Баржа Т-36. Пятьдесят дней смертельного дрейфа

– И у меня маман чувствительная натура, – помрачнел Филипп. – Хотя женщина морально крепкая, через такое прошла, мужиками руководить научилась. Вот и получил сынок высшее образование, епть его!..

– И у меня с отцом может всякое произойти. – Серега вздохнул. – Вроде держится, работает много лет, но сердце слабое, может не вытянуть.

– А у меня вообще жена, – жалобно протянул Федорчук. – И что ей теперь делать?

– Ну, свадьба не поминки, можно и повторить, – к месту пошутил Полонский.

Солдаты лениво похихикали под возмущенное гудение Федорчука.

– Но это полбеды, – добил товарищей Ахмет. – Мы служили в режимной части, пропали накануне важных учений, которые держало на контроле советское правительство. С одной стороны, мы могли, конечно, сгинуть в шторм, с другой стороны, могли и дезертировать с оружием в руках. Никто не видел, как баржу унесло в океан. А если видели, могли не заметить, что на борту остался караул. Нам ничто не мешало податься в бега, покинуть судно до шторма, отсидеться в скалах, пробраться на юг, вступить в контакт с японцами, которые часто вторгаются в наши территориальные воды, поскольку с какого-то хрена считают их своими. А если вскоре выяснится, что мы выжили в шторм и дрейфуем с оружием в направлении вероятного противника, то это еще один повод заподозрить нас в измене. Вот и получается, что нашим родным не только принесут печальные новости, но и будут проводить обыски в домах, допрашивать, мотать нервы. Наши имена будут сношать на всех углах, запишут в предатели.

– Но это же не так! – Серега привстал, исполнясь негодования. – Ты чего несешь, Ахмет? Мы же свои, советские, не предатели. Мы же за нашу партию, за Родину.

– С огнем комсомольским в груди, – поддакнул Филипп.

– Да хоть бы и так! – закипел Серега. – Глупо подозревать нас в государственной измене! Нас унесло штормом, мы ни в чем не виноваты.

– Это мы знаем, – вздохнул Ахмет. – А компетентные органы даже не догадываются.

– В борту есть пробоина, – напомнил Филипп, – свидетельствующая о том, что мы хотели выброситься на берег.

– Это положительный момент, – согласился Ахмет. – Но все равно как-то зыбко.

– А помнишь, Серега, мы как-то спорили, – напомнил Филипп. – В войну люди тысячами попадали в плен, и всех их автоматически объявляли изменниками Родины. Ты орал с пеной у рта, что это правильная политика партии.

– Разумеется, – фыркнул Серега. – Раз попал в плен, значит, предатель. Бейся до конца, погибни в бою, в крайнем случае застрелись, но только не попади в позорный плен.

– А то, что брали контуженых, раненых, кончались боеприпасы, нечем было обороняться и застрелиться, у людей просто не было сил и возможности что-то предпринять, – это ты в расчет упорно не брал. Мол, единичные случаи, нисколько не влияющие на общее положение дел.

– Ты к чему? – насторожился Серега.

– А ты подумай. Четверых караульных волей обстоятельств унесло в океан, они не предатели. Но хоть лбом о стену бейся, чтобы это доказать.

– Но это же другое! – возмутился Серега. – В нашем случае обязательно разберутся, поймут, что мы ни в чем не виноваты!

– Другое, говоришь? – хмыкнул Филипп. – Разберутся? А почему же в тех «единичных случаях» не разбирались? И не надо сваливать на неразбериху войны. Из немецких концлагерей в аналогичные советские людей отправляли пачками после войны, особо не разбирались. И не ори, Серега, что я антисоветчик, ничего подобного. О таких перегибах говорил еще Хрущев на двадцатом съезде. Партия согласна, что при Сталине переборщили, и нужно долго разгребать это дерьмо. Так что мои слова – никакая не крамола.

– Может, подеретесь? – с надеждой пробормотал Федорчук. – Хоть какое развлечение. Рыцарский турнир, то, се. Я вообще не понимаю, о чем вы тут надрываетесь. Конечно, нас найдут, во всем разберутся, сейчас же не война. Если не подохнем тут от голода, пока нас искать будут…

– А Гончарову-то досталось, поди, – сменил тему Ахмет и злорадно захихикал. – Будет знать, напыщенный гусак. Побежал к бабе, караул бросил, то есть грубо нарушил положение устава. А теперь ни караула, ни баржи. Пусть отвечает по всей строгости. Вы только прикиньте, пацаны. Органы будут досконально разбираться во всем случившемся, почему солдаты пропали, а он целый, где был, как допустил? Обязательно всплывет романтическая история, раскрутят весь клубок, красота! Жену его вот только жалко, несчастная женщина.

Тема оказалась занятной. Солдаты отвлеклись, припомнили похождения сержанта, который примчался на баржу за несколько минут до катаклизма, изгнанный девчонкой с красивым башкирским именем. То есть успел к самой раздаче. Он тоже ответил бы по всей строгости, а так обошлось. От коллектива не отрывался, отлично проводил время…

Вечером двадцать шестого января на судне воцарилась паника! Возмутителем спокойствия стал Серега Крюков. Он ворвался на кубрик, где товарищи пекли картошку, взбудораженный, весь на нервах, и стал орать, что с крючка минуту назад сорвалась громадная рыбина! Он ее почти вытащил, она болталась над бортом, упитанная, просто красавица, вдруг махнула хвостом, сорвалась и ухнула обратно в пучины! Вот несчастье! Возбужденные товарищи бросились на палубу, едва не затоптали его. Возможно, у Сереги действительно что-то сорвалось, рыбина сбежала в океан вместе с гвоздем и веревкой. На палубе валялась погнутая удочка-труба, а на ее конце болтался разлохмаченный обрывок. Серега в отчаянии плясал, хватался за голову, порывался перелезть через борт, испытывал такой трепетный экстаз, что товарищам пришлось его оттаскивать. Люди перегибались, всматривались в мутные воды.

– Она что, идиотка? – зачарованно шептал Полонский. – Клюнуть на голый гвоздь!

– Так она ни разу в жизни гвоздя не видела, – фыркнул Федорчук. – Вот и стало дуре интересно.

Серега отчаянно заикался, разводил руками, показывая, какая рыбина у него сорвалась. Люди возбудились, бросились за веревками, гнули гвозди, точили их о наждачный камень. Затулин притащил еще одно «удилище», насквозь проржавевшее и весьма похожее на коромысло. Крутили паклю, пожертвовав остатками свиного жира. Закинули обе удочки и напряженно уставились на воду. Временами поводили «леску», проверяя, не потяжелел ли гвоздь. Текли минуты, но ничего не происходило. Руки затекли от напряжения. Надежда сменялась разочарованием. Второй идиотки в обозримом пространстве не нашлось, а первая, видимо, была слишком испугана, чтобы дважды попадаться на одну и ту же удочку.

– Дьявол, да тебе померещилось, – разочарованно шептал Полонский. – С голодухи чего только не нафантазируешь!

– Померещилось?! – Серега в возбуждении чуть не врезал ему по челюсти. – Да что ты понимаешь?! Я рыбу поймал! Вот такую! – Он снова показывал, злясь, что товарищи ему не верят.

– Послушайте, мужики! – Федорчук замороченно тер лоб ладонью. – Это, конечно, все хорошо, но мы вроде картошку оставили в печке, нет?

Бойцы взревели в четыре глотки. Да пропади она пропадом, эта рыбалка! Про картошку в буржуйке совсем забыли! Будь проклят горе-рыбак! Они побросали удочки, бросились в кубрик, выли от отчаяния, обнаружив в печке сморщенные угольки. Солдаты вытаскивали их, перебрасывали с ладони на ладонь, лихорадочно дули, ели картошку в неочищенном виде – горелую, усохшую, насквозь пропитанную соляркой, проклинали свою забывчивость и товарища, который их так некстати отвлек.

А посреди ночи их разбудил душераздирающий вопль! Парни очнулись, уставились друг на дружку при огоньке догорающей свечи. Страшные, опухшие лица, воспаленные глаза. Их было трое, и снова в компании не хватало Сереги! А с палубы неслись пронзительные вопли, резали слух. Снова этот неугомонный!..

– Может, поймал чего? – с надеждой вопросил Федорчук. – Он ведь говорил перед сном, что спать не хочет, еще немного порыбачит.

Отталкивая друг дружку, забыв обуться, солдаты устремились на палубу и встали, впечатленные зрелищем.

– Офигеть!.. – ошарашенно пробормотал Федорчук. – Картина Падло Пикассо.

– Пабло, – машинально поправил Полонский.

– Какая хрен разница!

Ночь была в разгаре. Море монотонно вздымалось. В разрывах между облаками горели нереально яркие звезды. Посреди палубы разгорался костер. Груду березовых чурбанов, облитых маслом, бойцы сложили несколько дней назад и накрыли брезентом. Рядом с занявшимся пожарищем подпрыгивал и истошно вопил, махая руками, ефрейтор Крюков! В отблесках пламени казалось, что он исполняет зловещий экзотический танец. Появление товарищей его нисколько не смутило. Его лицо было обращено к морю, он прыгал и истошно голосил.

– Господи, закопайте кто-нибудь это сокровище, – пробормотал Полонский. – Что-то шарики разбежались у этой страстной натуры. Эй, Серега, ты развиваешь координацию и паранойю?

– Да пошли вы все! – взволнованно плевался Серега. – Я видел судно, ей-богу, пацаны, я видел судно! Красный огонек вон там, совсем недалеко! – Он тыкал пальцем в море, а ноги продолжали его подбрасывать. – Честное слово, пацаны, я думал, что немного посижу, порыбачу. Ничего не клевало, чуть вздремнул, а когда проснулся – смотрю, огонек вон там. Да что вы стоите, зенками лупаете? – разозлился он. – Я точно говорю, там было судно! Кричите громче, они должны услышать!

Он охрип, уже не мог кричать. Люди прозрели. А вдруг?.. Чем черт не шутит? Никакого огонька в темноте не просматривалось, но парни стали дружно орать, семафорить конечностями, прыгать. Серега кинулся к костру, принялся ворошить ногами разгорающиеся чурки, чтобы быстрее занялся огонь. Несколько минут на палубе дрейфующей баржи царило форменное безумие. Солдаты корчились, орали простуженными голосами на фоне дрожащего пламени. Но снова ничего не происходило! Помощь из мрака не шла. Опомнившись, Ахмет отдал приказ всем заткнуться. Воцарилась тишина. Люди вслушивались в приглушенный рокот океана.

Потом сержант повернулся и мрачно уставился на нервно дрожащего Серегу.

– Что? – выкрикнул тот.

– Ничего, – вздохнул Ахмет.

– А что это было, пацаны? – задумался Федорчук.

– С Серегой происходит что-то пугающее, – удрученно вымолвил Полонский. – То рыбу поймает, а потом она куда-то пропадает, то красные огоньки в голове блуждают.

– Сам ты псих! – взвился оскорбленный ефрейтор. – Это у вас в головах непонятно что блуждает, а с моей все в порядке! Нет у меня галлюцинаций, ясно? Я зуб даю, что видел судно! Вот как вас сейчас вижу!

– Ты видел огонек, – напомнил Ахмет.

– А что это, по-твоему? – надрывался Серега. – Просто так огоньки по океану бегают? Киты светятся?

– Далеко был огонек-то? – спросил Филипп.

– А я знаю? – Серега смутился. – Ну, далеко, наверное.

– Странно, – пожал плечами Филипп. – По неписаному закону моряки обязаны помогать всем, кто терпит бедствие. Не заметить нас они не могли. Но почему-то решили не подходить.

– Может, браконьеры? – задумался Затулин. – Занимаются незаконным промыслом, им контакты не нужны. На испытания советских баллистических ракет браконьерам плевать, они про это даже и не слышали.

– Браконьеры в нейтральных водах? – засомневался Филипп.

– Может, и не нейтральные здесь воды. Попробуй разберись, куда нас несет.

Они продолжали всматриваться и вслушиваться, потом сообразили, что мнутся на палубе босиком. Неуютно, хотя температура была определенно плюсовая.

– Пойдемте спать, мужики, – обреченно вымолвил Ахмет. – Нечего тут гонять энергию, еще сильнее есть захочется. Мы пойдем, Серега, не возражаешь? – Он усмехнулся, глядя на понурого товарища.

– Ой, да идите куда хотите. Хоть в декрет, – отмахнулся Серега. – А я еще немного посижу, костер затушу. Нечего ему зазря гореть.

