Зима в горах

— У вас пусто в стакане, — заметил он, вставая.

— Вот и прекрасно: право же, мне больше не надо, — сказала она, но не очень уверенно. — Я совсем не привыкла пить.

Конечно, еще не привыкла. Зачем такой соплячке алкоголь! Тебя подогревает другое.

— Ну, самую капельку, — сказал он. — Для компании.

Взяв ее стакан и свой, Роджер направился к стойке. Вот это повезло! Карвенай, отель «Палас». Конец сезона. Последние туристы бродят как дохлые мухи. Нарочито суетятся официанты, изображая чрезмерную занятость. Он поглядел на все это и уже приготовился подыхать со скуки. И вдруг в первый же вечер явилось это видение. Вернее, не явилось, а влетело во двор на своем забавном, сверкающем хромом мотороллере с флажком. Богатая девчонка из Калифорнии, девятнадцати, самое большее двадцати лет. Ездит в поисках развлечений и авантюр, готовая на все, что подвернется.

«Что ж, — сказал себе Роджер, — может, счастье наконец и улыбнется мне».

За стойкой висело слегка подцвеченное длинное зеркало, и, произнеся эти слова, он вдруг увидел, как шевельнулись его губы, и понял, что произнес их вслух.

Бармен, юркий ливерпульский мальчик в короткой белой куртке, мгновенно скользнул к Роджеру. Он был очень внимателен к клиентам, рассчитывая, что таким путем сумеет удержаться тут на зиму.

Роджер взял наполненные стаканы и вернулся с ними к Беверли.

— Ну, теперь я буду молоть языком, не остановите, — заметила она, откинувшись на подушки диванчика и забросив руки за голову.

Под спортивной клетчатой рубашкой отчетливо обрисовалась ее грудь, и Роджер, поспешно расстегнув воротничок, подумал, что тяжко ему придется, если он не сумеет быстро раскачать ее.

— Я с удовольствием вас слушаю, — сказал он, отводя взгляд от ее груди.

— Ну, если дело и дальше так пойдет, вы все обо мне узнаете, а я о вас ничего, — заметила Беверли, впрочем довольно безразличным тоном.

Возможно, подумал он, ей вообще все безразлично. Под их калифорнийским солнцем, где ничто не вечно, наверное, вырабатывается такое отношение к жизни — ломай и строй заново. Да к тому же, когда сидишь на папочкиных денежках, вернее, когда они прокладывают тебе дорогу. Глаза-то у нее пустые. Наверное, она понятия не имеет о том, что такое настоящее чувство. Ну что ж, пусть так. Настоящее чувство — это скорее по его части, а она лишь бы поставила хороший товар.

— В моей биографии нет ничего интересного, — сказал он, отхлебывая из стакана.

— Что-то все-таки должно же быть. К примеру, чем вы занимаетесь?

Страдаю. Это моя профессия — страдать. Шагаю по земле и весь исхожу болью.

— Ничем не занимаюсь, — ответил он.

— Значит, мы с вами — два сапога пара, — улыбнулась она: к ней снова вернулась беспечность.

— Но завтра, — продолжал он, напуская на себя серьезность, — я намерен кое-чем заняться. У меня будет очень нагруженный день.

— В самом деле? Чем же?

— Я намерен показать вам горы.

И ней загорелась искорка интереса.

— Горы? Уэльские? Они разве близко?

— Хребет Сноудон. Он тут начинается.

— Я видела вдали несколько островерхих горушек. Но ехала сюда почти все время по равнине.

— Вы ехали через Денбигские болота. Это мы уже установили. А гор не видели, потому что они были скрыты туманом.

Она села поудобнее, передвинув подушки. Он заметил, что джинсы так плотно облегали ее, точно это была не материя, а краска, нанесенная на тело с помощью распылителя.

— Вы хорошо знаете эти края, Роджер?

— Совсем не знаю. Я здесь впервые.

— В самом деле? Но вы же знаете, где горы.

— По дороге из Лондона, — сказал он, — я развернул в поезде карту Северного Уэльса и больше часа изучал ее. Так что теперь я все знаю. — Взгляд его скользнул по ее груди. — И с удовольствием покажу вам. — Я покажу тебе такое, что ты не скоро забудешь.

