Чемпионат

— Если ты понял, что она — это та САМАЯ, пусть ты ничего не смыслишь ещё в женщинах, пусть это первая любовь (у меня, например, она стала и последняя), всё пусть… если ты нутром чуешь, что это ОНА, то в лепёшку расшибись, все варианты испробуй, но добейся её (а шансы есть всегда)! Но! Но… но забывать про то, что ты мужеского роду тоже не следует. Переживания держи внутри, нытья не допускай, уныние гони прочь, назойливым становиться не смей, дел своих не забывай. Не смотри вопросительно — непросто это, но всё можно, когда цель и желание есть. Если чего-то хочешь, ты к этому стремишься всеми силами! А ищешь отговорки — значит, не больно оно тебе и надо.

Юра задумчиво остекленел взором, уставившись в глубокие просторы.

— Так что, друг мой, не тяни. Тут нам хорошо, тут мы отсидимся, но история меняется на глазах, и творится она не здесь. И любовь свою надо завоёвывать, а не высиживать, — резюмировал отец.

* * *

Она была, как всегда, невесома в своей красоте, а морщинки вокруг глаз лишь говорили о том, что она реальна. Улыбка не могла заштриховать долгую печаль во взгляде.

— Привет.

— Привет.

— Я по делу.

— Я так и понял.

Грустная улыбка Леры сменилась виноватым выражением:

— Ваш новый тренер — это дело рук «Возрождения». Тебя не посвящали заранее, боялись, что ты пошлёшь всех к чёрту и уйдёшь. А на тебе держится стержень операции.

— Хм… а ты, выходит, должна уговорить… — сарказм желчью попёр из Боброва.

— Юрка, милый, — Лера обняла его и приникла коротко к его шее губами, — ты же у меня умный, ты сам всё знаешь. Не трави душу себе. И мне…

Они стояли в немом объятии, и время стыло, упираясь в их короткое счастье. Куцые деревья осыпали их ледяными каплями, а хмурое небо поддакивало серыми облаками. Юра думал о том, что даже если он и не увидит этой женщины больше никогда, то всё равно самое острое счастье он испытывал, находясь рядом с ней. Вот и сейчас он ощущал это знакомое единение, в котором они обретали друг друга до дна и без остатка.

— Не оглядываться и не жалеть, так, да? — он взял её лицо ладонями и сразу утонул в карих глазах.

— Да, милый. Мне пора, — Лера, с трудом преодолевая себя, отняла его руки и пошла в глухую тень парковой дорожки.

Бобров стоял, мокро осиротевший, ловя зябкие капли за шиворот. «Не допускай нытья и не смей себя жалеть» — слова отца прочертили бороздой границу от надвигавшегося уныния и он, встряхнув головой, достал видофон, чтобы позвонить Ганже.

— Гад ты, Костя Федотов! — без предисловий двинул он Сергею. В ответ раздалось довольное ржание — Ганжа понял, что Лера миссию свою выполнила, и выполнила удачно.

— Юрец, ты ж понимаешь, каким бы замысловатым путём ты меня послал, разрисуй ситуацию тебе я собственной персоной? А сейчас видишь, и ладно, и складно.

— Тебе бы её печаль в глотку сунуть, поржал бы тогда!

— Да я и для вас же стараюсь! Ясно ж как день, что вы не только два сапога пара, но не разлей вода и другие поговорки, если надо, присовокупи, про неразрывное, коим вы и являетесь, даже когда дурите!

— Да сколько можно уже говорить! Бесполезно… — Бобров, устало покачал мокрой головой. — Чего теперь делать-то с этим Робинсоном?

— Ну… не в эфире же это обсуждать, мой пылкий друг. Подъеду как-нибудь на днях, обсудим детали. Давай, не куксись и не дуйся, ты же знаешь, я только добром к тебе, — миролюбиво закончил разговор Ганжа.

— Ой, добрый дядя… пока, — объёмограмма схлопнулась, и вот уже полное одиночество и безыдейность охватило Юру.

А дальше в команде началась крутая перестройка, а Юра, как потом выяснилось, сыграл свою роль единственно правильно, хоть и не был в курсе сценария, поэтому его пертурбации коснулись лишь в положительном смысле. И Ромке повезло — уготована ему была судьба выгонца из команды, а он, благодаря тому памятному тренировочному матчу, остался. Как довесок к Боброву.