Утром следующего дня на море воцарилось затишье. Над водой поднялся густой туман, похожий на кисель. Баржа дрейфовала сквозь сиреневые завихрения. Над бортами возвышались четыре головы и вращали ушами во все стороны. Позднее туман рассеялся, и снова установилась депрессивная картина – бескрайняя серая гладь под рваными кучевыми облаками. Иногда из облаков проливался дождь. Ввиду скоротечности осадков собирать влагу было глупо. Солдаты ловили ее ртами. Иногда воцарялась ветреная погода. На девятый день ударил пятибалльный шторм, суденышко раскачивалось, свистел ветер. Солдаты сидели в кубрике в обнимку с ведрами с масляной водой и следили, чтобы не пролилось ни капли. Шторм затих, и начиная с этого дня, стихия больше не свирепствовала. Температура повышалась с каждым днем, хотя ночами по-прежнему было прохладно.

– Лето, как у нас в Сибири, – пошутил Полонский. – Фуфайку можно расстегнуть.

Дни тянулись как резиновые. Рыба не ловилась. Горизонт был пуст. Определить текущие координаты было невозможно. Днем жарило солнце, донимала жажда. В такие моменты всем хотелось забиться в трюм и никуда не высовываться. В один из этих дней Федорчук сделал попытку попить морской воды, потом долго плевался, проанализировал ощущения и признался, что пить захотелось сильнее. Солдаты похудели, осунулись, западали глаза. От йодистого воздуха и соленой воды кожа дубела, покрывалась серой сеткой. Соль въедалась в поры. Они продолжали оглядывать море, но надежда узреть судно таяла с каждым днем. Судя по всему, баржа действительно находилась в районе, объявленном советским правительством небезопасным для судоходства.

Бойцы опять искали себе занятия. Играли в города, но быстро надоело. Отыскали в тумбочке наполовину чистый блокнот, огрызок карандаша, стали резаться в морской бой. Но тоже быстро приелось. Затулин ежедневно вглядывался в лица солдат. Нет ли первых намеков на то, что готовы слететь с катушек? Не за горами нервный срыв – скандалы, выяснение отношений, психоз. А когда под рукой четыре автомата и запас патронов, любая ссора может кончиться печально. Но люди держались, никто не срывался, дальше дружеских подтруниваний дело не заходило.

Талантливый где не надо Полонский нарисовал на чистых листах примитивные игральные карты, разрезал бумагу перочинным ножом. Он рассказал, как мама в детстве запрещала ему играть в карты. Почему-то его родительница считала, что это удел уголовников и прочих падших слоев населения. Потом парень послюнявил пальцы и начал сдавать колоду. Теперь компания резалась в дурака, осваивала покер, другие «развивающие» игры. Но и эти занятия не могли отвлечь их от голода и жажды. Все чаще взоры бойцов устремлялись к тающим запасам картофеля и баку с питьевой водой. Эта сила была неумолима, люди еле сдерживались.

В чтении тоже находили спасение. Даже Федорчук однажды взял книжку и стал читать. При этом он усердно морщил лоб, пытаясь усвоить премудрости приключений всадника без головы. Полонский невольно принялся за ним наблюдать и подловил момент, когда Федорчук воровато поглядел по сторонам, оторвал уголок страницы и быстро сунул в рот.

– Вкусно? – удивленно спросил Филипп.

Федорчук смутился, покраснел.

– Теперь понятно, – сказал Филипп, – почему такая толстая книжка внезапно стала тонкой. Страничку прочитал – скушал, очень удобно. А если товарищи после тебя захотят почитать?

– Так вы уже читали, – пробормотал Федорчук. – Зачем во второй раз?..

– Лично я люблю перечитывать интересные книжки, – объяснил Полонский. – Оттого они и интересные, что их постоянно перечитывают. Боже! – Он схватился за голову. – Докатились. Хотя… – Парень задумчиво уставился на стопку потрепанной литературы, лежащую у стены.

Кто же в детстве, читая потрепанные книжки, не отрывал от них уголки с номерами страниц и не совал в рот?

– Кстати, неплохое средство обмануть желудок, – подал голос сержант. – Пока еще желудок разберется, что его надули, пока примет ответные меры. Я тоже грешен, иногда подкрепляюсь таким образом. Только не надо съедать страницы целиком, товарищи бойцы. Едим поля и уголки. Остальное – чистый цинк, в нем мало полезного для здоровья. И «Мартин Иден» Джека Лондона не надо кушать. – Он покосился на книгу известного американского писателя, лежащую сверху стопки.

– Почему? – не понял Серега. – Потому что он проклятый империалист?

– Потому что он библиотечный империалист.

Пробежку по утрам сержант Затулин уже не делал. Последняя попытка сохранить здоровый дух в здоровом теле, предпринятая 28 января, закончилась плачевно. Он пробежал положенные двадцать кругов, а когда начал делать разминку, ноги внезапно подкосились. Ахмет побледнел, схватился за борт, а подбежавшим товарищам с виноватой улыбкой объяснил, что резко закололо в боку, помутнело в голове, и в ближайшие дни он от «исцеляющих» упражнений, наверное, воздержится.

Было 30 января, сумерки укладывались на океанскую гладь, когда сержант Затулин после угрюмого созерцания поредевших шеренг картошки принял волевое решение урезать пайку.

– За восемь дней мы съели шестьдесят четыре картофелины, товарищи бойцы, – сказал он дрогнувшим голосом. – Осталось тридцать семь. Свиной жир закончился. Мы сами видели, как рядовой Федорчук чуть не сломал себе руку, пытаясь что-то выскрести со дна. Такими темпами мы через четыре дня выложим зубы на полку. Нельзя это делать, парни. Попробуем растянуть удовольствие. Сегодня еще поужинаем, а с завтрашнего дня будем съедать по одной картофелине в день. Пайка воды остается прежней, но отдаем предпочтение воде с мазутом. То, что в баке, остается неприкосновенным запасом. Я не понял! – Сержант нахмурился. – Чего это мы тут плаксивые личики сделали и чуть не плачем?

– Ахмет, нас же уже шатает, – потрясенно прошептал Серега. – Мы не выдержим.

– Должны выдержать.

– Замечательно, – восхитился Филипп, покрываясь смертельной бледностью. – Получается, что мы умрем не через четыре дня, а через восемь. Это окрыляет.

– Мы не умрем. – Сержант скрипнул зубами. – Пусть умирают слабаки, а мы не такие. Мы выдержим, не сломаемся. Мы не какие-нибудь дохлые капиталисты, которые даже воевать отказываются без утреннего кофе и свежего постельного белья.

– Отличная речь, Ахмет, – похвалил Филипп. – А главное, короткая. Я не понимаю, причем здесь капиталисты, но ладно, тебе виднее. Заметь, мы не собираемся устраивать бунт и требовать усиленного питания. В глубине души мы понимаем, что ты прав. Но все равно это грустно, Ахмет.

– Как не хочется умирать, – прошептал Филипп, когда вечерняя пайка была съедена и солдаты лежали на матрасах, готовясь к отбою. – До сегодняшнего дня все это казалось мне бездарным сном. А сейчас прозрел – ведь это по-настоящему, с каждым днем становится хуже. Мы обречены, помощь не придет. Можно не ждать, когда закончатся эти восемь дней. Организму не прикажешь.

– Нужно приказать, – проворчал Ахмет.

– А он, зараза, чихал на мои приказы. Ладно, Ахмет, стонать не буду. В крайнем случае, посмотрим, что там у нас с загробной жизнью.

– Загробной жизни не существует, – фыркнул Серега.

– Я слышал об этом. А признайся, Серега, ведь хотелось бы? Вечные сады, солнышко, люди улыбаются, живут дружно, никакой нужды, все по справедливости.

– Коммунизм, что ли? – напрягся Крюков.

– Ну, почти, – допустил Филипп, сдерживая смех. – Только работать не надо. А не эта беспросветная чернота, о необходимости которой нам вещает воинствующий материализм.

– Но это правда, – возмутился Серега. – Не существует потустороннего и загробного мира, не существует бога. Все свои дела ты должен сделать в этой жизни. Лишь отсталые богомольцы верят в эту сладкую сказочку о вечном блаженстве в раю. Чушь позорная!

– Ладно, поживем – увидим, – проворчал Филипп. – Не хочу я с тобой спорить.

– Все-таки крамольный ты тип, Полонский, – посетовал Серега.

– Нужно настучать, конечно, – согласился Филипп. – Сообщить куда следует. В сороковом году таким вот образом на моего отца настучали, старшего батальонного комиссара Страхова. Всю жизнь верой и правдой служил Советской власти. На озере Хасан в тридцать восьмом личным примером поднимал бойцов в атаку. Грамотный комиссар, член партии, по уши был предан ее делу. Но нет, пришли однажды ночью, забрали, пришили участие в троцкистской группировке, кулаками выбили признание, хотя он и слов-то таких не знал. Сгинул в застенках, мать даже весточки не получила. Ее спасло лишь то, что официально они не успели зарегистрироваться, жили вместе, а оформить отношения не могли. Фамилия у нее осталась девичьей. Да плюс неразбериха в бюрократической отчетности наших органов. Оттого и жизнь ей не сломали товарищи чекисты.

Несколько минут стояло тоскливое молчание.

– Просто так у нас не арестовывают, – проскрипел Серега. – Значит, имелись основания.

– Реабилитировали папашу. Посмертно, но все-таки. Его просто так забрали, по ложному доносу того карьериста, что дышал отцу в затылок и хотел занять его начальственную должность. Мать в пятьдесят восьмом проявила упорство, дошла до самого верха и узнала фамилию мерзавца. Бывший батальонный комиссар Заклуцкий. В сорок втором он сдался немцам вместе со штабом Второй ударной армии предателя Власова. Сдох как собака через год. Напился в хлам в немецком кабаке и попал под грузовик, перевозящий снаряды.

– Слушайте, и без вас тошно, – простонал Федорчук. – Что вы душу-то тянете? Давайте о чем-нибудь добром. Эх, сейчас бы Любашке моей сообщить, что я жив. Похоронила уж меня, поди.

– Какая добрая тема, – подивился Филипп. – Я тоже постоянно мечтаю о таких телефонах, которые можно носить с собой и звонить в любую точку нашего необъятного глобуса.

– Это как? – не понял Серега. – Рация, что ли, такая?

– Да мне без разницы, как эту штуку назовут. Пусть рация. Ведь научились передавать радиосигнал на расстояние. Изображение тоже научились передавать, у буржуев даже прибор такой объявился – телевизор называется. Можно кино посмотреть, не выходя из дома, или, скажем, новости, концерт интересный глянуть.

– Это не только у буржуев, – проворчал Затулин. – В нашей стране тоже научились принимать и передавать телевизионный сигнал. Скоро каждый сможет купить такую штуку. Дорогая, правда, будет, зараза.

– Начитались, блин, фантастики, – фыркнул Серега. – Не нужны нам эти разлагающие буржуинские штучки. Хотя домой я бы весточку сейчас отправил. Что же делать-то, чуваки? Отец мне сызмальства твердил: если котелок варит, голодным не останешься. Ну, варит. Что дальше? Рыба не ловится, чем приманить – хрен ее знает. Птичку не подстрелишь – ни одной еще не видел.

– И не увидишь, – фыркнул Филипп. – Чайки и альбатросы обитают там, где берег виден. А здесь в какой стороне этот берег?

– Мне сосед-милиционер рассказывал еще до призыва, – необдуманно начал Ахмет. – Он на зоне строгого режима в Восточной Сибири надзирателем одно время работал. Жуткие истории излагал про тамошние порядки. Несколько раз такое случалось на его памяти. Сбегают зэки из колонии, а местность безлюдная, сплошь тайга, никаких населенных пунктов, до ближайшей дороги – десятки верст пересеченной местности. А жрать ведь надо, верно? Из зоны много не унесешь. Так они берут с собой постороннего, желательно молодого, безропотного или опущенного зэка, парят ему мозги, мол, ты парень свой, всем очень нравишься, идешь с нами в побег. Тот и рад стараться, бежит вместе с ними. И невдомек остолопу, что он при этой компании – передвижной продуктовый склад и ничего больше.

– Как это? – не понял Федорчук.

– Да очень просто. Если повезет, погоня, скажем, отстала, на дорогу выбрались или транспорт нашли, то отпускают бедолагу. Или убивают – бритвой по горлу и в кусты. От настроения зависит, от обстоятельств. А если дело швах, голодуха у горла, перспектив никаких, то режут парня, разделывают, самые лакомые куски кладут в котомку, чтобы хватило на несколько дней.

Филипп издал гортанный звук, едва не выстрелив из желудка съеденной картошкой. Протестующе зарычал и заворочался Федорчук.