— Но ведь у вас же нет машины, — лениво протянула она. — Вы сказали, что приехали сюда из Лондона на поезде.

— Совершенно верно, — сухо подтвердил Роджер. — Мы поедем на вашем мотороллере.

Она залилась смехом.

— Вот это лихо! И вы готовы довериться мне?

Он кивнул.

— С закрытыми глазами.

Вскоре после этого они разошлись по своим комнатам. Роджер сделал один-два пасса, но серьезных надежд на то, что ему сразу удастся сдвинуть дело с места, у него не было. Она ведь немало проехала за этот день на своей прыгалке и останавливалась, только чтобы перекусить. («Я купила немного рыбы с жареной картошкой и съела прямо на улице».) Ей нужно было выспаться. К финишу он рванет завтра.

На следующее утро Роджер встал рано. Он тщательно побрился и вообще уделил особое внимание своему костюму и внешности. Подойдя к зеркалу, чтобы в последний раз оглядеть себя, он увидел на ночном столике раскрытую книгу: «Первые шаги в грамматике валлийского языка» доктора Конроя (Понтипул, 1904 год). По первоначально намеченному плану Роджер должен был сегодня утром приступить к изучению этого труда. Он не слишком огорчился, что отошел от первоначального плана.

И не потому, что решил бить баклуши. Он ведь приехал сюда, чтобы изучать валлийский язык. Филология — все-таки его профессия, а всякий профессионал должен непрестанно расширять свои познания. Но одновременно Роджер намеревался расширить свои познания и по части секса. Он узнал, что в университете Упсалы есть большой факультет кельтских языков, и у него были основания полагать, что, если он добавит к своему багажу знание валлийского, а может быть, и ирландского языков и внесет хотя бы небольшой вклад в кельтскую филологию, он сможет получить работу в Упсале. Дело в том, что ему нравились высокие блондинки с красивыми, крепкими зубами, а он знал, что в Упсале недостатка в них нет.

С помощью доктора Конроя и месячного или двухмесячного пребывания в краю, где говорят по-валлийски, он рассчитывал повысить свою квалификацию и взять прицел на Упсалу. Но на выполнение этого плана уйдет время, а потребности Роджера взывали о немедленном удовлетворении. Роджеру нередко приходило на ум, что милостивому создателю не мешало бы иначе решить проблему воспроизводства. Скажем, установить срок сексуальной активности в три года, а потом пусть бы человек жил себе спокойно. Уж слишком, по его мнению, довлел секс над этим животным, именуемым homo sapiens. Но таково было положение вещей, и тут он ничем не отличался от прочих смертных. При первом знакомстве с отелем вчера он не обнаружил подходящей дичи. Девушка-портье была классическая валлийская красавица, но это-то как раз и худо: такая красавица, да еще из местных, конечно, уже напрочь заарканена каким-нибудь субъектом. Роджер в этих вопросах был реалистом. Ему стукнуло сорок, значит, он уже не юноша; он не богат, и внешность у него самая заурядная. Если он и добивался побед, то лишь благодаря упорству и умению не упустить подвернувшийся случай.

В весьма приподнятом настроении он пораньше спустился к завтраку, после чего занялся подготовкой. Беверли нигде не было видно: она, конечно, из тех, кто поздно встает и, наверно, даже представить себе не может, что кто-то поступает иначе. Роджер выудил из гостиничной кухни пакет с холодным обедом, зашел в винный магазин, помещавшийся на той же улице, купил две бутылки вина и тщательно сложил все в рюкзак. Потом взял из номера свой плащ, аккуратно положил его на кресло рядом с собой и уселся в холле отеля напротив лифта. Он подкараулит Беверли, когда она будет спускаться к завтраку, и решительно напомнит об их уговоре. Никаких отказов, никаких ссылок на забывчивость или перемену настроения: он не допустит, чтоб она дала ему отставку. Красавица-брюнетка за стойкой портье бросила на него холодный и, как ему показалось, слегка иронический взгляд, когда он расположился у расставленной им мышеловки, но Роджер был человек закаленный, его такими взглядами не проймешь. С тех пор как он себя помнил, он всегда так поступал с женщинами. Не упускай случая, хватай… и шагай дальше.