Юрий никак не мог поверить, что этот невзрачный, где-то даже раздражающий толстячок Робинсон — их соратник. «То ли он такой искусный актёр, то ли по жизни такой… никакой». Однако чем дальше, тем больше Бобров стал замечать некоторые знаки от тренера, намекающие, что его, Боброва, отделяют от «толпы». То задание ему отдельное в планшетник оставит, то бутсы ему новые с «чешуёй» подарит от спонсора, то по имени его единственного на занятиях назовёт. А однажды, как бы невзначай, рассеянно моргая из-под очков, тренер позвал его на чай в тренерскую комнатку вечером, когда их рабочий день в команде уже завершился, и игроки расходились к личному или общественному транспорту. Однако прежде Юрий хотел расставить все точки над «i» с Ганжой.

* * *

Вскоре после восхождения с отцом, Юра быстренько собрал вещи и убыл в потную и уже не очень революционную Москву. Порядок был наведён, мародёрство укрощено, а народ расползся пережидать ситуацию. А пережидать было нечего — так как порядок-то наводили уже не доблестная российская армия или внутренние полицейские силы. Городить кордоны, хватать буйных, прибыли самые что ни на есть «миротворцы» и «отгружатели демократии» из НАТО. К восемнадцатому году для правителей мира уже не нужно было полноценных гражданских войн, «тоталитарных режимов» и орд «повстанцев» в качестве причины для «урегулирования конфликта» — достаточно небольшой бузы — и здравствуйте, гости дорогие, заходите, налаживайте нам рынок с демократией в одном флаконе. События развивались молниеносно, вновь навевая настойчивым рефреном мысли о подготовленном спектакле. И вот уже Россия трещит по швам, разваливаясь на сепаратистские лоскуты. Де-юре на международном уровне ещё ничего никто не успел, но фактически появилась Дальневосточная Республика, Чукотка, Великая Якутия, Сибирская республика, Карельская Республика. Как ни странно, Татарстан, Башкирия и Кавказ остались пока присоединёнными, как и Алтай, где всё ещё пребывали Юрины родители.

В общем, спокойствие московское было мнимо, и круговерть неслась по стране нешуточная. Узнав, что Ганжу под общей амнистией выпустили неделю назад, он нагрянул в его квартирку в Кузьминках. Тот оказался дома, заседая в Интернете среди полного хаоса и замусоренности: коробки из-под пицц, бутылки из-под пива, листики с телефонами, радиодетали, многочисленные флэшки. Всё смешалось в холостяцкой обители.

— Лерку, небось, хочешь разыскать? — Ганжа всегда отличался изумительной прозорливостью и интуицией, а также отсутствием манер.

— Нет, хочу в квартире твоей убраться, — скривился Юра, обескураженный тем, что он весь, оказывается, напоказ.

— О, старик! Так это ж бесполезное дело! Даже, я бы сказал, вредное. Нарушишь мой гармонический строй, и я уйду в запой. Вот, даже рифмой тебе выдал. — Ганжа весело попыхивал сигаретой, как будто и не торчал на нарах два месяца. — А потому давай лучше подумаем, как Шереметьеву тебе захомутать, потому что вы оба мне нужны.

— Фи, Сергей! Что за выражения? И откуда такой рационализм? — деланно возмутился Юрий, внутренне обрадовавшись уверенности Ганжи.

— Тю… Юрий, я тебя умоляю! Я лишь о вашем счастье забочусь! Обретёте любовь, понадобиться дело — а тут как тут я. Не, серьёзно, видишь, чего творится — тут страну уже не спасти, нужно в партизаны уходить и ждать момента.

— Ждать? Долго?

— А это уж кто знает… может, и всю жизнь… Это мы сейчас философствовать начнём, а у меня даже чаю нет, поэтому давай к делу, что ли, приступим?

Получив в ответ кивок, он продолжил:

— Как ты понял, Борцов оказался сволочью…

— Да он мне сразу не понравился, — перебил хозяина квартиры Юра.

— Конечно! Конечно, ты у нас суперпрорицатель и проникновенный интуитивщик! Подумаешь, что в Лерку сразу втрескался и всяк, кому она улыбалась, становился твоим врагом кровным. Что уж говорить про её любовника. М-да, прости. Ну так вот. Девочка, прелестное, дивное и чудное создание (ты не подумай, что я старый солдат и не знаю слов любви — женщин я очень и очень ценю), оказалась ослеплена искрами первой любви. Частенько первая любовь избирает объектом воздыхания негодяя. Так случилось и с нашей незабудкой. Ясно, что рано или поздно она образумится, и был бы ты уже с ней, коли бы ваш начинающийся роман заваруха не разбила.