Начал возмущаться Серега:

– Вот, Ахмет, ты, конечно, парень нормальный и наш командир, но набить бы тебе морду, чтобы не нес такую ахинею. Вот скажи, зачем ты нам это рассказываешь?

– Я дух ваш поднимаю, – проворчал Ахмет. – А заодно информирую об экзотических аспектах современной жизни. Ну, извините, если перегнул. Чего вы тут набычились и окрысились?

– Пройтись бы по тебе высоким слогом, – вздохнул Филипп. – В смысле, многоэтажным. Да энергию тратить жалко. Ладно, давайте спать, а то с этой голодухи жуткая муть в голову лезет.

Утром бойцы сдавленно хихикали, когда проснулись раньше Федорчука и обнаружили, что он лежал в обнимку с топором! Обнял его как родную жену, терся щекой о проржавевший обух, пускал пузыри.

– Опасно тут у вас, – посетовал Филипп, проглатывая гогот, рвущийся из горла.

– А чего это он? – Серега сделал страшные глаза. – Зарубить нас хочет?

– Нет, он боится, что мы его разделаем и съедим. – Ахмет хрюкнул. – Будет защищаться, не хочет в кастрюлю. Так, мужики, быстренько его связываем, – зашептал он. – Серега, ты отрубаешь Вовке голову, чтобы не орал, Филипп шинкует ногу на бефстроганов, а я побежал печку топить.

Когда Федорчук проснулся и в панике стал озираться, товарищи ползали по матрасам, давясь от хохота. Их лица побагровели, они надрывно кашляли, бормотали что-то неразборчивое. Федорчук уставился на топор, густо покраснел.

– Вставай, Вовочка, просыпайся, – хрипел Ахмет, хватаясь за живот. – Сейчас тебя мамочка в садик отведет.

– Все нормально, Вовка, все нормально, – вторил ему Филипп. – Тебе нечего стыдиться, у всех у нас одинаковое психическое заболевание.

Вспомнили, что завтрак с этого дня отменяется, вся надежда на далекий обед. По инерции чистили зубы, споласкивали лица в соленой воде. С каждым днем эта процедура делалась менее привлекательной, неуместной в текущих условиях. Разогрелся котелок на печке. Солдаты давились теплой водой, игнорируя привкус мазута и солярки. Полкружки на нос только раздразнили, им казалось, что теперь в один присест можно выпить целый бак.

– Но в этом есть и свои плюсы, – пытался развеселить компанию Ахмет. – Ничто так не притупляет голод, как жажда.

– Положительных моментов действительно хватает, – согласился Филипп. – Во-первых, не нужно бегать на стрельбище и через сутки заступать в караул. Во-вторых, решительно отпадает необходимость в туалетной бумаге.

Солдаты слабели с каждым днем, но пока еще хватало сил натужно хихикать, отвлекаться и совершать вылазки на палубу. Излишне говорить, что в морском пейзаже перемен не наблюдалось, помимо того, что все чаще устанавливался мертвый штиль, облака на небе становились спорадическим явлением, а температура воздуха повышалась с каждым днем.

– В жаркие страны плывем? – беспокоился Серега.

– Будем Советскую власть на штыках устанавливать, – лениво подтрунивал над ним Филипп.

В один из дней они стали свидетелями любопытного зрелища. Филипп растопил печку, поставил на нее котелок с морской водой. Он где-то раздобыл кусок фанеры, и когда вода закипела, водрузил ее над котелком. Несколько минут он с задумчивым видом держал ее над водой, дожидаясь, пока на фанере соберется конденсат, аккуратно перевернул и с блаженным видом стал его слизывать. Товарищи тут же сели в кружок и уставились на него голодными глазами.

– Голова пока работает, – объяснил Филипп. – Всякие знания в ней вертятся, нужные и не очень. Опреснительной установки у нас нет, но кое-что из подручных материалов можно сообразить. Соль при выпаривании разлагается и в получаемом конденсате отсутствует. Эту влагу можно пить.

Он еще немного подержал лист над водой и протянул Затулину. Сержант осторожно его перевернул, недоверчиво слизнул, уважительно глянул на Полонского. Мол, есть что-то в высшем образовании, навязываемом мамой.

– Капля в море, – вздохнул Федорчук, слизывая свою порцию.

– Дьявол, занозу в язык всадил! – заныл Серега, яростно присосавшийся к фанере.

В последующие полчаса солдатам было чем заняться. Они сгрудились у печки и жадно смотрели, как покрывается живительной влагой фанерный огрызок. «Пили» по очереди, блаженно щурились, закатывали глаза.

– Весь день так можно сидеть, – с довольным видом сообщил Федорчук. – Правда, толку никакого, все равно пить хочется, но приятно. И время провести можно. А морской воды у нас до хрена.

– Вот только растопки совсем не до этого слова, – нахмурился сержант. – А нам еще картошку в чем-то печь надо. Да и спички не вечные – четыре коробка осталось.

– Четыре коробка – это и есть до хрена, – усмехнулся Филипп. – Все в порядке, командир, растопку на корыте можно найти. В трюме доски, есть пила, сломаем несколько переборок между каютами. В них нет ничего ответственного, а дерева хватает. Жарковато, конечно, будет, – допустил он. – Но, с другой стороны, жар костей не ломит. Что для нас важнее?

– Эта баржа – социалистическая собственность, – не подумав, брякнул Серега. – Ее нельзя уродовать и пускать на дрова.

Все уставились на него как на заговорившего оленя.

– Правильно, – удивленно заметил Филипп. – Баржа – самая что ни на есть социалистическая собственность. Но главная ценность социалистического государства – в чем, Серега?

– В чем? – набычился Крюков.

– В людях, комсорг ты хренов.

Серега запыхтел. Возразить было нечего.

– Хорошо, – решился Ахмет. – Добываем дрова, но только не утопите мне это корыто, когда усердствовать будете.

Теперь в буржуйке практически постоянно потрескивали дрова, а в кубрике царила атмосфера русской бани. Большую часть времени солдаты проводили на палубе, куда перетащили несколько матрасов. Каждый день в 14:00 они пекли в буржуйке по четыре картофелины, ели вместе с кожурой. Шатались по палубе, пока хватало сил, слизывали конденсат, который для истощенных организмов был подобен дробине в туше слона. К седьмому февраля на желтеющей газетке осталось восемь картофелин. Парням не хотелось думать о том, что будет дальше. Серега периодически забрасывал удочки, но рыба не ловилась. Филипп предложил сконструировать сеть, забросить ее за кормой, но дальше проекта дело не пошло – выплетать изделие было не из чего. За три недели они не видели ни одного судна, не считая химерических красных огней, пригрезившихся Сереге. Видимо, баржу действительно подхватило одно из течений, пересекать которое капитаны остерегались.

Движения людей становились заторможенными, потухли глаза, впали животы. Реакция замедлялась, слова они теперь произносили очень тихо и зачастую неразборчиво. Никто уже и не мечтал, что однажды их спасут. Но рядовой Полонский продолжал делать зарубки на стене в кубрике, подсчитывал дни и недели.

– Двадцать два дня кругосветки, – пошутил он седьмого февраля, вырезая ослабевшей рукой отметину на стене.

В этот день они съели четыре картофелины. У Ахмета мелькнула мысль растянуть пайку на два дня, но он подумал и отказался. Одна картофелина в день поддерживала хоть какие-то силы. Уж лучше ничего, чем такое издевательство.

Ночью на восьмое февраля Ахмет проснулся. В горле зверствовала знойная Сахара, разъедала стенки рта. Сил шевелиться не было никаких. Печка прогорела, температура в кубрике была нормальная. Свеча в алюминиевой кружке еще не растаяла, ее хватало примерно до середины ночи. Мглистое свечение озаряло помещение на судне. До бака с водой было четыре шага. Можно добраться до него на цыпочках, зачерпнуть кружкой, напиться, и никто не увидит.

Ахмет изгнал из головы крамольную мысль и разозлился. Откуда она взялась?

Федорчук протяжно застонал и явственно произнес:

– Любаша, я сам за водой схожу, посиди дома.

Он резко перевернулся на спину, захрапел и нечаянно задел ногой Полонского. Тот проснулся и начал медленно подниматься. Парень словно выбирался из могилы – зловеще, исторгая прерывистые хрипы. Глаза горели в полумраке потусторонним огнем, в них отражалось зыбкое пламя свечи. Филипп не видел, что Ахмет не спит. Несколько мгновений он сидел, словно вспоминал, где находится, с чем это связано и почему ему так плохо. Потом с кряхтением начал подниматься. Он блуждал как сомнамбула и отдавил Федорчуку пятку. Тот взбрыкнул, но предпочел не просыпаться. Полонский схватился за стену, перевел дыхание. Присел на корточки перед шеренгой последних картофелин, долго всматривался, протянул руку, чтобы взять крайнюю, но передумал. Рука зависла. Он, поскрипывая, распрямился и побрел, держась за стену, к баку с водой. Филипп открыл его почти бесшумно – отвел в сторону стопорный рычаг, приподнял крышку. Донеслось тихое позвякивание. Филипп вооружился кружкой и стал просовывать ее на дно, чтобы зачерпнуть воду.

Ахмет затаил дыхание, сердце его сжалось. Но тут с Филиппом что-то приключилось. Он застыл в раскоряченной позе журавлика, не донеся кружку до живительной влаги, всхлипнул, зашмыгал носом. Рука с пустой кружкой медленно возвращалась. Филипп поставил ее на пол, воровато огляделся – не стал ли кто свидетелем его минутной слабости? – пристроил на место крышку, натянул рычаг.

«Умница, – подумал Ахмет. – Так держать».

Филипп еще немного поколебался, встал на корточки и пополз к своей лежанке. Он повалился со стоном на скрученное одеяло.

Завозился Серега.

– Ты чего тут куролесишь?

– Ничего… – огрызнулся Полонский и тут же захрапел.

Теперь Серегу понесла нелегкая в неизведанные дали. Он тупо уставился на храпящего Филиппа, тряхнул взъерошенной головой, разлохматил ее пятерней еще больше и начал пробуждаться. Еще одному мертвецу надоело лежать в могиле. Он побрел на подгибающихся ногах по замысловатой траектории, зацепил ногой картошку, охнул, опустился на корточки, вернул ее на место. Вздохнул, двинулся дальше, остановился возле бака.

У Ахмета опять заныло сердце, но снова пронесло. Серега выплюнул непечатное слово, взялся за стену и заскрипел по ступеням.

«Удочки проверять пошел», – догадался Ахмет.

Их закрепили на корме, и гвозди, обмотанные паклей, постоянно тянулись за судном. Сон не шел. Сержант вертелся, пытался думать о чем-то приятном: о разнотравном луге у реки за околицей родного поселка, о милой женщине с красивым именем Гульгена, которая старше его на четыре года, но он все равно связался бы с ней на всю жизнь! Ее печальные глаза не шли из головы. Зачем ей этот тип из секретной части, с которым даже поговорить не о чем? Чертовы бабы с детства не знают, чего хотят!

Серега вернулся минут через десять. Скрипели ступени, он что-то бормотал под нос, искрометно выражался. Стоило предположить, что рыбалка не задалась, если не хуже – снасти могло затянуть под баржу и переломать. Ахмет помалкивал, разговаривать не хотел. Серега повалился на лежанку, уставился в потолок, потом глаза его затянула паутина, они закрылись.

Днем девятого февраля в торжественной обстановке – не хватало только оркестра! – истощенный караул съел последнюю картошку. Федорчук облизал закопченные пальцы, скорбно шмыгнул носом. Бойцы удрученно смотрели друг на друга. Все исхудали, ввалились щеки, обмундирование висело мешком. Из глаз сочились гнойные выделения. Щетина благополучно превращалась в бороды. У Ахмета и Сереги растительность на лице смотрелась еще прилично, сержанту даже шла окладистая борода. У Федорчука все топорщилось клочками. У Полонского под носом кустился неопрятный пучок. Козлиная бородка, похожая на метелку, делала его жалким и тщедушным.

– Хорошо, но мало, – вздохнул Серега.

– Самое время появиться помощи, – сказал Филипп. – Еда закончилась, где вы, люди?

Солдаты выбрались на палубу и в тысячный раз уставились на горизонт. Ничего новенького. Баржа дрейфовала, смещаясь на юго-восток, но людям на палубе казалось, что она неподвижна. Высоко в небе летел самолет, оставляя инверсионный след. Солдаты задрали головы. Для этого им пришлось опереться на что попало.

