Помоги проекту - поделись книгой:
Анненков был талантливым штабистом и лично разрабатывал планы на марш, бой, операцию. В этом он также во многом превосходил многих красных командиров и белых генералов даже царской чеканки, имевших в своем распоряжении советников и крупные штабы. Анненков не только разрабатывал планы боевых действий, но и лично руководил ими. «Где Анненков был сам, — говорит Денисов, — там бои всегда выигрывались, а где его не было, — часто проигрывались».
Невольно отдает должное организаторским способностям Анненкова и его отваге общественный обвинитель на суде Паскевич: «Когда нужно было идти в наступление, более решительное и ответственное, атаман Анненков не доверял своим подчиненным и генералам и решал все сам, находясь во главе своих отрядов!» — неожиданно даже для себя вдруг заявил он.
Некоторые советские историки и писатели обвиняют Анненкова в партизанстве, конфликтности, в неподчинении старшим, в неуважении к ним и в других грехах. Между тем они несправедливы, потому что не учитывают обстановку, присущую гражданским войнам вообще и смотрят только в одну сторону. Командиры, склонные к партизанству, были и в Красной армии. Об одном из них, командире 243-го полка 27-й Краснознаменной Омской стрелковой дивизии рассказывает в своих воспоминаниях военный комиссар дивизии Андрей Павлович Кучкин:
«Сокк — действительно герой, каких мало. Смелый, бесстрашный, блестяще знающий военное дело. Полком командует с начала ноября 1918 года. 13 ноября наголову разбил 42 Прикамский полк белогвардейской „Народной Армии“. Сокк весь в ранах… Моему собеседнику явно нравилось, что его называют „партизаном“. Его самолюбивой, властной и кипучей натуре это импонировало. „Партизанство“ создавало ему настроение. Сознание, что он держится независимо, действует самостоятельно, а в сражениях всегда выигрывает, усиливало его энергию и боевое дерзание. И потому, что он хорошо бил противника, ему прощалось многое. И не только прощалось, но и служило примером для других…
Красноармейца Сокк любил и умел с ним ладить. Одеты, обуты, накормлены они у него были лучше, чем в других полках бригады и, пожалуй, даже дивизии. Красноармейцы же прямо боготворили своего командира. „С ним нам не страшно, — говорили они, — он всегда на линии огня, вместе с нами, а то и впереди нас…“»{22}.
Командирское партизанство в сочетании с боевыми успехами, бесконтрольное единоначалие при некритическом отношении к себе могли породить переоценку своих способностей, завышенное самомнение.
Бывший офицер Анненкова Савельев в собственноручно написанных 31 мая 1926 года и преданных советскому консулу в Чугучаке показаниях, отмечая безусловную храбрость атамана, характеризовал Анненкова как 26–27-летнего генерала с ненасытным честолюбием, перед разгоряченным воображением которого витает тень «маленького капрала» — Наполеона. В какой-то степени Савельев, наверное, прав, и ростки бонапартизма у Анненкова, видимо, были. А у кого же из молодых офицеров-единоначальников не кружилась голова от власти, у кого же из них эти ростки не появлялись? Если уж быть до конца откровенным, то эти ростки изначально заложены в саму идею единоначалия, и у одних командиров бонапартизм проявляется ярче, у других — глуше, у одних — раньше, у других — позже.
Если многие участники Белого движения — колчаковцы, деникинцы, врангелевцы — написали сотни воспоминаний о себе, своих вождях, товарищах, боях и походах, то их семиреченские коллеги таких воспоминаний почти не оставили. Я не могу назвать ни одного имени, кроме самого Анненкова, кто озаботился своими воспоминаниями. Писать мемуары Анненков тоже не собирался и сделал это неожиданно, видимо, в минуты меланхолии, раздумий и переоценки своего боевого прошлого. Они невелики по объему, эпизодичны, не содержат подробного описания событий. Поэтому основным источником для биографии Анненкова являются его показания следствию и суду. А. В. Колчак не успел написать мемуаров, но сохранились протоколы заседаний Чрезвычайной следственной комиссии с протоколами его допросов. По содержанию этих документов чувствуется, что допрос адмирала вели интеллигенты, вели не торопясь, не спеша, со знанием дела, объективно и не собирались в ближайшем будущем лишать его жизни. Допрос и запись показаний Анненкова, наоборот, дышат какой-то торопливостью, небрежностью, схоластичностью и непоследовательностью, а их содержание характеризует судей как не обладающих достаточным профессионализмом, но хорошо проинструктированных и знавших заранее, какой приговор им надлежит вынести. Отсюда и разница в информационной содержательности этих документов.
