Великолепные руины

– Да, да, – на всякий случай сказал Паскаль.

Она снова тихонько рассмеялась.

– Я так рада, что вы меня поняли. Вот, к примеру, актриса, родом из маленького городка. И вдруг первая же роль, которую она получает, – в «Клеопатре»! Вы можете себе это представить?

– Да, – твердо сказал Паскаль, разобрав слово «Клеопатра».

– Правда? А я вот никак такого не ожидала.

Паскаль поморщился. Не угадал.

– Нет, – попробовал он снова.

– Я родилась в маленьком городе в штате Вашингтон. – Она махнула сигаретой в сторону деревни. – Конечно, не такого маленького, как этот. Но все же достаточно маленького, чтобы меня там считали звездой. Сейчас даже вспоминать неудобно. Чирлидер. Потом принцесса на выпускном балу. Королева красоты округа. – Девушка рассмеялась сама над собой. – После школы я переехала в Сиэтл, хотела стать актрисой. Казалось, жизнь непременно вот-вот начнется. Это как всплывать на поверхность. Просто задержи дыхание и плыви. К славе, к известности, счастью или… ну, не знаю… – девушка опустила глаза, – куда-нибудь.

Паскаль тем временем зациклился на единственном слове, которое он опознал. «Принцесса». А он думал, у американцев знати не бывает. Но если она принцесса… Вот это удача для его гостиницы, если тут у него принцесса остановилась!

– Мне все говорили: поезжай в Голливуд, тебе сниматься надо. Я тогда играла в театре, и мне всем миром деньги собирали на дорогу. – Она затянулась. – Ну что тут поделаешь? Может, они просто от меня избавиться хотели? – Ди доверительно нагнулась к Паскалю. – У меня был роман с одним актером. Женатым. Глупо как-то вышло.

Девушка посмотрела на море и засмеялась.

– Я никому этого не говорила, но на самом деле мне на два года больше, чем все думают. Тому парню, что проводил пробы для «Клеопатры», я сказала, будто мне двадцать. А мне уже двадцать два. – Она полистала страницы романа Алвиса Бендера, точно надеялась прочесть там историю своей жизни. – Я ведь имя сменила, так заодно решила и возраст поменять. Если скажешь правду, они на тебя смотрят и подсчитывают, сколько лет тебе еще осталось в кино. Ужасно! Я бы этого не вынесла. – Ди пожала плечами и снова положила листы на перила. – Как думаете, я поступила скверно?

Шансы угадать у него были пятьдесят на пятьдесят.

– Да.

Кажется, его ответ ее расстроил.

– Наверное, вы правы. Ложь всегда потом догоняет. Вот это я в себе больше всего ненавижу. Тщеславие. Может, поэтому… – Она вдруг замолчала, последний раз затянулась, бросила окурок на дощатый пол крыльца и придавила его каблуком. – С вами очень легко разговаривать, Паскаль.

– Да, мне приятно… говорить с вами.

– И мне. Мне тоже приятно. – Ди выпрямилась, обхватила себя руками за плечи, опять взглянула на огни в море и словно стала еще выше и стройнее. Казалось, она никак не решится что-то сказать. – Вам говорили, что я больна? – тихонько спросила она наконец.

– Да, мой друг Оренцио. Он сказал.

– А он сказал чем? – Она коснулась своего живота: – Вы знаете слово «рак»?

Да, к сожалению, он его знал. По-итальянски Cancro. Паскаль смотрел на свою сигарету.

– Это ничего, нет? Докторы… они смогут…

– Не думаю. Очень плохая разновидность. Они говорят, что можно помочь, но, по-моему, они просто меня утешают. Я вам это говорю, чтобы вы поняли, почему я так… откровенна. Вы знаете слово «откровенна»?

– Откровение? Апокалипсис? – переспросил Паскаль. Она что, ждет конца света?

Ди рассмеялась:

– Нет. Это значит «честная, открытая».

Честное откровение.

– Когда я узнала, какая у меня стадия, я решила, что теперь буду говорить только то, что думаю. Плевать на вежливость, плевать, что скажут другие. Для актрисы это очень трудно, отказаться видеть себя глазами других людей. Почти невозможно. Но мне важно не тратить больше время на пустые слова. Надеюсь, вы на меня не сердитесь.