– Летят и ничего не знают, – вздохнул Серега. – Буржуи проклятые, им и дела до нас нет.

– Через три дня закончится вода из двигателя, – с напряжением проговорил Ахмет. – В пресном баке осталось пять или шесть литров. Это еще на шесть дней, если не снизить пайку.

– Куда уж снижать, – проворчал Филипп. – Наперстками пить будем?

– Итого на девять дней, максимум на десять, – продолжал Ахмет. – Можно выпаривать конденсат – еще какое-то время продержимся. Но спичек осталось два с небольшим коробка, не разгуляешься.

– Дурят нашего брата, – возмутился Федорчук. – В этих коробках не шестьдесят спичек, как должно быть, а от силы пятьдесят или сорок пять. Сера отваливается, чиркалки изнашиваются, многие спички не горят, а вспыхивают и сразу тухнут. А говорят, что советское – значит, отличное.

– Анекдот вспомнил, – ухмыльнулся Филипп. – Зоя Космодемьянская сидит перед немецкой конюшней, пытается поджечь, спичками чиркает. Та же история – не горят, ломаются. Немецкий часовой сзади подходит, смотрит через плечо. «“Гомельдрев”? – говорит, а сам лыбится. – Ну, дафай-дафай».

– На зону бы тебя отправить за такие анекдоты, – посетовал Серега.

– Кончилось то время, – усмехнулся Филипп. – А что крамольного в анекдоте? Зоя ведь не виновата, что в Гомеле не научились делать спички.

– Пацаны, я, кажется, вижу остров по левому борту, – заявил Федорчук.

Новость стоила того, чтобы всем напрячься. Ребята проследили за его взглядом. Еще минуту назад горизонт был чист, а теперь на нем объявилась бугристая шишка. Это явственно был не корабль. Мутная клякса посреди океана. Она приближалась, и появилась возможность оценить скорость течения. Она была вполне приличной. Клякса быстро обретала очертания, монолитность. Вырисовывались глыбы скал, груды камней в воде, кусты и приземистые деревья в средней части острова. Это был незначительный клочок суши – диаметром чуть больше ста метров. Люди затаили дыхание, смотрели как зачарованные на этот природный феномен. А он был уже рядом, баржа проплывала примерно в двух кабельтовых от него.

За монолитным крапчатым утесом, заросшим развесистыми деревьями, открылась бухта – живописная, нарядная. Акваторию загромождали причудливые валуны – сросшиеся, острозубые, напоминающие хребет доисторического ящера, разлегшегося под водой. В прибрежных водах носились и кричали птицы! Волны мягко выплескивались на берег, отползали, оставляя пену, искрящуюся на солнце.

– Там птицы, пацаны… – жалобно прошептал Филипп, невольно перегибаясь через борт. – Гадом буду, это птицы. Их же в пищу можно пускать. Вот бы пострелять… Ахмет! – Он с надеждой уставился на старшего по званию. – Там же море еды, неужели мимо проплывем?

– И что ты предлагаешь? – Затулин стиснул зубы. – Остров необитаем, людей там нет, что им делать на крохотном клочке суши? На буксир его возьмем? Спустим шлюпку, чтобы добраться до острова? Ты удивишься, Филипп, но на этой барже нет шлюпки. Она предназначена для прибрежного и речного плавания.

– Вплавь? – предложил Серега.

– Не доплывем. В одежде, с оружием… Не в той мы форме, пацаны. Триста метров, не меньше. Потонем, к чертовой матери.

– Жалко, Ахмет, уплывает же!.. – Федорчук в отчаянии вцепился в борт. – Что же делать-то, парни?

– Да ничего не делать. – Филипп отвернулся, чтобы не видеть уплывающую красоту, побелели участки кожи на лице, свободные от волосяного покрова. – Этот остров нам как кроту морковка, пускай себе плывет к той-то матери.

А через час они столкнулись с еще одним занимательным явлением.

Бойцы сидели в кубрике и обдумывали планы на ближайшую недолгую жизнь, когда с лестницы спустился побледневший Серега и хрипло возвестил:

– Лодка. А в ней покойник.

– Где? – чуть не хором спросили товарищи.

– Рядом, – лаконично отозвался Серега. – Двадцать метров. Была далеко, а сейчас рядом. Лодка, а в ней покойник.

– Серега, ну какая еще лодка? – простонал Филипп. – Ты на солнце перегрелся?

– Резиновая, – вздохнул Серега. – А в ней покойник. – Он чуть не волоком потащился обратно.

Интрига в докладе имела место. Озадаченные солдаты потащились на палубу, где и констатировали – Серега прав. Уму непостижимо, откуда принесло эту штуку, но ее тоже подхватило течение, и в данной точке пространства оба суденышка встретились. Рядом с левым бортом «танкиста» покачивалась на волне и неумолимо приближалась к барже плоскодонная, резиновая и уже порядком приспущенная лодка. Вода еще не заливалась через край, но в недалеком будущем могла захлестнуть суденышко и отправить на дно.

В лодке лицом вверх, вытянув руки по швам, лежал мужчина, обнаженный по пояс. Острые скулы и распахнутые раскосые глаза выдавали японца, китайца или корейца. Редкие волосы топорщились на макушке. Мужчина определенно был мертв, причем не один день. Тело разлагалось. Кожу на груди покрывали трупные пятна, такие же «украшения» пестрели на лице, на тонких, практически прозрачных ушах. Глаза опоясывали фиолетовые круги. Страдалец был до безобразия худ. Кости выпирали, из плеч торчали острые ключицы.

Возникало такое ощущение, что лодку с пассажиром неудержимо влекла к барже какая-то сила! Она подплыла вплотную, ткнулась в борт. Солдаты испуганно смотрели на нее сверху. Казалось, что разлагающийся мертвец сейчас откроет глаза, поднимется и полезет на баржу.

– С добрым утром называется, – икнул Филипп. – У вас все в порядке, сэр? Хреновая примета, однако, мужики, – встреча с мертвецом.

– У нас тут сплошь хреновые приметы, – проворчал Серега и всмотрелся. – Глядите, рядом с ним котомка лежит. Может, еда или питье? Давайте спустимся?

– Спускайся, – разрешил Ахмет, украдкой перекрестившись.

Да, с исламом у сержанта Советской армии как-то не складывалось.

– Но помни на всякий случай, Серега, если человек умер от голода и обезвоживания, то сомнительно, что у него в котомке найдется еда или питье.

– А может, его того… убили? – с натугой выдавил Федорчук.

– Видимых повреждений на теле нет. Этот горемыка просто плавал в лодке. Видимо, долго. Сперва ему повезло, что не попал в шторм. Припасы кончились, несколько дней под палящим солнцем – и ау… Видите, как он лежит? Расслабился человек, смирился с тем, что умирает, смотрел на небо и ждал конца.

– Жуть какая, – передернул плечами Филипп. – Как представлю, что и мы так можем…

– Типун тебе на язык, – прорычал сержант. – Умирать приказа не было, да, собственно, и не будет.

– А что за хрен такой с горы? – проворчал Серега, всматриваясь в разлагающиеся черты мертвеца. – Косоглазый какой-то, явно не русский.

– Да кто угодно, – пожал плечами сержант. – Скажем, рыбак с японского судна. Траулер потерпел катастрофу, затонул, спасся только этот, скитался по морю, дрейфовал точно так же, как и мы. Явно в спешке прыгал в лодку – в ней даже весел нет. А может, изгнали парня из команды. Провинился в чем-то…

– Или беглец из Северной Кореи, – предложил иную версию событий Полонский. – Бежал морем, вдоль берега, попал в шторм, унесло в открытое море, весла потерял – а куда на этой лодке без них?

– А что не так с Северной Кореей? – не понял Серега. – Зачем из нее бежать? Там ведь тоже социализм.

– Вот именно… – отвернувшись, прошептал Филипп.

– Все-таки темный ты, Полонский, – покачал головой Серега. – Ни черта не понимаешь в международном положении. Товарищ Ким Ир Сен, за которого народ горой, убедительные победы народной власти, щедрые урожаи, о которых капиталистам только мечтать… Я бы понял еще, сбеги он из Южной Кореи в Северную.

– Ладно, – отмахнулся Филипп. – Будем считать, что он бежал из Южной. Чего делать-то с этим подарком, Ахмет? Мы же не собираемся употребить его в пищу? Заманчиво, конечно… – Он попытался скорчить саркастическую ухмылку.

Громко икнул Федорчук.

– Мы не употребляем в пищу себе подобных, – строго сказал Ахмет. – Давайте подождем, он должен от нас отвязаться. Мы в разных весовых категориях. И хватит тут плести про страшные приметы. Чтобы больше я такого не слышал.

Предположение сержанта оказалось верным. Некоторое время лодка с жутковатым грузом терлась о борт, не желала отклеиваться. Солдаты не спускали с нее зачарованных глаз.

Федорчук молитвенно шептал:

– Ну уходи же, мужик, чего ты до нас докопался?

Полонский порывался перекреститься, но так и не воплотил свое жгучее желание.

Потом лодку внезапно отнесло от баржи, она закачалась на волнах, вода едва не хлынула через борт. Покойник продолжал таращиться в небо пронзительным взором. Дистанция росла, и вскоре солдаты облегченно вздохнули. Лодочку отнесло довольно далеко. Она продолжала двигаться тем же курсом, но уже отдалялась. Вода от усилившейся качки протекала в лодку, она просела. Парни не стали дожидаться, пока покойник переселится в море, отвернулись, побрели в кубрик.

День 9 февраля прошел в гробовом молчании. Две кружки воды на весь караул. Серега оторвал корешок от «Пятнадцатилетнего капитана», порезал его ножом и принялся жевать ломкую массу, пропитанную засохшим клеем. Остальные тоскливо на него смотрели.

– Что делаешь? – превозмогая отвращение, спросил Полонский.

– Ем, – невозмутимо отозвался Серега. – Сейчас покушаю, наберусь сил и лягу спать.

«Набирался сил» он в корабельном клозете, где Серегу рвало. Парень издавал душераздирающие звуки, и всем казалось, будто это происходит с ними.

Утром 10 января Федорчук вспомнил, что сегодня у него день рождения. Двадцать один год – солидный возраст для мужчины.

– Нужно устроить большой праздничный сабантуй, – объявил Полонский.

По такому случаю разлили по кружкам воду с соляркой, чокнулись, пожелали Вовке всех жизненных благ и выпили. Сержант шутливо крякнул, выдохнул, словно хлебнул именно то, что нужно, занюхал рукавом.

– Хорошо пошла? – удивился Серега.

А через пару часов Крюков снова отмочил номер. Он спустился в кубрик, весь какой-то зажженный, с горящими глазами. От голода бойца качало, но двигался он вполне целенаправленно – к пирамиде с автоматами Калашникова. Парень забрал свой автомат, вставил магазин, задумчиво уставился на подсумок, в котором обретались три запасных рожка, забрал и его и, не глядя на товарищей, поволокся к выходу.

– Снова этому чудику что-то сорока на хвосте принесла, – заявил Федорчук.

– Вестник ты наш… – вздохнул Полонский. – Что на этот раз привиделось? На нас напали пираты?

– Эй, боец! – окликнул Серегу Затулин. – А ничего, что ты вот так приходишь, забираешь оружие без спроса?..

– Ах да, – сказал Серега и остановился.

Глаза его горели, он сжимал автомат обеими руками.

– Мужики, там такое!.. – Парень снова повернулся, шатко поднялся по лестнице и вывалился наружу.

Сержант сглотнул, растерянно уставился на товарищей.

– Вот черт! – Ахмет грузно поднялся, едва не свернув буржуйку, добрался до пирамиды, тоже вооружился и поволокся за Серегой.

– Автомат такой тяжелый, раньше легче был, – жаловался за его спиной Полонский.

Товарищи разбирали оружие, пристраивались в хвост.

Картина под голубыми небесами, затянутыми кучевыми облаками, вырисовывалась любопытная. Серега Крюков пристроился на корме у заднего борта, передернул затвор и чего-то ждал. Остальные рассредоточились рядом, вытягивали шеи. Морская гладь была испещрена барашками, вздымалась пенистая волна.

– Смотрите, – хрипло пролаял Серега. – Видите, какая фигня?

Товарищи проследили за его взглядом и застыли в благоговейном почтении. Баржа дрейфовала с приличной скоростью, а за ней рассекал волну острозубый крупный плавник, похожий на парус! Он двигался волнообразно, с переменной амплитудой, отставал, догонял судно, внезапно оказывался слева, потом вдруг перемещался на правый борт. Рыба из воды не появлялась, но постоянно находилась рядом с поверхностью.