Поэтому штрихи к портрету Анненкова найти трудно.
По воспоминаниям людей, воочию его видевших, Анненков был среднего роста, худощав и строен. У него — прямой с горбинкой нос, темные с пронзительным взглядом глаза, тонкие, хорошо очерченные губы с блуждающей по ним то ли скептической, то ли презрительной улыбкой, тонкая, цепкая рука с длинными пальцами. Не казак по рождению, он, как и все казаки, носил чуб и усы.
Анненков отличался завидной выправкой строевого офицера, был всегда аккуратен, подтянут, чисто выбрит, начищен и наглажен, любил строй, спорт, был хорошим наездником, рубакой и охотником.
Атаман был щеголем, носил фуражку с высокой тульей, любил военный мундир и нередко его «совершенствовал». Он ценил красоту и любил яркость. Позже это проявилось у него в создании в дивизии так называемых цветных частей — полков Черных гусар, Голубых улан, Коричневых кирасир, в мундиры которых он любил наряжаться.
Отзывы об Анненкове, со многими из которых мы уже познакомились, характеризуют его как довольно крупную индивидуальность, человека острого и быстрого ума, обладающего феноменальной памятью. Он человек слова, человек действия, человек непреклонной воли. Ему были присущи энергия, храбрость, упорство, организаторские способности, жесткость в проведении в жизнь своих решений.
Интересные сведения к характеристике Анненкова и некоторых особенностей его быта дал Николай Ромадановский — помощник личного шофера Анненкова Ивакина, близко наблюдавший его и, конечно же, знавший о нем то, что было неведомо другим. Знакомясь с ними, следует учитывать, что это — показания, данные Ромадановским в кабинете следователя, а не свободный рассказ, и мемуарист знал, что тому хотелось услышать. Ромадановский проживал в Москве и на суд не прибыл. На судебном процессе было установлено, что его показания не были приобщены к делу. На этом основании защита требовала их не рассматривать, но, конечно же, суд пренебрег этим требованием защиты, и показания были оглашены. Вот они:
«Владимир Борисович Анненков был из казаков сибирских войск, среднего роста, средних лет, лицом походил на калмыка. Физически развит, мог заставить играть каждый свой мускул, был преподавателем фехтования в военной школе. В германскую войну командовал партизанским отрядом, по рассказам казаков, немцы боялись его дерзких набегов по их тылам. Обладал большой силой воли, мог гипнотизировать. При подборе людей в свой личный конвой долго всматривался в глаза, после чего говорил: этого можно взять, а того — нет. Кстати, выбранные таким образом в конвой из числа захваченных в плен красноармейцев, подпавшие под влияние Анненкова, становились похлеще и вернее его партизан. Однажды во время одной неудавшейся стычки с красными атаман избежал плена только благодаря верности именно бывших красноармейцев, взятых им в свой конвой. Не любил курить, но на важных заседаниях дымил сигаретой. Шоферам, от которых пахло самогоном или спиртным, керосином, говорил: „Как вы пьете эту гадость, приходите ко мне, я угощу вас коньяком, чистым спиртом“. Не любил офицеров, которые часто пили. Пренебрежительно отзывался о женщинах, но в Семипалатинске, по рассказам казаков, изнасиловал гимназистку, в деревне Казаткулово ходил к учительнице. Женам офицеров разрешал жить только на известном удалении от нахождения частей.
Атаман не любил священников, тем не менее при встречах его в деревне никогда не говорил „отец священник“, а приветствовал „здравствуйте, батюшка“. Нравилось, когда в церкви произносилось: „Многие лета боярину Борису“. Недолюбливал генералов, называл их старым хламом. Требовал опрятного вида от партизан, оборванных посылал к каптенармусу с устным приказом выдать обмундирование, после чего во всем новом надлежало явиться к нему лично. Партизанам-казакам не давал выговоров: внушения делал намеками, всякий раз приводил какую-нибудь историю: „Был у меня юнкер, который вел себя так…“ Далее следовало нечто похожее на совершенный нерадивым подчиненным проступок.
После прибытия в какое-нибудь село, сначала спрашивал партизан, как их встречали местные жители, как и чем кормили: теми ли кушаньями, что предлагали ему. Останавливался только у богатых казаков. В одном селе крестьяне вышли встречать Анненкова хлебом-солью. Будучи чем-то недоволен, атаман велел немедленно их выпороть. Хорунжий Макаров бросился избивать мужиков своим карабином, казаки стегали плетьми. Несмотря на крики и мольбы крестьян, Анненков не прекратил расправы и спокойно смотрел на „работу“ своих партизан. После порки все мужики были расстреляны…»
Я неслучайно предупредил, что это — показания Ромадановского. В целом они слишком хорошо и правдиво характеризуют Анненкова, но последний эпизод выглядит чуждым всему повествованию. Видимо, это плод воображения следователя, включенный в показания под нажимом.