– Нет, – тихонько ответил Паскаль и с облегчением понял по ее реакции, что угадал.

– Отлично. Тогда давайте условимся: будем говорить только то, что думаем. И поступать только так, как нам хочется. И к черту всех, кто будет нас осуждать. Захотим курить – и будем. Захотим ругаться – и будем ругаться. Вы согласны?

– Мне нравится очень, – ответил Паскаль.

– Ну и хорошо.

Она наклонилась и поцеловала его в шершавую щеку. У Паскаля перехватило дыхание точно так же, как при стычке с Гвальфредо.

– Спокойной ночи, Паскаль.

Ди взяла с перил роман Алвиса Бендера, пошла к дверям и вдруг остановилась перед вывеской «Подходящий вид».

– Кому такое название в голову пришло?

Паскаль, все еще потрясенный поцелуем, показал на пачку бумаги в ее руке:

– Он.

Девушка кивнула и снова оглянулась на деревню и скалы вокруг.

– Паскаль, можно я вас спрошу? Каково это, жить здесь?

Вот тут правильное слово нашлось сразу.

– Одиноко, – ответил Паскаль.

Отец Паскаля, Карло, происходил из семьи флорентийских рестораторов и всегда считал, что сыновья пойдут по его стопам. Но старший, отважный черноволосый Роберто, мечтал стать летчиком. Во время Второй мировой он поступил на службу в Regia Aeronautica. И даже полетать ему удалось, целых три раза. А потом моторы его развалюхи Saetta отказали над Северной Африкой и он упал с неба на землю, как подстреленная птица. Второй сын, Гвидо, поклялся отомстить за брата и поступил в пехоту, чем привел Турси в полную ярость.

– Хочешь отомстить, так пойди и убей того механика, который позволил твоему брату вылететь в бой на ржавом корыте. При чем тут британцы?

Но Гвидо настоял на своем и выступил на войну в составе элитного экспедиционного корпуса Восьмой армии, которую Муссолини послал немцам в доказательство того, что поддержит их на русском фронте.

– Пошли кролики на медведя, – сказал на это Карло.

Когда Роберто погиб, сорокалетний Карло, чтобы утешить жену, исхитрился в последний раз произвести здоровое семя и сделать тридцатидевятилетней Антонии еще одного сына. Поначалу она поверить не могла, что снова беременна. Потом решила, что долго ее беременность не продлится (после рождения первых двух сыновей выкидыши шли один за другим). И наконец, глядя на растущий живот, Антония вообразила, будто это Божий знак: Гвидо вернется с войны живым. Она назвала синеглазого bambino miracolo Паскаль, по-итальянски «избавление», поскольку заключила с Господом сделку, что с рождением этого младенца кровавая волна, захлестнувшая мир, обойдет семью Турси стороной и что Господь избавит их от несчастий.

Но Гвидо упал с простреленным горлом на сталинградский снег зимой сорок второго. Убитые горем родители теперь хотели лишь одного – спрятать от страшного жестокого мира своего чудо-ребенка. Карло продал двоюродному брату долю в семейном бизнесе и купил маленький Pensione di San Pietro в самом отдаленном уголке Италии, Порто-Верньоне, деревне, ставшей их убежищем.

Им повезло, что у них остались деньги после продажи ресторанов, потому что отель почти не приносил прибыли. Иногда здесь ночевали заблудившиеся итальянцы и европейцы, траттория на три стола тоже давала небольшой доход – в ней собирались по вечерам деревенские рыбаки. Но от одного постояльца до другого иногда проходили месяцы. Однажды весной пятьдесят второго в бухту зашло водное такси и на берег ступил высокий красивый американец с тоненькими усиками и гладко зачесанными каштановыми волосами. Молодой человек явно выпил в пути, в одной руке он держал дымящуюся сигару, в другой – чемодан и чехол с пишущей машинкой. Американец огляделся, почесал в затылке и вдруг, к удивлению всех, произнес на вполне приличном итальянском: «Qualcuno sembra aver rubato la tua citt» — «Похоже, кто-то украл все дома в вашем городке». Он представился Алвисом Бендером, scrattori fallito та ubriacone successo, никудышным писателем, но вполне профессиональным пьяницей. Бендер устроился в траттории и шесть часов кряду пил вино, рассуждая о политике, истории и книге, которую он не писал.