— Какой ещё роман?! — деланно возмутился Юра, домиком вскинув густые брови.

— Ой, вы посмотрите на этого застенчивого героя-любовника! Ты можешь со мной не таиться, нам теперь на роду написано чуть ли не братьями быть. Догадываюсь я, чем вы в том походе занимались. Добрый Ганжа о вас позаботился. — Ганжа самодовольно ухмылялся, предвидя, как разозлится Бобров.

— Ты всё подстроил?! — Юра лишь покраснел, а после буркнул смущённо. — Спасибо.

Он вспомнил те волшебные два дня и ту эйфорию, в которой он пребывал — иначе как объяснить, что он не задумался о подозрительной «случайности» совпадений, предшествующих тому пикнику.

— Эй! Мечтатель! Поволоку с глаз отшторь, пожалуйста, — Ганжа выдернул из сладких воспоминаний. — Так вот, значит, этот злодей, как заваруха началась, вместо того чтобы пользоваться ситуацией и как-то «возрождать», он махнул в Финляндию, как водится, на общественные деньжата. И не знаю уж, какие его финальные слова были, но Лера перед отъездом была в слезах и искала тебя. А ты (вот о чём ты думал тогда?!) как раз на какой-то матч умотал. Вот она теперь где-то там с ним и мается. А о том, что мается, знаю по её письмам.

— Она тебе пишет?!

— Пишет, пишет. О тебе много спрашивает. И вот чего я думаю — нужно тебе её вытянуть оттуда. То есть съездить и забрать. Борцов? А Борцов идёт на хрен! Слёзы мы потом его прольём, отдельным заданием.

— Так может, просто дашь мне её контакты, и она сама приедет?

— Дружок, ты, часом, на Алтае своём мозг не разжижил свой?! Ты офонарел, что ли? Он же её чуть ли не под ключ посадил! Она прозрела уже в его сторону давно, да не может сбежать.

— Как под ключ?! — изумление Боброва отразилось вздёрнутыми бровями. — Так надо же в полицию!

— Вот стукну уже тебя сейчас… коробкой! — поискал глазами вокруг себя возмущённый Ганжа, — за твою наивность. Давай, хватит тупить, взрослей уже. Забудь про полицию и законы, началась откровенная вакханалия, полагаться нужно на себя и своих людей. Вот я знаю, что ты — мой человек. И Шереметьева тоже. Я могу вам доверять. А как ты поумнеешь, то и ты мне будешь доверять. В общем, дуй в Питер, там добредёшь до границы финской, если карелы границу ещё не наваяли. Лерке не пиши, я её шифрую, ты можешь всё испортить. Связь мобильная ненадёжна сейчас вообще — всё телеграфируй лишь через инет. В общем, надо собираться тебе в путь-дорогу, пока войнушка какая не началась.

* * *

Они договорились о встрече в бывшем Коломенском. Юра вылез из таксомобайля и осмотрелся. С привычно серого неба сыпал снегодождь, редкие деревья кривились чёрными ветвями и на разбитом тротуаре жирно растекались обширные лужи. А сам парк… заповедником он перестал быть, ещё когда Бобров был студентом. А сейчас и от парка мало что осталось. Теперь здесь был один из московских полигонов. И все архитектурные памятники, в том числе любимый Юрием Храм Вознесения, с удовольствием использовали «игруны». Здесь был полигон не самого высокого уровня, но всё-таки для сильно привилегированных граждан. Церковь издалека виднелась изящным шатром, который зиял грязными подтёками. Время было вечернее и возбуждённые компании «воинов» кучковались в ожидании начала игры.

Юра чертыхнулся про себя и глянул на часы — Ганжа опаздывал. И он уже хотел выдёргивать друга возмущённым звонком, когда тот объявился внезапно и громко:

— Хмурой звезде шлём мы свой привет!

— Ты опоздал, — в ответ буркнул недовольный Бобров.

— Понимаете ли, Юрий, в наше время поговорка «Лучше поздно…» и так далее, прозрачно отражает существующие порядки и сегодняшнюю ситуацию, так что не бурчи, а пожми другу руку, — продолжал весело балагурить Сергей, намокая лысой головой под неприятными осадками.