Около десяти часов Беверли спустилась вниз. Ему пришлось напомнить ей все сначала, снова изложить свой план поездки в горы, и, поняв, что он не отступится, она сдалась — легко и бездумно, как бы говоря: к чему спорить, к чему утруждать себя, какая разница, что делать — то или другое. Под его неослабным надзором она позавтракала, потом поднялась к себе в номер, снова спустилась, и тут вдруг сразу все завертелось — «на старт!» Она потащила его во двор, сняла мотороллер со стояка, завела шумный маленький моторчик, вскочила в седло и жестом указала Роджеру на сиденье сзади.

— Куда нам? — крикнула она, перекрывая выхлопы.

— Налево, — ответил он.

И они помчались, петляя среди машин. Домов постепенно стало меньше, дорога пошла вверх — значит, Роджер все-таки не ошибся, хоть и знал местность чисто теоретически, и день предстоял чудесный.

Даже погода и та была с ними заодно. Вышло солнце и разогнало густой туман; небо из белесого стало жемчужно-серым, потом бледно-голубым и наконец ярко-синим. Над вереском закружили пчелы. В такой день природа захлопывает дверь за летом и распахивает ее навстречу щедрой золотой осени. Роджер с наслаждением вдыхал соленый морской воздух, насыщенный ароматом диких горных цветов. Мотороллер забирался все выше и выше, маленькие толстые шины подминали под себя крутую извилистую дорогу. Роджер благонамеренно держал руки на коленях, но всякий раз на повороте его прижимало к Беверли, и от этого соприкосновения с ее телом по жилам его пробегал ток, и ему хотелось вопить во все горло.

Все это не мешало ему, однако, любоваться горами, и то, что он видел, поражало его. Он никак не ожидал попасть в такой безлюдный, дикий край. Ведь там, за линией горизонта, лежали города, и, судя по карте, высота над уровнем моря здесь была незначительная, однако все пять чувств подсказывали ему, что это настоящие горы — древние, суровые и неприступные. Овцы, стуча копытцами, возмущенно разбегались, когда они с треском выскакивали из-за поворота, обогнув еще одну осыпающуюся отвесную скалу; ручьи прочерчивали долины; жирные воро́ны разгуливали по тощей траве. Или, может быть, это были во́роны? И неужели там, в вышине, до сих пор еще есть орлы?

Солнце стояло прямо над головой и шпарило вовсю. Наступило время для отдыха, еды и наслаждения. Глаза Роджера принялись отыскивать подходящее место — этакую спальню под открытым небом, которая была бы, однако, защищена от любопытных глаз. Ага, вон там, повыше. Чаша, выстланная вереском, окруженная большими камнями.

— Остановимся здесь.

— Хорошо.

Беверли была сама покорность; казалось, она отрешилась от своей воли в тот момент, когда они двинулись в путь. Они слезли с машины, Беверли поставила ее на тормоз и пошла следом за Роджером вверх по каменистой тропе.

— Стоп! — сказал он, опуская на землю рюкзак. — Жаль, что нет тут ручья, чтоб охладить вино. Но нельзя иметь все.

— А у нас как раз есть все, — проворковала она. — И солнце, и дивный вид, и полная свобода!

Это пока еще не все, детка. Кое-что придет позже.

Крепкие зубы Беверли с аппетитом вгрызались во все, что он ни предлагал, и вино струей вливалось в ее молочно-белое горло. Наконец, липкая от апельсинового сока, отяжелевшая от вина, она откинулась на плащ Роджера, который он расстелил на упругом вереске, устроив подобие матраса. Рубашка ее вылезла из джинсов, обнажив полоску слегка загорелого живота с наивным пупком. Каждый изгиб ее тела говорил о готовности к наслаждению — и ни о чем другом.

Роджер допил вино и отшвырнул подальше бумажный стаканчик. Минуту спустя он уже лежал на плаще рядом с Беверли, прижавшись губами к ее губам, положив теплую руку на полоску ее обнаженного тела. Вся вселенная свелась вдруг к простейшей формуле — мужчина и женщина, он и она, а оба вместе — основа мироздания.

