясь к Чаббу, – но если ты за капустой явился, Кристофер, ты попал не по адресу.

Я ушам своим не верила: с британскими поэтами Слейтер так бы не посмел. Но Чабба это не смутило – он молча опустил прозрачные веки и усмехнулся.

– На нее, – Слейтер хмуро на меня покосился, – тебе не стоит и силы тратить. Из хорошего рода, это верно, однако семья бегала в заклад не одно столетие, а если что и осталось, давным-давно ушло на славные вечеринки. Что касается меня, я довольствуюсь ролью поэта на борту «Королевы Елизаветы II».

Это враки.

– Так что, кроме этой кружки пива, ничего из нас не выжмешь.

– Ага, – промолвил Чабб.

Странный ответ, в пустоту – и Слейтер, в чьем романе встречались порой такие же сбивающие с толку реплики, не нашелся с ответом.

– Ага, – повторил Чабб, – решили доказать, что Оден насчет вас прав?

Красивая физиономия Слейтера передернулась, как от пощечины.

– Не будь такой сволочью, старина, – выдавил он.

Но Чабб подался вперед, с трудом разлепив губы, склеенные тонкой слюной – такой ниточкой моллюск крепится к раковине.

– Как бишь Оден-ла сказал? Напомните? «Полная неспособность автора к бескорыстию», да?

В затянувшемся молчании я успела подумать: давненько никто не осмеливался задеть Джона Слейтера. В Британии он приобрел статус «всеобщего любимца», и ни один поэт, даже если про себя считал его творчество сентиментальным или вообще порнографией, вслух не сказал бы про него дурного слова. Я ждала бурной сцены, я видела, как Джон яростным движением отбрасывает с высокого, красивого лба массу седых волос, но заговорил он почти шепотом.

– Извини, – сказал он.

Чабб промолчал, только сморгнул.

– Уистан – замечательный человек, – продолжал Слейтер, – но и жестокостью превосходит многих и сам не всегда соблюдает те принципы, какие применяет к другим. Но дело здесь не в этом, – заключил Слейтер, печально следя за официанткой, наливающей пиво. Он зачерпнул пригоршню сухих рыбешек и тут же высыпал их обратно в миску. – Я вел себя как мудак. Ты дал сдачи. Справедливо.

Чабб пожал плечами.

– Я – мошенник. Кто со мной считается?

– Да ладно тебе. Кто теперь помнит дело Маккоркла? Все давно забыто. Вон Микс никогда о тебе не слыхала. Редактор «Современного обозрения» ничего не знала ни о тебе, ни о Бобе Маккоркле.

– Спасибо за ложь.

– Это правда, сам же знаешь.

– Так любезно с твоей стороны. – Совсем не по-австралийски Чабб склонил голову, и я не расслышала в его речи нотки сухого, убийственного сарказма. – Чтобы такой прославленный поэт…

Слейтер буквально раздулся от комплимента; я припомнила Гарольда Уилсона [34].

– Ты мне льстишь, – проворковал он.

– Разве я сказал – хороший поэт?

– Touche [35], – кивнул Слейтер.

Наблюдать за их перепалкой было занятно, однако вовсе не хотелось увидеть, как Слейтер сцепится с Чаббом, а от этого момента нас отделяло не более двух кружек пива. Пока что он старался доказать, как несправедливо отозвался о нем Оден. Принялся навязывать Чаббу деньги, что меня огорчило, но отнюдь не удивило.

– Взаймы, разумеется, – твердил он. – Я дам тебе пятьдесят фунтов. Прямо сейчас.

Он вытащил пачку мятых малазийских долларов.

Чабб на миг вроде бы впился в них глазами, но тут же отодвинулся, даже пересел подальше на канапе и покачал головой.

– Я же не говорю, что ты за деньгами явился. Просто одолжу тебе пятьдесят хрустов. Уважь, старина! А то обижусь.

Разговор утки с цыпленком.

– Ну, что?

– Не хочу твоих денег-ла!

– А чего тебе надо?

Чабб ответил не сразу.

– Может, эта леди запишет мою историю.

– Милый мой, ты бы еще попросил Фанджио [36] мопед припарковать. Знаешь, кто она такая? Это тебе не какой-нибудь наемный писака – редактор большого журнала. Да и кому интересна твоя история. «В „событий череду“ не вовлечен, Он канул в Лету памяти людской в l'an trentuniesme» [37]. Пока ты тут отсиживался, война закончилась. Вылезай из укрытия. Сдавайся. Возвращайся домой.