— Друг, который подставить хотел и побоялся правду в глаза сказать, замечу.

— Ладно, не бухти, занудный ты тип! Чего, куда путь-то держим? Может, в пивняк?

— Давай до нашего места прогуляемся, а уж потом в пивняк?

— Да отчего ж не погулять — погода-то шепчет, — не уставал язвить Ганжа.

Они пошли вдоль высоченного забора на набережную, собираясь пройти к Дьяковому городищу, чтобы потом засесть в заведение, которое сохранилось в том виде, который они помнили, учась в Университете. За стеной тем временем послышались звуки выстрелов и взрывов.

— Слышал, скоро для самых больших шишек в Кремле полигон открывают? — спросил Ганжа

— Да я уже никакой мерзости в этом мире не удивляюсь. Злости уже не осталось, какая апатичная усталость накатывает.

— Да, правильно! Нам нужны холодные головы. А вот аморфных выжигаем калёным железом. Слышишь, Юрец? Не тухни, вдохни дух предков, что здесь полегли.

— Ну опять ты всё перепутал — не полегли, и не совсем предки, — вяло перечил раздухарившемуся Ганже Юра. — Они были финно-уграми, а я славянин, и ушли они отсюда по-тихому, никто ни за что не бился. Хотя в определённом смысле они были между собой тоже родственники, только далёкие.

— Погодь, а чего ж мы к этим пораженцам тогда прёмся?! Так и нас «уйдут по-тихому». Собственно, как сейчас и происходит активно. Может, минуя захоронения, сразу в пивняк? — перешёл к главному Ганжа.

— Понимаешь… нет, ты не поймёшь, пивная твоя душа. Просто попробуй представить: тысяча лет назад… что здесь было, полторы тысячи… Всё прозрачно и понятно, у природы бери то, что нужно для жизни, защищай свой род и семью от пришлых чужаков и давай жизнь потомкам. В лесу — звери, в реке — рыба, кругом — лес, девственный и нетронутый, летом — солнце радует, зимой — снег очищает… Люди друг другу помогают, в душе порывы несут честные и понятные.

— А даже если так, а даже если тебе поверю — то ведь скучно же было! То ли дело у нас, веселуха непрерывная, — продолжал подзуживать друга Ганжа. Ему было как всегда бодро и весело, злить или раздражать друга он не хотел, а просто развлекался, пытаясь хоть чуть-чуть растормошить понурого, как всегда в последнее время, Юру.

— Да веселуха-то эта фальшивая — на костях одних, да на горбах других. Планету гробим, друг друга унижаем, потомкам оставляем пепел и обломки… Ладно, чего в сотый раз перетирать былое. Пришли уже.

Забор от реки круто забирал вверх, оставляя нетронутыми склон кургана и овраг. Они упирались в заброшенное теперь здание Университета. Здесь, под раскидистой рябиной, которая разбавляла общую ноябрьскую серость оранжевыми брызгами ягод, была врыта основательная лавочка. Юра, не глядя, присел на мокрую заскорузлую древесину.

— Ладно, давай быстрее медитируй, а то я промок уже давно в этой «непромокаемой» курточке.

Конечно, это была никакая не медитация и не уход от реальности, просто Юре в этом месте удавалось найти ту опору, которая часто шаталась под непрерывным градом бурных событий в его жизни. Он устремлял свой взор в туманную даль заброшенных районов Печатников. Перед его глазами всплывали дремучие картины древних жителей здешних мест, он окунался мыслями в их быт и пропитывался духом того времени. Спокойствие и уверенность наполняли его, оживляя его взор внутренним светом.

На такое превращение Ганжа не преминул отреагировать:

— О, всё! Проснулась силушка-то богатырская! Всем врагам и басурманам теперь хана! — они оба улыбались, а их лица, умытые ледяным дождём, посвежели и выглядели помолодевшими.

Потом они сидели в уютном тепле пивного ресторанчика «Гуэль», который чудесным образом избежал превращения в новомодное заведение с автоподачей блюд. Здесь так же, как и двадцать лет назад сновали официанты, а пиво наливалось в большие и увесистые стеклянные кружки.

Ганжа вдыхал пену, а голодный и непьющий Бобров налегал на жаренную с грибами картошку. Вкусовые ощущения ненадолго приглушили градус их беседы, которая велась вокруг до около положения в «Московии» и «Возрождении», никак не выйдя на заданную Юрой траекторию. Он хотел добиться ясности положения вещей. Полной ясности. А ему предлагался лишь узкий коридор для ведения «боевых» действий по конкретной задаче.