Но Беверли вдруг отвернула от него лицо и перекатилась на бок, оторвав женскую половину мироздания от мужской. Не возмущенно и не из страха, нет — она отвергала его лениво и небрежно, и это было самое оскорбительное.

— Не надо.

Он ждал. Два слова? И все?

Она села, но не заправила рубашку в джинсы. Движения ее были по-прежнему медлительны, словно он был мухой, которую она жестом отогнала прочь.

— Почему не надо? — спросил он.

Она пожала плечами:

— Неужели на все должна быть причина?

Он продолжал лежать, чувствуя, как под лопатками пружинится вереск.

— Слишком хороший случай, жаль упускать.

Она посмотрела на него сверху вниз с холодной иронией.

— Нельзя же хватать всякий случай.

— А что тут плохого? — не отступался он.

— Ничего. Просто я не хочу — и все.

— Разве я виноват, что…

— А кто сказал, что ты виноват? Просто тебе приспичило. Ну, а я не хочу. Не в настроении я, вот и все.

Она села рядом, грудь ее оказалась совсем близко. Ноги у нее были длинные, стройные, соблазнительные. Да какое она имеет право разложить свои прелести перед самым его носом, распалить его, а потом в последнюю минуту таким небрежным, пошлым отказом охладить его пыл? И он сказал едко:

— Можешь мне не вкручивать, будто для тебя это имеет такое уж значение. Одним мужчиной больше или меньше, какая разница.

— Я вовсе не говорила, что для меня это имеет значение. Просто сказала, что не хочу.

Он понял, что совершил ошибку. Не надо было говорить, что все это тривиально и не имеет значения. Он же принизил себя, низвел до уровня этакой назойливой комнатной мухи. Но разве это не ее обычный уровень? В нем вспыхнул гнев, и он резко вскочил на ноги. А Беверли, как ни в чем не бывало, продолжала сидеть на плаще и даже не взглянула на него. Солнце зашло за небольшое, но плотное облачко.

Желание Роджера перешло в ненависть; внутри у него разрастался мрак, жестокое, мстительное чувство поднималось со дна души. Инстинктивно спасая себя от возможных неприятностей, он круто повернулся и зашагал прочь. Пусть она посидит и подумает немножко. Ему тоже надо побыть одному, подвигаться, подышать этим тихим, напоенным ароматами воздухом, дать успокоиться току крови. Ох, уж этот зов пола — какой дар богов и какие мучения! Мысль эта резанула его мозг, словно ему всыпали туда мешок острых камней. Он зашагал быстрее, следуя изгибам гребня горы.

Целых полчаса, а то и сорок минут шагал он, постепенно обретая над собой власть. Шагал и пытался себя образумить. Что ж, значит, предаваться радостям любви на горном склоне с девушкой вроде Беверли — это для других, не для него. Вот в Упсале все будет иначе, там он сможет тщательно разработать план осады и шаг за шагом будет осуществлять его. Теперь он совсем остыл. А когда порыв свежего ветра пронесся по гребню горы, понял, что не только остыл, но и закоченел. Час назад день был такой голубой, золотой, жаркий — трудно было даже представить себе, что может быть иначе. Теперь же, пока Роджер предавался размышлениям, на солнце нашли облака, поднялся ветерок, в воздухе ощущалось приближение дождя. Надо бы надеть плащ… да, но на нем лежала Беверли и, наверное, до сих пор лежит. По телу Роджера пробежал озноб. Не очень-то приятно очутиться в дождь на голом склоне.

Он чуть не расхохотался. Да что это с ним, в самом деле? Ну хорошо, пришлось поставить крест на девчонке, но это вовсе не значит, что он должен и на плаще ставить крест. Юмор и реалистический подход к делу всегда выручают человека в трудную минуту, причем всегда являются к нему на помощь вместе. Роджер двинулся назад, туда, где оставил Беверли. В конце концов, если он вернется к ней с улыбкой, в дружелюбном, веселом настроении, как человек зрелый, философски смотрящий ни вещи, — это уже будет своего рода победой. Он даже проводит ее до Карвеная (так или иначе без нее ему туда не добраться) и даже где-нибудь угостит ужином. Пусть видит, что, хоть ему и «приспичило», как она изволила выразиться, пользуясь нарочито обедненным языком своего поколения, — он способен проявить великодушие и с юмором отнестись к тому, что произошло.