– Хватит уже лебех, – спокойно ответил Чабб. – Теперь мой дом здесь.

– Двадцать шесть, на хрен, лет! – гнул свое Слейтер. – Все давно сдохли. Ох ты ж! – осекся он. – Черт, извини. Правда, извини!

– Ana? – кротко переспросил Чабб.

– Нет-нет, правда, извини. Я совсем забыл про того несчастного мальчишку-редактора.

Обычно я ношу с собой блокнот, все пометки в котором сводятся к записям долгов и планов, как бы эти долги возвратить. Но стоило мне вытащить записную книжку, и Кристофер Чабб с жадностью впился в нее глазами, как я и рассчитывала.

Слейтер тоже заметил блокнот.

– Господи, Микс, – проворчал он. – Это же, на хрен, извращение.

Но ведь он не держал в руках тронутый плесенью лист рукописи. Он и вообразить себе не мог шедевр, какого ему никогда не сотворить.

– Я ведь так и не узнала, что стряслось с Дэвидом Вайссом, – напомнила я.

– Сказано тебе: повесился, бедняга.

– Он не повесился, – возразил Чабб.

– Не морочь ей голову, Чабб! Два раза одну шутку не разыграешь.

Чабб не слушал, полностью сосредоточившись на мне.

– Удача, потрясающая удача, – промолвил он. – Наконец-то я встретил человека, способного постичь эту историю. – Он даже улыбнулся. – Из этого что-то хорошее выйдет. Что-то важное.

– Он к тебе подкатывается, – предостерег Слейтер.

– Не подкатываюсь, – сказал Чабб. – Не льщу и не лгу. Только мне одному известно, как убили того молодого человека. Я могу рассказать вам эту историю, а могу и не рассказывать. Или вы не хотите знать?

10

ЛИЧНО Я НЕ ПИТАЮ ПРЕДУБЕЖДЕНИЯ против немолодых людей – кажется, я только с ними и вожу компанию, но иногда, в такие вот моменты, с ними стыда не оберешься. Чабб и Слейтер схватились, словно два кобеля – оба как оглохли, глаза кровью налились, окрика не слышат. Экипаж компании «Суиссэр», расположившийся было неподалеку от нас, перебрался в фальшивый паб, подальше от громогласного Слейтера. Проходя мимо, красивая молодая стюардесса повела бровью, словно подсказывая: дурочка, избавься от них поскорее. Со стороны мы, должно быть, выглядели комично: пара стариканов наперебой пытается привлечь к себе благосклонность весьма не элегантной уроженки Альбиона. И все же я выложила записную книжку на стол. Кто бы знал, куда заведет всех нас этот дешевый блокнотик на спирали.

Слейтер, против обыкновения, не заметил проплывавших мимо красоток.

– С тем розыгрышем ты, мягко говоря, переборщил, – сказал он.

И потянулся, закинув руки за голову, выставляя напоказ свое холеное тело: мол, ничего не боится, никто его не тронет. Чаббу доверчивость была чужда. Он держался как старый солдат или головорез: наклонился вперед, упираясь локтями в стертые, лоснящиеся коленки.

– Он прав, – негромко признал Чабб. – Я перестарался. Я хотел кое-что доказать – немногим избранным. Сколько человек в Австралии читало стихи? Полсотни? Из них разве что десяток заслуживал уважения. Когда Вайсс объявил мои фальшивки творением гения, мне захотелось, чтобы эти десять человек узнали правду. Вот как оно было, мем. Я не помышлял о желтой прессе. Кто бы мог подумать, что мельбурнский «Аргус» вдруг проявит интерес к поэзии? Совершенно это не его дело, но бедняга Вайсс получил публичную головомойку, хорошенькую трепку-ла он получил. Откуда мне было знать, чем дело обернется?

– Уточним, старина, – одернул его Слейтер, – ты виноват в том, что Вайсс получил две совершенно разные «трепки».

– Чхе! – воскликнул Чабб. – Знаю, знаю. Но ведь я не планировал – ни ту, ни другую. Поверьте мне, мем!

– Понимаете, мем, – мягко поддразнил меня Слейтер, – бедняга попал под суд за публикацию непристойностей.

– Кристофер? – переспросила я. – С какой стати?