Паскалю тогда было одиннадцать, и мир, если не считать кратких визитов к родственникам во Флоренцию, он знал разве только по книгам. А тут вдруг настоящий писатель, с ума сойти! Мальчик вырос под колпаком родительской опеки в маленькой деревушке, а потому огромный веселый американец его совершенно покорил. Казалось, он везде побывал, все на свете видел. Паскаль садился в ногах у Алвиса и задавал вопросы. А Америка, она какая? А какой автомобиль самый лучший? А на самолете летать страшно? И однажды: а о чем ваша книга?

Алвис Бендер протянул мальчику стакан:

– Налей еще, и я тебе расскажу.

Паскаль принес вина, Бендер потер подбородок и начал:

– Я пишу книгу о том, что вся история человечества доказывает лишь одно: мы смертны, и смерть – естественный и единственный итог жизни.

Паскаль и раньше слышал такие речи, когда Алвис разговаривал с его отцом.

– Нет, – отмахнулся он. – О чем она? Что там происходит?

– Ну да. Рынок требует навороченного сюжета. – Алвис отхлебнул из стакана. – Ладно. Роман про американца, который воюет в Италии во время Второй мировой, теряет лучшего друга и перестает любить жизнь. Он возвращается в Америку, чтобы преподавать литературу и писать роман о том, как он разочаровался в жизни. Но вместо этого наш писатель только пьет, ноет и клеит всехженщин подряд. Не может он писать. Наверное, потому, что чувствует себя виноватым: сам остался жив, а друг его погиб. Иногда вина и зависть – почти одно и то же. У друга остался маленький сын, и писатель идет его навестить, а потом ему становится обидно, ему тоже хочется быть легендой, а не жалкой развалиной. Писателя выгоняют с работы, и он возвращается в семейный бизнес, снова торгует машинами. Пьет, ноет и клеит всех женщин подряд. И тогда он решает, что надо вернуться в Италию, иначе ему книгу никогда не написать и от горечи не избавиться. Там, в Италии, ключ от его несчастий, но описать это место, находясь вдали от него, невозможно, как невозможно, проснувшись, вспомнить детали сна. И потому каждый год писатель на две недели приезжает в Италию, чтобы поработать над романом. Но все дело в том, – ты только никому не рассказывай, Паскаль, это тайный поворот сюжета, – что и в Италии писатель ничего не пишет. Он пьет. Ноет. Клеит всех женщин подряд. И разговаривает с умным мальчиком из крохотной деревушки о романе, который никогда не напишет.

На улицах было тихо. Паскаль решил, что книга выйдет скучная.

– А чем кончается?

Алвис помолчал, разглядывая стакан.

– Не знаю, Паскаль. А ты как думаешь? Чем она может закончиться?

Мальчик задумался.

– Ну, он мог бы не в Америку вернуться, а поехать в Германию и попробовать убить Гитлера.

– Точно, – ответил Алвис. – Так оно и было. Писатель напивается на вечеринке, все ему говорят, чтобы он не садился за руль, а он все-таки уходит со скандалом, залезает в машину и случайно сбивает Гитлера.

Паскаль считал, что смерть Гитлера не должна быть случайной. Иначе не получится интриги. Мальчик предложил свой вариант:

– Он мог бы его из автомата застрелить.

– Так даже лучше, – ответил Алвис. – Писатель напивается на вечеринке. Все ему говорят, что он пьяный и автомат трогать не надо. А он все-таки уходит с автоматом и случайно попадает в Гитлера.

Когда Паскаль понимал, что Алвис над ним подшучивает, он менял тему:

– Алвис, а как ваша книга называется?

– «Улыбка небес», – ответил писатель. – Это из Шелли. – И он старательно перевел на итальянский:

Шептались волны в полусне,Рой облаков исчез,И озарился мрак на днеУлыбкою небес.

Паскаль покрутил эти строчки в голове. «Le onde erano sussurrando» — волны шептались – это он понял. А вот название, «Sorridere di Paradiso», показалось ему странным. Кто там, на небесах, в раю, станет улыбаться? Если смертные грешники попадают в ад, а просто грешники, вроде него самого, – в чистилище, то в раю остаются только монашки, мученики, священники и крещеные младенцы, которые еще не успели нагрешить. Кто же из них будет улыбаться?