– Мужики, это же акула!.. – восхищенно прошептал Полонский.

– Неужели, – процедил сквозь сжатые зубы Серега. – А я подумал, что «Наутилус».

– А откуда здесь акулы? – не поверил Федорчук.

– Тундра ты, Вовка, – выдохнул Затулин. – Акулы приплывают даже во Владивосток, чего уж говорить об открытом океане. Черт, эта падла чувствует, что люди на барже беззащитны, ждет, не бросят ли ей чего-нибудь покушать.

– Вот же дура, – хмыкнул Вовка.

– Эта дрянь довольно долго за нами вьется, – сообщил Серега. – Я случайно ее заметил, решил, что померещилось, потом смотрю – точно плавник. И не просто мимо плывет, а за нами тащится. То слева появится, то справа. Я давай за ней следить. Она совсем близко подошла, почти под борт, здоровенная, мать ее!.. Ну я и подумал, а почему не подстрелить?

– Акулы съедобные? – зачем-то спросил Федорчук.

– Съедобные, – отозвался Полонский. – Невкусные, но съедобные. Деликатес – это акулий плавник. Из него суп варят и буржуям в ресторанах за бешеные деньги скармливают.

– Вот я и подумал, – развивал свою интересную мысль Серега, – если нашпиговать ее свинцом, она ведь подохнет, никуда не денется. А если залпом по ней ударить? Вот только патроны… – он озабоченно покосился на сержанта… – Нам потом отвечать за них, нет? Посадят на губу, под трибунал отдадут?

– Точно, Серега, – согласился Филипп. – Лучше с голода подохнуть, но только не на губу.

У сержанта Затулина уже блестели глаза. Организм наполнялся силами. Зашевелились извилины, заметались мысли. Это же полное и бесповоротное решение главной проблемы: голода! Тварь определенно крупная, ее на месяц всей четверке хватит!

– Прикормить бы ее чем-нибудь, чтобы поближе подошла, – бубнил Серега. – Может, кровью? А что, давайте я плечо расковыряю, а вы меня подержите. Она же тупая, не сообразит.

– Акулы не тупые. – Полонский тоже волновался, зубы выбивали дробь.

Его глаза приклеились к акуле, неотступно следовали за плавником, украшенным в передней части острозубым шипом.

– Я читал в журнале «Вокруг света», что акулы не всегда промышляют в одиночку. Однажды к африканскому побережью подошла целая стая, и они дружно, всем коллективом, стаскивали с мелководья кита, который выбросился на берег. Оттащили на глубину, где удобно было есть, и только там приступили к трапезе. Ведь сообразили же, надоумила самая умная, донесла до сознания товарок. Мужики, а вы уверены, что здесь только одна акула?

– Да вроде не видно других. – Серега завертел головой. – Только эта зараза здесь плавает, у нее еще плавник словно обкусанный, видите?.. Слушай, подруга, – лихорадочно забормотал он, моргая слезящимися глазами. – Чего ты там вдали вертишься как неродная? Подходи, не бойся, мы тебя ждем, поможешь нам, чем сможешь. Мужики, что делать будем? – Он с надеждой скользил глазами по лицам товарищей.

– Импровизировать, – вздохнул Полонский. – А давайте действительно кровью подманим? Что нам, крови своей жалко?

Но акула вдруг бросилась вперед – ей надоело ходить кругами! Мощный плавник напористо разрезал волну. Он быстро приближался к левому борту. Миг – и солдаты, вытянув шеи, разглядели у поверхности темно-серое торпедообразное тело, снабженное мощным хвостом. Эта тварь была не меньше двух метров в длину! Она мелькнула под водой и в следующий миг, выполнив впечатляющий вираж, уже ходила кругами слева по борту. Парни, бряцая оружием, припустили на левый борт, снова растянулись в цепь. До акулы было десять метров, она двигалась волнообразными скачками, судя по всему, решила поиграть с советскими солдатами. Рыбина снова сокращала расстояние, не знала, что такое пуля из прославленного советского автомата.

– Гаси ее, пацаны! – хрипло выплюнул сержант.

Огонь открыли все одновременно – того и ждали! Разразился оглушительный грохот! Пули ложились плотно, кучно, вспарывали воду, выбивали из нее фонтаны. Промахнуться с такого расстояния было невозможно. Пусть не все, но основная масса боеприпасов нашла цель. Пули со стальным сердечником пробивали шкуру морского чудовища. Хищница заметалась в агонии, завертелась словно юла. Вода вокруг нее окрасилась кровью. Вот она всплыла, перевернувшись на бок. Было видно, как свинец разрывает белое брюхо, рвет грудные плавники, хищно раздувающиеся ноздри, жаберные щели по бокам туловища. Переломился пополам брюшной плавник. Распахнулась жуткая пасть, унизанная острыми конусами зубов. Создалось впечатление, что сейчас акула заорет.

Дополнительного магазина никому не понадобилось. Морская тварь была мертва. Из вспоротого брюха вываливались кишки, прочие внутренности. Конвульсии еще не закончились, хвост вяло подергивался. Кровь выходила из рыбины толчками, окрашивая воду.

– Что же мы наделали? – в отчаянии вскричал Полонский. – Она же сейчас утонет!

Но рыба почему-то не тонула. Она плавала на поверхности кверху брюхом, метрах в шести от левого борта, и из нее продолжали вываливаться скрученные внутренности.

– Не тонет! – захохотал Серега. – Серьезно, пацаны, оно не тонет! Может, больная нам попалась? Дьявол, как же доставать ее будем? Чего-то мы сразу не подумали. Слышь, подруга! – Он погрозил пальцем мертвой рыбине. – Никуда не уходи, мы что-нибудь сейчас придумаем.

– Автоматы на палубу, живо! – распорядился Ахмет. – Срезать веревки с удочек, тащите еще, да прочнее, и пулей! Связать их вместе, попробуем подцепить ее за жабры гвоздем! Чего застыли, венцы творения? – разорался он. – Нечего тут делать умные лица и предлагать другие варианты! Это вам не куличики лепить в песочнице!

Солдаты позабыли, что их качает на ветру, носились как муравьи в муравейнике, проявляли бешеную активность. Федорчук рубил топором веревки, связывал их вместе морским узлом. Но дистанция между судном и мертвой хищницей увеличивалась! Уже не шесть метров, а восемь, девять… Даже мертвая, она продолжала издеваться и с минуты на минуту могла уйти под воду! Уже осела хвостовая часть, медленно опускалось все остальное.

Ахмет лихорадочно вытягивал веревку, раскрутил ее, надеясь зацепиться загнутым гвоздем за жаберную щель и подтащить добычу к борту. Неудача, промазал! Сержант подтянул веревку, швырнул еще раз. Он же не ковбой, черт возьми! Вытягивали ее все вместе, чтобы быстрее. Бесполезно! Акула отдалялась, даже тонула она зловеще и очень впечатляюще!

К черту! Ахмет принялся стаскивать с себя обмундирование, скинул ремень, сапоги, гимнастерку, вытряхнулся из штанов.

– Ты далеко? – ошеломленно промямлил Филипп.

– А ты догадайся, – злобно выплюнул Ахмет, вскарабкиваясь на борт. – Давайте сюда веревку.

Федорчук швырнул ему конец с гвоздем. Ахмет поймал его и почувствовал, как протяжно заныли мышцы, закружилась голова. Куда он действительно собрался в таком состоянии? Надо торопиться, скоро не хватит этой чертовой веревки! Он перехватил ее в левую руку и прыгнул солдатиком в бездонные пучины! Товарищи изумленно смотрели, как Ахмет вынырнул с выпученными глазами, стал хватать ртом воздух. Конец веревки с гвоздем пока находился при нем. Сержант отлично плавал, но когда это было? На что способен организм, ослабленный голодом?

Плевать! Затулин уже плыл к акуле, неловко загребая левой рукой. План сержанта был ясен без комментариев: зацепить гадину за жабры и возвращаться порожняком, а товарищи совместными усилиями подтащат ее к борту. Акула отдалилась на пятнадцать метров, но длины веревки пока хватало. Она плелась по палубе, извивалась кольцами. Серега первым ее схватил, обмотал вокруг руки, поднялся, широко расставил ноги. Подбежали остальные, тоже взялись.

А сержант Затулин едва плыл. Ему не хватало сил, срывалось дыхание, он передвигался с черепашьей скоростью. Теоретически парень мог добраться до акулы, прежде чем она утонет.

Люди наверху молились: «Ну давай же, давай!»

Пот хлестал градом, парни изнывали от нетерпения, нервно дергались. Они с готовностью попрыгали бы в воду за командиром, но какой смысл? А движения сержанта на подходе к цели становились увереннее, размашки – сильнее. Перед глазами уже стояла наваристая дымящаяся уха в котелке. До заветной рыбины оставалось несколько метров, он готов был поддеть ее крюком.

Вдруг пространство огласил истошный вопль Федорчука:

– Ахмет, назад, акулы!

И снова все пришло в движение. Задергался сержант, завертели головами его товарищи. Не может быть! Со стороны кормы в направлении мертвой рыбины двигались два аналогичных плавника! Они стремительно приближались. Явно не на прогулку вышли, знали, куда плыть! Дистанция молниеносно сокращалась. Ахмет их тоже заметил, паника забилась в глазах. Он уже не успевал выполнить свою историческую миссию!

– Мужики, держите веревку, я отпускаю! – проорал Федорчук, бросаясь к автомату, валяющемуся на палубе.

Он выбил магазин, вытряхнул из подсумка полный, передернул затвор и начал палить. Пулевая дорожка вздыбила воду перед атакующими хищницами, но те неслись как ни в чем не бывало. Федорчук орал, подпрыгивал, топал ногами, рассыпал веером очередь за очередью. Акулы как-то замешкались, сменили направление, подались в обход. Возможно, в них и попали отдельные пули, но это не повлияло на намерения хищниц.

– Пацаны, вытягивайте его, к черту эту рыбину! – Федорчук скинул на палубу отстрелянный магазин, вставил новый и снова начал палить.

Пот разъедал глаза, он практически не мог целиться, не видел, куда стреляет. Ахмет продолжал по инерции плыть, но это было явным самоубийством. Атака акул не захлебывалась. Возник еще один плавник, он приближался с другого направления, чуть правее. Похоже, все хищницы, промышлявшие в округе, почувствовали кровь своей товарки и кинулись обедать, повинуясь инстинкту. Серега и Филипп орали, чтобы сержант плюнул на все и крепче обнял веревку. Они его вытащат! Все правильно, вернуться на баржу своим ходом сержант уже не успевал.

Парни выстроились гуськом, схватились за веревку и поволокли ее в обход рубки на обширную переднюю палубу. Словно бурлаки на Волге! Надрывались жилы, немели руки, они орали в полный голос, подбадривая себя.

Сержанту было трудно разобраться в обстановке. Он гневно вопил, но успел вцепиться обеими руками в веревку. Его волокло по воде, Ахмет чуть не отрывался от нее.

Федорчук, поливающий из автомата, голосил ничуть не тише. У «бурлаков» перепутались ноги, они повалились на палубу, но веревку не выпустили!

Сержант наполовину выбрался из воды и завис под бортом. Он посылал по полной парадигме своих товарищей, местных акул и всю их родню по материнской линии.

Федорчук спохватился, бросил автомат, кинулся к натянутой веревке и принялся вытаскивать из воды сержанта. Он хрипел от боли, веревка обжигала пальцы и ладони. Подбежали Серега с Филиппом, стали активно путаться под ногами. Но как-то справились, тянули.

Ноги Затулина оторвались от воды как раз в тот момент, когда под ним прошла живая торпеда! Акула озлобилась – украли добычу из самого пищевода! В глазах Ахмета бесился ужас, он подтягивал ноги, а акула разворачивалась, снова шла в атаку. Вытянулись четыре руки, схватили сержанта за шиворот, перетащили через борт. И очень кстати – морская бестия вывалилась из воды, взметнув тучу брызг. Пылали воспаленные глазищи, разверзлась зубастая пасть! Животина шлепнулась пузом на воду, ушла под днище. Сержант с протяжным воем повалился на Серегу, оба упали с распростертыми конечностями. Ахмет оказался сверху. Он не мог пошевелиться, лежал с помутненным взором, прерывисто дышал, а под ним хрипел и дергался Серега.

– Верхи не могут, низы не хотят, – вяло прокомментировал Филипп, падая на колени.

– Не кощунствуй, мать твою… – прохрипел Серега, насилу освобождаясь от объятий командира и отталкивая его подальше.