– Не Кристофер. Дэвид Вайсс.

– Как я мог это предвидеть? – взмолился Чабб. – Такая ерунда. Бо-до. Невозможно себе представить.

– Ну, старина, стихи-то, как-никак, твои, на хрен.

– Да-да, я постарался сделать их напыщенными и глупыми, но чтобы непристойными? Ты же знаешь, Джон! Скажи ей правду. Пожалуйста, мем, позвольте я прочту вам вслух, совсем немного. Честное слово, я вас в краску не вгоню.

И он продекламировал шепотом, торопливо, без аффектации, почти как прозу:

Лишь частью я в тебе восторжествую(Я – не Перикл, я тлен)Хоть шелк очей твоих целуюКасаюсь девственных коленВсего лишь часть моя в тебя вошла, словно ЗасовА остальное канет в ночь, не слыша зов.

– Всего-то? – удивилась я. – Вошла, словно засов?

– С большой буквы, – усмехнулся Чабб. – Имя слуги сводника из «Перикла» [38]. Каламбур. Нелепый повод для обвинения. На самом-то деле судили Вайсса не за непристойные стихи.

– Так, а за что же?

– Его судили, – сумрачно продолжал Чабб, – за то, что он еврей.

– Ты это слышишь, Микс? Что ты громоздишь, старина? Лишь бы самому не отвечать.

Чабб снова сморгнул.

– Да-да, послушайте. Факт остается фактом – Вайсс был еврей. Если б еще он был уродом, куда ни шло, но Вайсс был красивый, стройный. Высокий лоб, густые кудри. Немного тщеславен – ничего, что я так говорю? Ох, как он разбивал сердца свежих девушек из Мельбурнского университета, этих простушек с пляжей Портси и Фрэнкстона! Англосакс понимал бы, что за такой успех нужно извиняться, но Дэвид – Дэвид был слишком жиденыш, не умел вести себя посмирнее, не хотел раболепствовать.

– Не забывай, Микс, – вмешался Слейтер, – это говорит его враг.

– Нет-нет, – сказал Чабб, – я не был ему врагом. Худшим врагом Вайсса был он сам. Да еще верховный судья Виктории. А нажил он себе в нем врага необычным путем: влюбил в себя судейскую дочь-первокурсницу, а потом бросил. Уах, какой жестокий! Этого ты не знал, нет? Ты много чего не знаешь, Джон Слейтер. Сколько времени ты провел в Мельбурне? Неделю? А в Сиднее? Год? Верховный судья состоял членом Мельбурнского клуба. Слыхал про такой? Я тебе три факта назову. Первый: встань посреди Литтл-Коллинз-стрит и глянь вверх, на высокую кирпичную стену – по ту сторону увидишь самую верхушку высоченной пальмы, что растет посреди большого сада. Второй: тебя никогда не пригласят вовнутрь. Третий: у тебя в тысячу раз больше шансов попасть туда, чем у богатейшего жида в Тураке… Уж не знаю, всех ли евреев невзлюбил сэр Дэвид Гиббонc или он винил в распятии Христа лично Дэвида Вайсса. В чужую голову не загляняшь-ла. Но он был членом Мельбурнского клуба и пустил все свое влияние в ход, чтобы раздавить бывшего дружка своей дочери, еврея.

Слейтер с делано скучающим видом помахал официанткам. Стемнело, из дискотеки позади паба доносился грохот ударных, словно какое-то чудище било плоским хвостом по земле. Чабб не обращал внимания. Наклонившись над столом, подавшись вперед, он продолжал говорить, и все отчетливее проступали в нем черты серьезного юноши из Хаберфилда, который вымечтал себе изощренную столицу, где поэты беседуют исключительно о Благом и Высоком.

– Зато хорошо известно, как Вайсса известили о его нелепом злосчастье, – сказал он мне. – Рассказать вам? Вы не против?

Я кивнула.

– «Личины» помещались над русским ресторанчиком на Экленд-стрит. Там собиралась богемная публика, теософы, приверженцы свободной любви, все поголовно в вельветовых штанах. Но когда явились копы – богему как ветром сдуло. Один только Вайсс сидел в конторе, на нем был шетландский свитер, униформа истого англосакса, в зубах – трубка с огромной чашей. Но будь он хоть в британской, на хрен, короне, это бы не спасло его от этих господ. Один был в мундире, но гораздо страшней оказался другой, в штатском.