– А почему небеса улыбаются?

– Не знаю. – Алвис осушил стакан и снова вручил его Паскалю. – Может, потому, что кто-то убил-таки этого подонка Гитлера?

Паскаль пошел было за вином, но тут ему в голову пришло, что Бендер совсем не шутит.

– По-моему, Гитлера должны убить не случайно.

Алвис устало улыбнулся:

– Все в жизни происходит случайно, Паскаль.

В те годы Бендер если и писал, то не больше пары часов за весь приезд. Иногда Паскалю казалось, будто постоялец вообще не доставал машинку из чехла. В пятьдесят восьмом году, перед самым отъездом Паскаля на учебу в университет, писатель вручил Карло первую главу своего романа. Семь лет. Одна глава.

Непонятно было, зачем он вообще приезжает в Порто-Верньону, если все равно ничего не пишет.

– А почему вы именно сюда приезжаете? В мире столько интересных мест!

– Это побережье – источник вдохновения для писателей. Петрарка сочинял здесь свои сонеты. Байрон, Джеймс, Лоуренс – все приезжали сюда и творили. Здесь Бокаччо изобрел реализм. Неподалеку утонул Шелли, а его жена изобрела роман ужасов.

Паскаль не очень понимал, что значит «изобрел». Изобретают такие люди, как Маркони, великий инженер из Болоньи, придумавший радио. А тут что – рассказал историю, вот и все изобретение.

– Отличный вопрос! – С тех пор как Бендера выгнали из университета, он постоянно искал, кому бы прочесть лекцию, и Паскаль из всех слушателей был самым благодарным. – Представь себе, что истина – это горная гряда. На вершинах спят облака. Писатели штурмуют эти горы, постоянно ищут новые тропинки наверх.

– Значит, истории – это тропинки?

– Нет, скорее, быки. Молодым писателям ужасно хочется выгнать старую историю из стада. И во главе этого стада на какое-то время становится новая история, а потом приходит кто-то помоложе и все повторяется.

– Истории – это быки?

– И тоже нет. Истории – это народы, империи. Они могут жить долго, как Рим, или погибнуть быстро, как Третий рейх. Истории расцветают и рушатся. Меняются правительства, меняется мода, одни государства захватывают другие. Взять хотя бы поэму. Она жила долго, много веков, как Римская империя, и распространила свое влияние на весь мир. Роман вознесся вместе с Британией. Погоди-ка? А что у нас вознеслось вместе с Америкой? Кино?

Паскаль ухмыльнулся:

– А если я сейчас спрошу, похожи ли истории на империи, вы скажете…

– Что истории – это люди. У меня, у тебя, у твоего отца – у каждого своя история. Они разбегаются в разные стороны, сталкиваются, умирают. Иногда нам везет и две истории сливаются воедино. Тогда мы ненадолго становимся чуть менее одинокими.

– Вы так и не сказали, зачем сюда приехали.

Алвис поболтал в стакане вино.

– Писателю, чтобы стать великим, нужно четыре вещи: страсть, разочарование и море.

– Это только три.

Алвис сделал большой глоток.

– Разочарование надо пережить дважды.

Бендер под влиянием винных паров начинал видеть в Паскале младшего брата. И те же родственные чувства испытывал Карло по отношению к американцу. Эти двое часто засиживались ночами и говорили, говорили, каждый о своем, не очень слушая друг друга. Пятидесятые прокатились мимо, боль от военных потерь поутихла, и в Карло начал вновь оживать бизнесмен. Он поделился с Бендером своей мечтой привлечь туристов в Порто-Верньону. Алвис был против, он считал, что от очарования этих мест не останется и следа.

– Когда-то все итальянские города были обнесены крепостной стеной, – Алвис снова взялся читать лекцию, – в Тоскании до сих пор на каждом холме можно найти развалины. В минуту опасности все крестьяне собирались за стенами, которые давали защиту от разбойников и вражеских войск. В Европе крестьяне как класс исчезли лет тридцать-сорок назад, но в Италии-то они остались! После двух тяжелых войн дома наконец начали строить в долинах, вне крепостных стен. Стены рушатся, но вместе с ними рушится и итальянская культура. Италия становится похожей на все европейские страны. Туристы, желающие быть поближе к итальянскому духу, приносят с собой свою культуру и разрушают вашу.