Несколько минут все четверо валялись на корме в живописных позах. Приключение выжало из парней последние соки. Надежда обрести пропитание распалась в прах. Это было не просто, а фантастически обидно! Приятный ветерок освежал лица. Кому бы рассказать, как он им осточертел?!

– Вот это да! – прокашлял Филипп, первым принимая подобие вертикального положения. – Славная соковыжималка.

– Мы почти как цирковые артисты, – промямлил Федорчук.

У него от напряжения лопались сосуды, оба глаза налились кровью.

– Знаете, мужики, последний раз я так волновался два года назад, когда с соседями затеяли у дома сабантуй с шашлыками, а мой тезка из квартиры напротив, подпив, решил пожонглировать тремя бутылками водки. Полными. На бетонной площадке. Представляете? Мы от волнения чуть не померли, испсиховались все. И ведь не отобрать, тогда точно разобьются!

– И чем дело закончилось? – прошептал Серега. – На сухую шашлыки ели?

– Да нет, все благополучно. Мой тезка цирковое училище в Ворошиловграде окончил. Правда, больше в тот день мы ему не наливали, чтобы знал.

Поднимались долго, со скрипом, но как-то встали, прижались к борту. Разрыв между баржей и мертвой акулой вырос до пятидесяти метров. Остатки морской громадины ушли под воду, но на этом участке отмечалась подозрительная активность. Бурлила вода, на поверхность выскакивали ошметки мертвой рыбы, сновали взад-вперед акульи плавники, временами возникали хребты, блестящие на солнце, и сразу уходили на глубину. Подоспевшие акулы внакладе не остались. Они жрали представительницу собственного вида, рвали ее на куски.

– Голодуха у них тут. – Федорчук меланхолично вздохнул. – Не нам одним жрать нечего.

– Ладно, пацаны, не расстраивайтесь, – сказал осипшим голосом Филипп. – Не поели, так хоть разогрелись. Боеприпасы извели не все, глядишь, еще подстрелим какую-нибудь тварь. – Парень покосился на сержанта, которого мутило, он готов был упасть. – Оттащим командира в кубрик, – предложил Филипп. – Держу пари, ему потребуется квалифицированная медицинская помощь.

Акулы шли за баржей весь день, но близко не подплывали, резвились в отдалении. Веревка с крюком лежала наготове, ее усилили, вместо гвоздя привязали изогнутый стальной кронштейн. Обустроили наблюдательные и стрелковые позиции. Дело оставалось за малым. Но акулы не приближались, хотя периодически мелькали их острые плавники. Люди дежурили по очереди до наступления темноты, а потом собрались в кубрике, выпили по половине кружки и стали по привычке разводить огонь, чтобы собрать конденсат из морской воды.

– Еще немного, и будем снижать питейную норму, – обрадовал товарищей Ахмет, который уже пришел в себя после увлекательной охоты. – И печку без нужды теперь не гонять! Во-первых, с дровами проблемы, во-вторых, со спичками.

К утру 11 февраля выяснилось, что акулы отстали от баржи. Солдаты напряженно всматривались в даль гноящимися глазами, но видели лишь серые буруны, меняющие цвет на синий под воздействием прямых солнечных лучей. Уже два дня в их желудках не было ни крошки пищи. Снова таяли надежды. Серега, впрочем, не сдавался, заявил, что попытается сконструировать еще одну снасть и будет рыбачить до тех пор, пока в нем теплится жизнь. С гвоздями и веревками на судне был полный порядок.

Солдаты сидели в кубрике, куда с улицы проникал дневной свет. Федорчук потреблял книжную продукцию – слюнявил обрывки бумаги во рту, скатывал их языком в шарики, отгрызал кусочки и проглатывал. Пользы от такого «продукта» не было – он только желудок засорял. Полонский неприязненно разглядывал свои руки, покрывающиеся цыпками, и глухо ворчал, что только цинги им не хватало. Почему бы нет? Голод, в воздухе сплошная соль, никаких витаминов. В сержанте после приключения с акулой что-то надломилось. Он сделался молчаливым, не реагировал на раздражители, созерцал пространство, в котором не было ничего, кроме голой стены.

Торжествующий вопль с палубы был как гром среди ясного неба! Все вскинули головы, даже Ахмет вернулся к жизни. Федорчук подавился бумажным мякишем. Снова вопль, в котором было что-то победное, долгожданное, прямо даже сатанинское!

– Снова Серега чудит? – Филипп часто заморгал.

– Этот может… – прошамкал Федорчук.

Создавалось такое впечатление, что у парня выпали все зубы.

– Да нет, здесь что-то другое. – Голос сержанта напряженно звенел и вдруг сломался. – А ну-ка пошли.

Зрелище в лучах ослепительного солнца поражало своей абсурдностью и нереальностью. На ржавом настиле валялась, хлопая хвостом, упитанная рыба экзотической конфигурации, длиной не менее полуметра, похожая на толстую сосиску с закругленной мордой, напоминающей тюленью! Глаза широко расставлены, длинные грудные плавники – практически ласты. Чешуя была усыпана мелкими светлыми пятнышками. Рыбье тело со стороны спинного плавника и задней части брюха покрывали колючки, на вид не жесткие. Солдаты впали в оцепенение, не верили своим глазам. А рыба вдруг взыграла, затряслась, забилась по палубе.

– Что, не верится? – хохотал Серега, подбрасывая импровизированную удочку.

Откуда только силы находил?

– Что, пацаны, правда глаза колет? Учитесь, как надо рыбачить! Терпение и труд все перетрут. Так-то, лоботрясы!

– Мать моя женщина! – потрясенно лепетал Федорчук. – Ей-богу, не верю. Если это настоящая рыба, то я испанский летчик.

Сержант Затулин испустил гортанный рык, засмеялся.

– Серега, твою деревню, напишу представление к правительственной награде.

А Федорчук уже схватил рыбу, оказавшуюся довольно скользкой, и начал исполнять с ней задушевный медленный танец. Пришлось подхватить парня, ноги которого сразу подкосились. Он уже тянулся к ней зубами, чтобы откусить кусочек, но Затулин со смехом отобрал у Федорчука обитательницу морских глубин.

– Отставить, рядовой, нужно приготовить! Терпели столько дней – подождете еще часок. Мы же цивилизованные люди, разве не так?

Всей толпой они поволокли добычу в кубрик, возбужденные, воспрянувшие, вернувшиеся к жизни. Серега глупо смеялся, уже шуршал газеткой, расстилая ее перед печкой. Ахмет вооружился сразу двумя ножами.

– Филипп, тащи морскую воду, будет у нас уха.

Вот тут товарищи и обратили внимание на то, что рядовой Полонский не разделял их дружного веселья. Он был какой-то непривычно тихий, не лез, как обычно, с шутливыми комментариями. Парень был до одури серьезен и подавлен. Филипп опустил глаза, его губы задрожали.

– Пацаны, все не так, как кажется. Мне чертовски жаль, но эту рыбу есть нельзя.

Серега засмеялся.

– Ты что, спятил? Шутишь, Филипп?

Но Полонский мрачнел на глазах. Вот тут веселье и оборвалось. Товарищи пытливо уставились на Филиппа. Им становилось неуютно, в душах заворочалось плохое предчувствие.

– Поясни, – потребовал Ахмет.

– Пацаны… – Филипп помялся. – Извините, но я эрудированнее вас, пусть это слово вам и не нравится. В общем, я много читал, имею отличную память, дома три шкафа литературы, в том числе специальной, куча журналов, в том числе по рыболовству. Эта тварь называется бурый скалозуб, или рыба-собака. Она обитает в северо-западной части Тихого океана и относится к так называемому роду фугу. Зуб даю, это точно скалозуб. Видите по бокам, позади грудных плавников, по одному большому черному пятну, окаймленному белым кольцом?

Рыба еще не издохла, ударила хвостом по газете, как бы подтверждая озвученную информацию.

– Ну и что? – мрачно спросил Ахмет.

– Рыба фугу очень ядовитая, хотя и считается традиционным блюдом в Японии. Ее готовят специально обученные повара, имеющие разрешение. Подают ее только в специальных ресторанах. И то известны случаи, когда люди гибли даже после тщательной обработки такого деликатеса. Для японцев это что-то вроде русской рулетки, понимаете? Рыба, поедание которой щекочет нервы. Благоразумный человек не станет ее есть даже в порядочном заведении.

– Так давайте пощекочем нервы, – неуверенно сказал Серега.

– Дело не в риске, – сказал Филипп. – Как бы мы ни стали ее готовить, шанс умереть один и тот же – сто процентов. В мясе рыбы содержится смертельная доза тетродотоксина. Прошу прощения за умное слово. Даже если мы съедим по кусочку, у нас мгновенно парализует мышцы, остановится дыхание. Противоядия от этой штуки не существует. Мы скончаемся в корчах, а перед этим еще помучаемся.

– Черт, ты уверен, Филипп? – убитым голосом спросил Затулин. – Несварением желудка не ограничится? Может, проварить ее получше или изжарить до угольков?

– Дело не в этом, Ахмет. Есть множество других способов покончить с собой. Лучше застрелиться. Тогда по крайней мере мучиться не будем. – Парень усмехнулся. – В некоторых азиатских странах даже сейчас существует запрет на поедание рыбы фугу и даже на ее ловлю. А японский повар, приготовивший блюдо, от которого помер человек, по их обычаям должен сам его съесть, то есть совершить ритуальное самоубийство. Готовить эту рыбу в кустарных условиях – это просто добровольная казнь.

Бойцы подавленно молчали, неприязненно таращились на шибко грамотного товарища.

– Черт тебя подери, Полонский, – разочарованно прошептал Серега. – И откуда ты выискался такой умный? Не знали бы ни о чем, так хоть наелись бы напоследок.

– Это вряд ли, – покачал головой Филипп. – Отравление очень быстрое, не уверен, что дело дойдет до второго кусочка.

– И чего же делать с этой штукой? – Федорчук уставился на скалозуба с таким видом, словно перед ним лежал мертвый младенец.

– За борт ее, куда еще? Подальше от соблазна. Смотреть на нее – только нервы мотать.

– Да уж, Полонский, устроил ты нам праздник, век тебя не забудем, – прошептал мертвеющими губами сержант и отвернулся.

В гробовом молчании рядовой Полонский взял рыбу вместе с газетой и, пошатываясь, поволок на свежий воздух. Никто не верил до конца, что он ее действительно выбросит. Может, шутит так жестоко? Люди следовали за Полонским, исполняясь несбыточной надежды. Солдат добрел до кормы, выбросил рыбу и постоял минутку, наблюдая за морем – не слетится ли на мертвую плоть что-нибудь съедобное. Потом он медленно повернулся. В глазах Филиппа что-то заблестело. Товарищи сбились в кучку и глядели на него как на самого главного врага народа.

– Ну и что еще? – истерично выкрикнул Филипп. – Это я ее отравил, по-вашему?

Утром 12 февраля никому не хотелось подниматься. Желудки прилипали к позвоночнику, в головах царила пустота. Сил не осталось вовсе. Первым встал Федорчук и побрел в машинное отделение, где долго гремел какими-то железками, а потом вернулся с неплохой, в принципе, новостью. Ему удалось скачать из двигателя еще полведра воды. Правда, с повышенным содержанием солярки. И это все, больше там не осталось никакой жидкости.

– Ничего, – прошептал Ахмет. – Отлично, Вовка. Если до сих пор не отравились, то уже не отравимся. Наши желудки и рыбу «фигу» стерпели бы, зря мы позволили этому кровопийце ее выбросить.

– Сейчас бы уже витали в заоблачных сферах, – вялым эхом отозвался Полонский и тоже куда-то побрел.

Впрочем, вернулся он быстро с тюбиком пасты и ополовиненным зубным порошком, на упаковке которого был изображен жизнерадостно улыбающийся малыш. Как-то приторможенно парень расстелил на столе газету со статьей о приоритетных направлениях деятельности партии на сельскохозяйственном фронте, выдавил на нее четырьмя горками все, что было в тюбике. Зубной порошок рассыпать не стал, просто раскрыл его и положил четыре ложки.

– Кушать подано, прошу к столу, товарищи солдаты, – безжизненно пробормотал он. – Второй раз не приглашаю. Кто не успел, тот не съел.

Зубная паста имела отвратительный вкус. Организм слюну почти не вырабатывал, вязкая масса прилипала к небу, и приходилось отлеплять ее языком. Порошок пошел немного лучше, благодаря консистенции, а не вкусу.

– А зубы чем будем чистить? – мрачно спросил Серега.

– Чем хочешь, – фыркнул Филипп. – Если помрем, их вообще не надо чистить.