— В общем, Робинсон так готовит команду, что вы сможете гарантированно обыграть «Гэлэкси», а тебе уготована будет решающая роль.

— Что-то в этом не так всё. Блёкло и надуманно. Поддавки какие-то. Точнее наоборот, разыгранный спектакль. Хотелось какой-то если не революции, то решительного изменения сознания людей, показать им всю низость бытия такого искусственного. А получается, мы по этим же правилам играем.

Ганжа нахмурился и сделал внушительный глоток пива.

— Не хотел я тебе этого рассказывать и тревожить твою и так слишком нежную душу, но ты ж парень у нас головастый и сам вон почти допёр. Только наивный (тебе уже сорок лет сейчас стукнет, а ты романтичен, как мальчик!) твой мозг всего цинизма реальности не может вместить, вот и ходишь ты рядом, копя усталость от угрюмого изумления всё новым и новым «изобретениям» «прогрессивного человечества». В общем, в нашем, типа, государстве, этой опухоли на теле бывшей нашей огромной страны, которые западные товарищи, они же хозяева жизни и планеты, назвали «Moscow Republic», не только футболяют по сценарию. Вся жизнь течёт по написанному.

— Тю… так это ж давно так! Наверху управляют, народ безмолвствует.

— Ага, только тут не просто управляют политикой, экономикой и тому подобным. Здесь также, вот как Робинсон наш делает, пишется сценарий на предстоящую «игру», и исполнители выдают спектакль с предсказуемым результатом. Только игроков в этой команде не одиннадцать, а тридцать с лишним миллионов. Граждан. С низким статусом и не очень, богатых и нищих, звёзд шоубиза и водителей мобайлей… Для всех есть прописанная роль, которую он исполняет. В магазин сходил, кино посмотрел, с девушкой в ресторане пообедал — как-то так. Если драка какая, происшествие или нарушение закона — будь уверен, неслучайно и всё под контролем.

— Вот я и не знал, Серёг, что ты можешь увлекаться такой низкопробной конспирологией! — теперь настала очередь Боброва ёрничать.

— Вот ты смешной! В светлое будущее он верит, а в чёрное настоящее, которое друг ему рисует — нет. Я ж видел коды эти. Мне ж наши умельцы их расшифровали и по ним предсказать можно жизнь нашей страны до мельчайших подробностей. Когда дворник Вася выйдет улицу чистить, а фабриковод Ахмет войдёт в свой гарем и увидит там этого Васю. Ну, к примеру (забавный, кстати, был случай — мы тогда и попкорном запаслись). И не обязательно люденами должны быть они — достаточно того, что компьютер имеет и там уж ему мозг полощут всеми доступными способами.

— Ну, постой… а мы? Как же мы? — Юрий сразу стал анализировать своё поведение, поведение близких и знакомых.

— Так вот в этом и загвоздка! Что есть ещё исключения! Тех, кто ещё думает своей башкой! Вот мы для них и есть головная боль… гм… каламбур. И пока закона про принудительное чипование нет, нужно действовать. Долго-то гулять нам без этих хреновин в мозгах не дадут.

Разговор вышел долгим и угрюмым, но свет в конце тоннеля всё же наметился. Друзья вышли из заведения уже за полночь. На улице промозглый ветер швырял мусор по безлюдным углам, а на небе сквозь клочковатые облака мутновато просвечивала обгрызенная Луна.

* * *

Санкт-Петербург уже с вокзала пыхал приграничным воздухом. Центр кишел солдатами НАТО, родными полицейскими и таможенными служаками, которые вцеплялись в каждого, кто осмеливался в открытую тащить весомый багаж.

Юра встретился с человеком из местного филиала «Возрождения». Тот обеспечил его транспортом (мотоцикл), пропуском через Карелию и натовской визой для Финляндии. Походные манатки (палатка, спальник и всякая мелочь) у Юры были собственные, поэтому он был довольно свободен в передвижении, благо финансы имелись, а пропуск должен был обеспечить беспрепятственное преодоление многочисленных кордонов.