Немного прочистив себе мозги и напружинив мышцы, чтобы противостоять холодному ветру, Роджер прошел по гребню горы до впадины, где он оставил Беверли. Она исчезла вместе с его плащом. Его кожаный рюкзак был тут, бумажные стаканчики и тарелки валялись на траве, как и две пустые бутылки из-под вина. Но такая уж у нее, видно, была манера: взять что нужно и бросить остальное на растерзание воронью.

Роджер залез на валун и осмотрелся. Мир изменил свою окраску с тех пор, как он стоял здесь. Напротив него, по другую сторону долины, возвышалась куполообразная гора, поросшая до самой вершины травой, и глаз его отметил тогда, какая она была изумрудно-зеленая под безоблачно голубым небом. Сейчас же трава на ней потемнела, стала почти серой, она словно вобрала в себя весь свет и все краски неба, какие еще виднелись в разрывах облаков, и погасила их. Далеко, там, за долиной, где начинались более высокие горы, в их серых каменных склонах и крутых нагромождениях щебня вдруг появилось что-то угрожающее. Внизу по долине стремительно бежала река, словно спешила найти прибежище в море и побыстрее слиться с ним, а когда Роджер медленно повернулся по кругу, ища взглядом Беверли, то он увидел, что и море, лежавшее на западе, у края горизонта, стало точно лист свинца. Все вокруг как бы съеживалось, становилось более суровым, лишенным света и тепла. Здесь, в вышине, было одиноко, холодно и не место человеку. Роджер быстро засунул остатки столь много обещавшего обеда в свой рюкзак, перекинул его через плечо и двинулся в путь. Беверли нигде не было видно, но если он пойдет туда, где они оставили мотороллер, то наверняка нагонит ее по дороге.

Он быстро спускался вниз, пока не наткнулся на первое из мелких владений, каменные стены которого обещали столь желанный приют. Он оглядел домик — ни дымка, ни света, хотя с виду не заброшенный. Кто-то, должно быть, построил его тут себе для отдыха, и он оживает только по уик-эндам — вокруг бегают дети, у дверей останавливаются большие семейные машины с номерными знаками Ливерпуля или Манчестера, — а остальное время домик мертв. Ну что ж, по крайней мере можно укрыться от ветра под его стеной. Роджер прижался к ней вплотную, спасаясь от дождя, налетевшего вместе с порывом ветра с моря. Это уже не шутки. Надо во что бы то ни стало найти мотороллер и, пока не разыгралась буря, спуститься вниз — к теплу и свету, где можно принять ванну, переодеться. Все остальное отступило на задний план. Волнение, снедавшее его, словно рукой сняло. Ветер вдруг упал, и Роджер быстро двинулся вперед; перевалив через возникший на его пути гребень горы, он увидел дорогу, которая вилась вниз по обращенному к морю склону в направлении черепичных кровель поселка и дальше к прибрежному шоссе. А там уже будут и машины, и будки с телефонами-автоматами, и пивные, и заправочные станции, и рестораны — во все возрастающем количестве по мере приближения к Карвенаю. Они оставили мотороллер в самой высокой точке дороги, перед крутым поворотом вниз, в долину, где текла река, и сейчас Роджер увидел его. Машина стояла на упоре, терпеливо дожидаясь седоков, — переднее колесо застыло в воздухе, мокрый вымпел повис, хромированная табличка тускло поблескивала — так тускло поблескивает вода под свинцовым небом.

Найти мотороллер было первой задачей Роджера, и он еще быстрее пошел вниз по узкой дорожке, вытоптанной ногами овец и фермеров. Второй его задачей было найти владелицу мотороллера, но ее нигде не было видно. Тут он не без досады вспомнил, что мотороллер снабжен хитрым-предохранителем от воров, намертво замыкавшим переднее колесо, и снять колесо с предохранителя можно лишь с помощью ключа. Словом, Беверли обладала не только моральным правом на мотороллер, но и практически одна она могла запустить его. Куда же, черт бы ее побрал, подевалась эта глупая девчонка?