После странного завтрака Ахмет доковылял до бака с чистой питьевой водой и оценил на глаз содержимое. Литра четыре, дней на шесть умеренного потребления. Потом он заглянул в ведро с мазутной жижей. Примерно пара литров, нормально. Плюс «свежие» полведра, доставленные Вовкой. Жить можно. При условии, что без еды человек протянет месяц, а без воды – и трех дней не продержится. Плюс конденсат, создающий хоть какую-то иллюзию утоления жажды.

– И почему мы лед и снег так плохо собирали? – задался резонным вопросом Серега. – Ну, тогда, в первые дни. Сколотили бы ящик, обтянули брезентом – на год бы воды набрали.

– Мешало непонимание того, что эта волынка затянется до бесконечности, – неохотно отозвался Филипп. – Ты сам в это верил? Лично мне бы и в голову не пришло. Либо погибнем в шторм, либо спасемся – третьего варианта не возникало.

– Да нет, мысль как раз была, – признался Ахмет. – Посидела, как говорится, и ушла. Суеты в те дни было много: холод, шторм, плавучесть судна нужно было поддерживать. А потом вдруг резко стало тепло, и все растаяло. С имеющейся водой мы пару недель еще продержимся, умереть не должны, а вот что касается продуктов питания… – Ахмет тоскливо замолчал, поднялся и побрел к хозяйственному шкафчику, где оставался запас парафиновых свеч и пара коробков спичек.

Он вернулся с большим куском хозяйственного мыла, водрузил его посреди стола и сел. Взоры присутствующих уперлись в примитивное моющее средство.

– Ты приказываешь? – поинтересовался Филипп, кадык которого скакал пулеметными очередями.

– Я даже не рекомендую, – слабым эхом отозвался сержант, щелкнул перочинным ножом и отрезал небольшой кусочек. – Насколько знаю, мыло, в сущности, не ядовито, но никакой питательной ценности не представляет.

– Животные и растительные жиры, жирные кислоты и большое количество щелочей, – вздохнул Полонский. – Имеется расхожее заблуждение, что хозяйственное мыло готовят из собак, но на самом деле его получают посредством охлаждения мыльного клея.

Внимательно прослушав короткую лекцию, Ахмет сделал постную мину и пробормотал:

– Ну, ради мира на земле.

Он отправил кусочек в рот, долго и тщательно жевал, а когда проглотил, насилу сохранил невозмутимость и даже небрежно усмехнулся. Пена из горла вроде не шла, и биться в падучей сержант не собирался. Мысленно помолившись, солдаты приступили к трапезе.

После завтрака установилась тягостная «минута молчания», исполненная вселенской скорби.

Федорчук опустил глаза, посмотрел на свой разлезшийся носок сапога, меланхолично пробормотал:

– Сапог есть просит.

– Я бы тоже чего-нибудь поел, – в тон отозвался Полонский.

– Ладно. – Ахмет вздохнул и как-то подобрался.

Судя по напрягшемуся кадыку, он принял выстраданное решение.

– Все мы уже об этом думали, но застенчиво помалкивали. Наступил тот самый крайний случай. Снимайте ремешки со своих часов.

Солдаты молча повиновались, снимали часы, вытягивали тонкие кожаные ремешки. Ахмет проделал то же самое. Часы у солдат, отслуживших полтора года, не отличались изяществом и добротностью, но ремешки были качественные, из натуральной кожи. Все снятое улеглось в кучку посреди стола.

– Все сняли? – насупился Ахмет. – Теперь ремни снимайте.

Сняли лишь Серега и сам сержант. Остальные уже давно отказались от формы по уставу, их ремни валялись в углу. Сержант не поленился, прогулялся за ними. Кучка на столе сделалась выше. Он повертел головой, вооружился ножом и полез в нишу, где лежала сломанная рация. Аккуратно срезал с нее ремень, удовлетворенно похмыкал, обнаружив, что он тоже изготовлен из натуральной кожи, добавил в кучу.

– Снимайте сапоги.

Никто не возражал. Сходить с ума, так по-крупному. Люди стаскивали с себя обувку, разматывали задубевшие портянки. Их не стирали, наверное, неделю. Четыре пары сапог выстроились в одну линию. Ахмет отправился бродить по судну и вскоре начал выбрасывать из помещений команды старую обувь: резиновые сапоги, галоши, кеды, три пары рваных кирзачей.

– Кеды и резину – на ноги, – распорядился Ахмет. – Остальное – в кучу.

Через пару минут он удовлетворенно обозрел семь пар сапог, построенных в ряд, кучку изделий из натуральной кожи на столе.

– Прошу любить и жаловать, товарищи солдаты. Это наша еда.

– Неужели? – вздохнул Филипп. – Что-то не похоже.

– Это деликатес, – кивнул Ахмет на стол. – Выделанная свиная кожа. Практически мясо. Или сало, если угодно. С сапогами хуже. – Он скептически поглядел на стройный ряд армейской обуви. – Всего лишь кожзаменитель.

– Банальная кирза, – пояснил Полонский. – Впервые изготовлена в России неким Михаилом Поморцевым в начале текущего века. Сапоги давно уже не делают из настоящей кожи. В лучшем случае это многослойная ткань, пропитанная эмульсией из канифоли, парафина и яичного желтка.

– Будем считать, что это кожа, – поморщился Ахмет. – И не надо умничать, не поможет. Их нужно просто дольше готовить. Скучно выглядите, товарищи бледные спирохеты. – Он критично обозрел своих подчиненных. – Предпочитаете умереть, чем есть вонючие сапоги? Это ущемляет ваше достоинство? А здесь еды, между прочим, немало. – Сержант широким жестом обвел «продуктовый склад». – Недели на две, это как минимум. Сытости не обещаю, но силы поддержим. – Ахмет откашлялся, подкорректировал тональность речи. – Приказываю сломать ненужную перегородку между каютами, все деревянные элементы порубить на дрова. К спичкам относимся крайне бережно. Растопить печку с одной спички и сегодня ее уже не тушить. Натаскать в таз морской воды, дать сапогам откиснуть и тщательно их вымыть. Разрезать на куски, отделить подошвы и выварить гуталин. Предупреждаю, процедура долгая. Лучше не халтурить, самим же придется есть.

– Ахмет, мы же загнемся, если это сделаем, – пролепетал Филипп, и остальные молчаливо с ним согласились.

Физический труд становился проблемой.

– Хорошо, объявляется второй завтрак, – пошел на уступку Ахмет. – Смотрите внимательно, как это делается. И успокойтесь, сырую кожу есть не заставлю. Второй завтрак будет горячим.

Пока закипала морская вода на печке, он отрезал половинку от собственного поясного ремня, покрошил ее на полосы сантиметра по два шириной, после чего бросил в кипящую воду. Наблюдательный человек мог бы заметить, что сержант насилу сдерживал позывы к рвоте. До последнего дня он оттягивал удовольствие отправить в пищу ремни и сапоги, надеялся на рыбалку и на химерическое судно. Терпеть дальше было невозможно. Люди находились на грани голодного обморока, после него могли начаться необратимые процессы. Он выкладывал сварившееся блюдо в алюминиевые миски. Каждому досталось по пять кусочков – весьма увесистая порция. Внешне ремень оставался самим собой, только заметно разбух. Жевалась кожа с трудом, имела пронзительный привкус, сравнить который было не с чем, да никто и не собирался это делать. Народ безмолвствовал, монотонно двигал челюстями. Было неловко, даже стыдно. Бойцы натужно проглатывали кожу, размельченную зубами, тянулись к следующему кусочку. Никто не жаловался, хотя восторженных отзывов тоже не поступало.

– Жалобная книга есть? – поинтересовался Филипп, первым умявший свою порцию. – Хочу оставить уничижительный отзыв. Хотя в целом нормально. Не трюфели, конечно, и не картошка с селедочкой… А чай?

– Будет вам чай, – проворчал сержант. – Холодный, с соляркой, с сушками. Вообще-то господ и прислуги здесь нет, каждый обслуживает себя сам. Вы знаете, сколько можно налить.

Впервые за несколько дней у бойцов в желудках что-то появилось. Чувство было непривычное, изжога обосновалась за грудиной. Весь день они заготавливали дрова, круша «ненужные» перегородки движимого социалистического имущества. Пилили ножовкой жесткие ломающиеся сапоги, резали их на мелкие, примерно равные фрагменты. Две пары по распоряжению Затулина оставили в целости, в качестве неприкосновенного запаса. После того как сапоги были отделены от подошв и разделены на мелкие части, кучка «съедобного» сделалась какой-то скудной. Но все равно это было лучше, чем ничего. Получившийся продукт долго вываривали, чтобы избавиться от въевшегося в кирзу обувного крема, делили на порции, заворачивали в газеты. Впервые за много дней солдаты перешли на двухразовое питание.

В восемь вечера, когда от усталости уже мутило, сержант объявил подготовку к ужину. Варить кирзу вторично было бессмысленно, она в любом случае осталась бы жесткой. Солдаты сгрудились у печки, недоверчиво взирали на его священнодействия. Никто не замечал, как по лбу струится пот, а гимнастерки прилипают к спинам. Железным прутом Ахмет разравнивал тлеющие угли в печке, потом раскладывал на них кусочки кирзы. Он сосредоточенно смотрел, как они чернеют, сворачиваются, превращаются во что-то похожее на древесный уголь. Он успевал их выбрасывать, пока они не превратились в откровенные угольки, укладывал новые. Кирза хрустела, рассыпалась на зубах, имела отвратительный горький вкус и кое-как глоталась. Ахмет отлучился в машинное отделение, вернулся с банкой вязкой субстанции коричневого цвета.

– Солидол, – объяснил он тем, кто плохо понимал. – Для смазки механизмов в условиях повышенной влажности. Используется также в садоводстве и в лечебных целях. Предлагаю обмазать кирзу, чтобы легче глоталась.

Глоталось действительно легче, но вкуснее от этого кирза не становилась. Люди плевались, отхаркивались.

– Не нравится еда? – усмехался Ахмет. – В таком случае, товарищи военнослужащие, советую умерить свои запросы.

Под утро у Полонского скрутило живот. Он стонал словно роженица в палате. Товарищи всполошились, зажгли свечи. На Филиппа было жалко смотреть. Парень почернел, козлиная бородка торчала клином, глаза вылезали из орбит. Он держался за живот, словно не выпускал оттуда демона, рвущегося на волю.

– Филипп, ты что? – Ахмет посветил ему в лицо.

– Болею, – натужно прошептал Полонский. – Хреново мне.

– Молод ты еще болеть, – укорил его сержант.

– Ничего и не молод. – Солдат облизал губы. – Я в этом корыте лет на сорок постарел. Возраст на желудок давит, Ахмет. Старость не за горами.

– Эй, вы там!.. – Затулин покосился в темноту. – Принесите ему на старости стакан воды. Вернее, полстакана. И таблетку от желудка.

– Точно! – Полонский затрясся в истеричном хохоте. – Тащите таблетку от желудка. Пусть он развалится к чертовой матери. От него и так уже ничего не осталось.

– Аспирин пойдет? – деловито осведомился Серега, роясь в аптечке.

– Пойдет, – прошептал Полонский. – Мне уже любая хрень годится.

– Ничего, боец, – успокаивал его Федорчук. – Время вылечит, все в порядке будет.

– Конечно, вылечит, Вовка. – От нестерпимой боли у Полонского разыгралось чувство юмора. – Мертвым, знаешь ли, хворь вообще по барабану.

Его накормили таблетками, дали попить воды. Он успокоился, откинул голову. Рези в желудке стали терпимыми.

– Спасибо, друзья, – едва прошептал парень. – Вам воздастся за вашу доброту. Нет, действительно, завтра или послезавтра, но точно воздастся.

Наутро ничего не воздалось. Солдаты вырастали сумрачными призраками из надоевших «могил», умывались соленой водой, вяло обсуждали последствия вчерашнего ужина. Ахмет объявил, что сегодня бойцы тоже вправе рассчитывать на завтрак, и принялся растапливать печку. Федорчук и Серега оживились, уселись за стол, стали ждать. Серега перелистывал солдатскую книжку, удостоверение личности, которое обязан иметь каждый военнослужащий. Федорчук достал свою, извлек из нее замызганные фотографии и стал совать их Сереге. Мол, глянь, это я, а вот родители.

– Снова сапоги на завтрак, – патетично простонал Полонский, отклеиваясь от подушки.

Он поднялся самым последним, блуждал по кубрику, спотыкаясь о баки и тазики, бормотал, что после вчерашнего заболел агрессивной формой лунатизма и к нему лучше не подходить. Убивать товарищей вроде не за что, но так хочется!