К вечеру возле деревни Искровка он преодолел первую заставу нарождающейся Карельской Республики и заночевал на подъезде к Брусничной, разбив лагерь возле типично карельского озера Нуйямаярви. Закат измазал северо-западную часть неба малиновым, предрекая сильный ветер назавтра. Юра сжимал кружку с чаем, глядя на затухающий костёр. Голову туманили грустные мысли, и в то же время будоражила выполняемая им миссия. Мир менялся на глазах, его родная страна раскалывалась крупными кусками, рвалась на лоскуты. Его любимая Карелия отгородилась независимостью. Но среди этой кручины мелькал образ Леры, и сразу он теплел взором, а мысли прирастали мечтами.

С рассветом он поднялся, собрав пожитки и позавтракав, двинулся к границе. Визу, видимо, ему сделали «виповую», так как он, следуя наставлениям Ганжи, направился в «зелёный коридор», где не встретил препятствий. А в обычной очереди стояли сотни машин. «Уже вот и беженцы образовались», — подумалось Боброву при взгляде на забитые вещами автомобили, хнычущих детей и усталых родителей.

До Хельсинки он долетел, плюя на ограничения скорости, наслаждаясь ровными дорогами, за два с половиной часа. Перекусив в кафе, он вышел в Интернет и проверил письма от Ганжи. На словах путь был оговорён лишь до столицы, а далее нужно было следовать указаниям в письмах. Тон письма был привычным — ирония сквозила из каждой строки, даром, что текста было немного. А по существу было сказано, что Борцов расположился в Лахти, где пытается варганить какой-то мутный бизнес.

На территории Финляндии уже так вольготно в палатке не поживёшь, костёр не позажигаешь и рыбу не половишь. Закончив свои дела (уладив формальности и купив лицензий на разную походную деятельность), Юрий тронулся дальше, планируя заночевать на озере возле Лахти, дабы наутро штурмовать особняк, в котором засел «мучитель».

Юра чувствовал, что затея чересчур романтична для реальной жизни. Но ветер хлестал в лицо вполне ощутимо, двигатель под ним ревел глухо, а руки чувствовали шершавые грипсы руля. В Лахти он вкатил в утренней свежести, разбрызгивая небо в мелких лужицах. Городок был сонлив и уютен. Солнце лизало робкими лучами крыши маленьких домиков.

И тут он увидел Леру. Она шла, наполненная утренним неясным светом, а волосы искрили редкими каплями. Она, конечно, тоже сразу заметила его, услышав тарахтение мотоцикла. Подъехав, он увидел любимые глаза, которые были непривычно ожесточены.

— Ты куда исчез? Ты бросил меня… — её слова ухнули приговором, внутри него что-то оборвалось, а Лера, развернувшись, зашагала от него прочь. Бобров, обескураженный и потрясённый, стоял посреди дороги. Память начала рисовать июньские события в новом свете. Он вдруг осознал огромную вину перед Лерой. А тогда казалось ему, что он, как настоящий мужик, заглушил свою ревность и оставил за любимой девушкой право выбора. Он удалился из любовного треугольника (да и не треугольник тогда это уже был), а она посчитала это бегством. Она, как любая женщина (будь она тысячу раз сильной и мужественной), хотела от своего мужчины защиты и ответственности, чтобы он принимал решения за двоих. Лера почувствовала обманутой себя вновь (к тому времени она осознала легкомысленность своего влечения к Борцову) — и назло Юре и самой себе в первую очередь поехала с Борцовым за бугор. И не держал тот её взаперти, просто ей некуда было деваться. Душевную пустоту было не заполнить в Москве ничем. Но на чужбине оказалось не легче — обо всём этом говорили её глаза.

Юра глядел, как она удаляется. И с каждым её шагом, он чувствовал, как утекает из его души тепло и нежность, а вползает серая тень. Его мышцы и мысли охватил паралич, и он не сделал ничего, чтобы остановить её или догнать. Гордыня то была или, наоборот, слишком чистая и ещё израненная душа, но он продолжал стоять истуканом, стеклянным взором вперившись вдаль.

Изнурённый неведомыми доселе переживаниями, он разместился со своей палаткой на берегу озера. Рутинными делами он не смог до конца отвлечь себя от тяжёлых мыслей, что ему теперь делать и как. Не только весь намеченный план, но и все решения, принятые им за последние месяцы, летели в тартарары. Понимая, что назойливыми попытками поговорить с Лерой он может усугубить дело, Юра решил написать ей письмо. Не электронное, а всамделишнее, рукописное. Благо ручка и бумага у него имелись.