Новый порыв ветра с дождем обрушился на Роджера, и он кожей почувствовал ледяное прикосновение воды. Куртка, брюки — все промокло насквозь. Волосы намокли и слиплись; право же, пора отказаться от этой дурацкой привычки в любую погоду ходить с непокрытой соловой. Он заспешил еще больше, хлюпая по раскисшей под неумолимым дождем земле.

Вот и мотороллер. Эх, сейчас открыть бы краник бензопровода, подкачать бензин в карбюратор, нажать ногой на стартер и завести мотор, но чертов предохранитель сводил на нет все эти намерения. Переднее колесо было поставлено почти под прямым углом и замкнуто. Роджеру показалось, будто его накрыло волной, когда он нагнулся, чтобы посмотреть, нельзя ли что-нибудь сделать; в приступе раздражения он принялся дергать и трясти машину. Да где же эта Беверли? Он выпрямился и оглядел затянутый дождем горизонт. Может, с ней что-нибудь случилось? Может, она лежит с переломанным позвоночником в каком-нибудь глубоком овраге и стонет, а нелюбопытные овцы тупо смотрят на нее? Но почему-то он этому не верил. Не из тех она, с кем может произойти беда; стоит ей поманить пальчиком — и жизнь сама все принесет к ее ногам.

Теперь Роджер уже совсем промок и замерз, ему стало не до раздумий. Собственно, оставалось решить лишь один вопрос: дожидаться ли здесь Беверли или же идти пешком вниз. До прибрежного шоссе отсюда не больше двух-трех миль под гору, а по дороге есть еще поселок, где, возможно, сыщется пивная, а возможно, и нет. Хотя местные власти не отличались религиозностью, однако Роджер знал, что они заботились о том, чтобы целые районы Северного Уэльса лишены были пивных. Но даже если здесь и затесалась пивная, до ее открытия придется ждать не один час. Роджер уже начал было спускаться вниз, но не успел сделать и нескольких шагов, как ледяной порыв ветра ударил в него, и он ринулся назад, к придорожной стене, ища укрытия. Нет, это просто уму непостижимо! Конечно же, она скоро придет!

Роджер понятия не имел, сколько он прождал возле мотороллера. Он избегал смотреть на часы — так наверняка можно рехнуться, — и все свое внимание сосредоточил на том, чтобы не застыть. Он не мог встать во весь рост и помахать руками: тогда он лишился бы и того укрытия, которое процентов на двадцать предоставляла ему низкая стена. Поэтому он решил хотя бы дать работу мускулам: сначала напрячь пресс живота, потом бицепсы и плечи, потом мускулы бедер, потом икры, лодыжки и пальцы ног, потом снова мускулы живота… Нельзя сказать, чтобы это очень помогало, но по крайней мере внимание его было сосредоточено на игре мышц, и это не давало ему впасть в отчаяние. Скрючившись у стены, под дождем, который в зависимости от ветра хлестал его то с одной стороны, то с другой, а то вдруг обрушивал ему на голову столб воды, он напряг мускулы так, что даже сморщился от натуги.

— Какой ты смешной!

Над ним стояла Беверли в его плаще. Из-за шума дождя и рева ветра Роджер не слышал, как она подошла, да и не мог ее увидеть, потому что крепко зажмурился, сжавшись в комок.

— Ой! — Он вскочил на ноги. — Где ты пропадала?

— Гуляла по горам под дождем. Очень занятно.

— Мой плащ не велик тебе?

— Нет, спасибо.

— Очень рад. Ну так как — поехали?

Она быстро шагнула к мотороллеру, отомкнула замок, включила зажигание, резко нажала на стартер, потом вдруг вскочила в седло и, подпрыгивая, покатила вниз по мокрой придорожной траве. Роджер помчался было за ней с криком: «Эй, подожди…» Но тут она обернулась, и он увидел ее холодное, искаженное злобой лицо. Эта идиотка, оказывается, разозлилась, она, видите ли, оскорблена, что он принял ее за «такую», точно какая-нибудь мисс времен королевы Виктории. И сквозь шум дождя он услышал ее голос:

— Тебе полезно прогуляться.

— Прогуляться?

— И немножко поостыть, — добавила она.

Мотор взревел, и она исчезла.