– Ожил. – Ахмет ухмыльнулся, водружая котелок на печку. – Теперь жить будет. Хотя какая это, к лешему, жизнь.

– А это я с женой в нашем саду. – Федорчук совал Сереге фотографию. – Но на меня не смотри, фото плохо получилось.

– Это ты плохо получился, – ядовито проурчал Филипп, подглядывая Вовке через плечо. – Ого, да на фото, я так понимаю, еще и твои нерожденные дети?

– Какие дети? – забеспокоился Федорчук. – Нет здесь никаких детей. У меня вообще нет детей…

– А у жены в животе что?

– Живот…

Хрюкнул Затулин, едва не опрокинув котелок. Федорчук обиделся.

Полонский не стал извиняться, рухнул на свободную табуретку, плаксиво вздохнул и заявил:

– Ладно, товарищи солдаты, будь что будет. Сапоги так сапоги. Тащите ваши изысканные деликатесы. Помирать так с музыкой.

– Умываться не пойдешь? – покосился на него Серега.

– Когда-то я умывался, – вздохнул Филипп. – Потом мне это надоело. А знаете… – Он на минутку задумался. – В принципе, если не считать моего взбунтовавшегося желудка, самочувствие нормальное. Такое ощущение, будто вчера мы действительно что-то съели.

В этот день узники дрейфующей баржи доели остаток командирского ремня и уничтожили половину первого сапога. Желудки временами возмущались, но в итоге махнули рукой на своих обладателей. А ночью парни проснулись от жуткого грохота! Разверзлись хляби небесные прямо над баржей, свирепствовал гром, сильный дождь стучал по палубе.

– Подъем, золотая рота! – приказал Затулин. – Хватайте тазики, миски, живо наверх. Собираем дождевую воду!

Возбужденные солдаты бросились кто куда. Было много шума, лишних движений, восторженных отзывов о погоде, сделавшей ребятам такой роскошный подарок. Шторм разгуляться не успел. Просто подошла одна-единственная туча и устроила локальное светопреставление. Сверкали молнии, дождь стоял косой стеной.

– Я же говорил, что воздастся! – Филипп радостно рассмеялся. – Вот и воздалось, так вас растак!

Солдаты падали на палубу, подставляли лица тугим струям, стонали от наслаждения, жадно глотали сладковатую дождевую воду.

– А ну, не лежать мне тут! – разорялся Затулин. – Воду собирайте, ленивцы! Подъем, за работу!

Парни бросились расставлять посуду на палубе. Серега заковылял к рубке, с которой вода стекала сплошной струей, поскользнулся и загремел. Ведро, словно знамя, выпавшее из рук убитого героя, перехватил Федорчук, подставил под струю. Дождь закончился так же внезапно, как и начался. Светопреставление оборвалось. Ветер прогнал излившуюся тучу, и на иссиня-черном небе зажглись звезды. Солдаты стонали от разочарования. Они успели напиться до отвала, но воды набрали немного. Бойцы ползали по палубе, волоча вздувшиеся животы, слизывали влагу с ржавого настила, потом сливали воду в ведра, подсчитывали прибыль. Набралось полтора ведра – лучше, чем ничего, но вышло бы больше, успей они среагировать раньше.

– Ничего, мужики, ничего, – оптимистично бурчал сержант. – Живы будем, не помрем. Не последний дождь – еще соберем.

Но, к великому огорчению, этот дождь оказался последним. В районе, куда их сносило, стоял сухой безветренный сезон. Проснувшись утром, они обнаружили, что палуба раскалилась докрасна, а на небе – ни облачка. На море царствовал мертвый штиль. Температура поднималась неуклонно. По-видимому, баржа входила в тропические широты. Находиться на солнце было невозможно, снова просыпалась жажда. В кубрике тоже не было спасения. Дважды в сутки приходилось затапливать печь, и во внутренних помещениях царила убийственная влажная парная. Недостатка в растопке не было. Полонский, то ли в шутку, то ли всерьез, предложил разобрать рубку, внутренняя обшивка которой почти полностью состояла из дерева. Норму потребления воды немного подняли, но через несколько дней ее опять пришлось понизить. Заканчивался запас, собранный в грозу.

По ночам ребята перемещались на палубу, спали под звездами. Здесь было не жарко и удобнее. Днем они забирались в трюм, где устроили себе еще одно лежбище, благо недостатка в матрасах и покрывалах не было. Только ради приготовления пищи бойцы тащились в кубрик.

Излишне говорить, что за все эти дни на горизонте не возникло ни одного суденышка. Полонский недоумевал: где все? Из зоны стрельб баржа давно ушла, да и срок, отпущенный советским правительством, уже истекал. Не может такого быть, чтобы суда не бороздили просторы Тихого океана. Течение Куросио, возможно, и не подарок, но разве могут от него отклоняться судоходные пути, если оно пересекает половину океана? Куда несет баржу? В Мексику? В Чили? До Америки еще хлебать и хлебать. Ребята несколько раз успеют умереть от голода и жажды.

Но факт оставался фактом – баржа в океане под раскаленным солнцем была одна. 16 февраля Филипп Полонский сделал на стене тридцатую зарубку и заявил, что по этому поводу надо выпить. Но наступило время безжалостной экономии воды. Голод слегка притупился. Дневную норму на всю компанию составляла половинка ремня и полсапога. К 20 февраля все поясные ремни были съедены, в ход пошли ремешки от часов и от рации. Жизнь так называемая пища поддерживала, но сил не добавляла. Они таяли с каждым днем. Ко дню Советской армии и Военно-морского флота в арсенале пленников баржи остались четыре пары кирзовых сапог и литров шесть воды, не считая литра зловонной мазутной жижи. Возвращалась прежняя драконовская норма – полкружки воды на брата. Прием пищи опять производился раз в день.

Рыба не ловилась, хотя Серега продолжал периодически забрасывать удочку. Несколько раз солдаты наблюдали за кормой плавники акул, но близко эти твари не подходили и преследованием не увлекались. Филипп и Федорчук соорудили из брезента навес перед рубкой, вбили в настил шесты, и теперь основную часть времени парни проводили на свежем воздухе, валяясь без движений на матрасах. В два часа дня по команде поднимались, брели в кубрик готовить очередной сапог. Животы давно ввалились, лица осунулись, истончалась кожа, обтянувшая скулы. Топорщилась растительность на лице. Движения становились замедленными, не поспевали за командами мозга.

23 февраля был обычный день. Солнце встало рано, озарило спящую четверку. Заворочался Ахмет, пополз подальше – в тень. Пробираясь мимо Сереги, он обратил внимание, что глаза у того открыты, с каким-то суеверным страхом взирают на товарища, а сам он не шевелится.

– Ты чего? – насторожился Затулин.

– Ахмет, я пошевелиться не могу, – испуганно прохрипел Серега. – Проснулся, а двинуться неспособен. Губы едва работают, голова не вращается. Страшно, на грудь что-то давит, дышать трудно.

По зову Ахмета проснулись остальные, подползли. Глаза у Сереги беспомощно вращались, кадык ходил ходуном. Он реально не мог пошевелиться, сколько ни тужился.

– Что ты чувствуешь, Серега? – хрипло спросил Филипп, растирая заспанные глаза.

– Тяжело, парни. Словно кто-то чужой здесь. Туша какая-то на меня уселась, грудь давит сильно.

– Давайте его поднимем, – предложил Федорчук. – Может, все само пройдет?

– Не надо, – испугался Серега. – Не трогайте, страшно. Ей-богу, мужики, никогда так не боялся. В ушах какие-то голоса, гудит все, сердце колотится.

– Все понятно, – шумно выдохнул Полонский. – Домовой поселился на нашей барже и взгромоздился Сереге на грудь, чтобы предупредить о надвигающемся худе.

– Да идите вы лесом! – Серега застонал, весь напрягся, побелел, но по-прежнему не мог пошевелить даже пальцем.

– О каком еще худе? – сглотнул Федорчук. – Куда уж хуже, чем сейчас?

– Действительно, Филипп, – нахмурился сержант. – Давай другую версию. Приличные есть?

– С позиции материализма, что ли? – догадался Филипп. – Да ради бога. Сонный паралич. То же самое, что лунатизм, только ровно наоборот. Может наступить после того, как заснешь, сразу, как только проснешься. Или во сне. Мышцы парализует, вот Серега и не может двигаться. Сонный ступор, проще говоря. Обычное явление, хотя и редкое. Случается при нарушениях режима сна. Ничего удивительного при нашем образе жизни. Да все в порядке, мужики, ничего с ним не стрясется. На спине не нужно спать. Лучше на боку.

– А что же делать с ним? – недоуменно спросил Федорчук.

– Само пройдет.

– Когда пройдет? – простонал Серега.

Филипп нагнулся над ним, потрогал взопревший лоб.

– Глазами подвигай.

Серега подвигал. Не помогло.

– Теперь открой рот и то же самое проделай языком.

– Издеваешься?

– Делай, говорю.

Серега разлепил обветренные губы и вяло пошевелил языком. Глаза у него при этом наливались злостью.

– Пошевели большим пальцем правой руки.

– Не могу. – Сереге казалось, что у него затрещали ребра. – Я не понимаю, где у меня правая рука и где на ней растет большой палец.

– Расслабься, не нервничай, подумай о чем-нибудь. Мозговая деятельность может вывести из паралича.

– С какого перепуга я должен думать? – разозлился Серега. – О чем я должен думать?

– А я, блин, знаю, о чем ты там обычно думаешь? – Полонский тоже начал заводиться. – Думай о победе коммунизма во всем мире или баранов посчитай, разницы никакой. Ты вообще какой-то странный больной, Серега. Обычно при сонном параличе люди молчат как немые, а ты трещишь, словно базарная торговка.

Серега надулся, побагровел… и вдруг с истошным воплем вскочил на ноги! Товарищи отшатнулись. У Сереги от возмущения раздувались ноздри, он яростно махал руками. Набранная энергия оказалась излишней, ноги подкосились. Он свалился на колени, снова поднялся, шагнул влево, попятился, бросился вперед, остановился и стал растерянно себя ощупывать.

– Ну, елы-палы! – потрясенно выдохнул Федорчук. – Исцелился, болезный ты наш.

– Впечатляет, – согласился сержант.

– Вот оно, благотворное влияние умственной активности, – захихикал Полонский. – Кто тут будет еще доказывать, что советский человек может обойтись и без мозгов? О чем подумал, Серега? Неужели о триумфальной победе коммунизма?

– Нет, – проворчал Серега, обрастая пунцовыми пятнами, что вкупе с бледной кожей смотрелось очень живописно. – Подумал, как лопатой тебя по репе отоварю.

– Может, это?.. – Федорчук заразительно зевнул. – Поспим еще, что ли? С Серегой обошлось, в наряд не заступаем. Чего нам делать? Уж лучше спать, чем шататься без дела и думать, чего бы съесть.

– Логично, – согласился Полонский. – Пусть солдаты немного поспят. Да и служба, опять же, идет, пока мы спим.

– Ну уж хрен там, – буркнул Серега, вытрясая из ушей последний колокольный звон. – Я больше спать не буду.

Солнце уже привстало над горизонтом, а солдат опять сморило. Слишком много они растратили энергии, переживая за Серегу. Впрочем, ефрейтор успокоился и отключился первым, предусмотрительно перевернувшись на правый бок.

– Двадцать третье февраля сегодня, – погружаясь в дремоту, пробубнил Федорчук. – День Советской Армии, солидный праздник.

– Нормальные люди подарки получают, – буркнул Затулин.

– Серега уже получил, – заметил Полонский.

Товарищи сдавленно хихикали. Серега словно почувствовал, что опять его имя начали поминать, возмущенно всхрапнул во сне, задергался. Снова волнами накатывался сон. Расклеились мозги, тела застыли в разобранных позах.

Ахмету снился странный сон. Люди в масках подступали с ножами, хихикали, голосили. Он хотел воспользоваться автоматом, чтобы отбиться от незваных гостей. Но кто-то орал на заднем фоне, что устав караульной службы запрещает стрельбу без предупреждения! Нужно крикнуть: «Стой, кто идет?» Потом: «Стрелять буду!» Первый выстрел – в воздух, а уж потом на поражение. А он и рад бы предупредить голосистую публику, да рот оказался зашит суровыми нитками. Ахмет только мычал. Еще и этот бак под ногами путался с остатками питьевой воды.

Голоса делались громче, толпа подступала, что-то лязгало. Затулин пятился, пытался передернуть затвор, но онемела правая рука.