Но продолжим знакомство с показаниями Ромадановского: «Любил посещать солдатские вечеринки, где сам плясал и учил этому казаков, подтягивал песни, но сам голосом не обладал. Страстью была езда на автомобиле, сам накачивал воздух в камеры, надевал бандажи. Нравилось попугать киргизов, лошадей глушителем газа, у него часто получался эффект выстрела. Веселился, если удавалось задавить собаку, курицу, барана, очень хотел задавить какого-нибудь киргизенка.
Имел личного повара. Помощником повара был взятый под Черкасским арап — негр, который знал французский, немецкий, английский и мусульманский[9] языки. Анненков всегда подсмеивался над негром: почему он всегда такой „грязный“. При всякой поездке на автомобиле повар обязан был снабжать Анненкова провизией, яблоками, сладостями. Держал капельдинера Юзефа, который приносил кофе, чай, обед, одежду.
У атамана был большой гардероб, заведовал коим казак Степан. В гардеробе находились: костюм, три пары сапог с высокими каблуками и медными подковами, белье, шоколад, сигареты, ром, коньяк, меховая шуба, серебряный кинжал, японский карабин, серебряная пуговица с гербами, сделанная в оружейной мастерской. Все это по первому требованию немедленно доставлялось на место посыльным.
При себе атаман держал ручную волчиху Динку-Анку, лисицу, медведя, который однажды залез на крышу дома, зацепился за что-то, повис на кольце и задушился. Бедный Степан, боясь наказания, чуть не застрелился из-за этого медведя.
Личный парикмахер по прозвищу Бомба брил и стриг под челку, завивал чуб атамана.
В личном окружении Анненкова было несколько немцев и австрийцев из числа военнопленных. При нем состоял личный конюх по уходу за выездными лошадьми.
Во время работы атаман в своей комнате заставлял оркестр играть военную музыку, по вечерам давать симфонические концерты, на которые приглашались офицеры. Существовал специальный хор Атаманского полка. Казаки этого полка носили брюки с генеральскими лампасами, обязаны были иметь чуб и стрижку под челку. Погоны у них были с вензелями „АА“, на кокардах был череп смерти. На всех знаменах имелись надписи: „С нами Бог и атаман“.
Производство в офицеры осуществлял сам лично. Особенно этот процесс усилился после поражения белых под Семипалатинском.
Цели своей борьбы выражал так: организовать на занятой территории казачье войско, соединиться с восставшим против большевиков в Ташкенте Осиповым[10], стать диктатором и не подчиняться никому. Стремился избавиться от возможных противников: прибывшего генерала Дутова отправил в Китай, не предоставив ему никакой должности»{23}.
Анненков любил фотографироваться и фотографировался много. Широко известны два его портрета. На первый взгляд, они похожи один на другой. На обоих — молодой генерал в черном гусарском мундире, перетянутый в поясе узким наборным ремешком с висюльками. На левом рукаве мундира — три прямоугольных нашивки-лычки, под ними — вышитый вензель. Руки Анненков заложил за спину, на его груди — Георгиевский крест.
Но на этих снимках — разный Анненков: на первом он молод, чубат, в лихо заломленной назад фуражке. Лицо — совершенно детское, и, если бы не генеральские погоны, Анненкова можно было бы принять за рядового атаманца, на другом — повзрослевший Анненков: уже не демонстрируется чуб, фуражка одета прямо, удлиненные черты его лица спокойны, мужественны, рот плотно сжат, устремленный в даль взгляд прям, но в глазах затаилась усталость.
Совершенно другим увидел Анненкова на этих фотографиях бывший полковник Генерального штаба Н. В. Колесников, один из идеологов белой эмиграции в Китае, который обнародовал свое видение атамана, правда, уже тогда, когда тот был далеко от китайских пределов:
«Я очень много слышал об атамане Анненкове, но никогда не знал его в лицо, — пишет он, — и вот доктор Казаков[11] прислал мне его фотокарточку (видимо, первую. —
Но самое замечательное — это лик. Большая челка, точно у китайской леди, закрывала пол-лба, из-под этой челки на вас смотрел весьма демократический „патрет“{24}.
А вот еще одна зарисовка. Ее сделал большевик А. П. Оленич-Гнетенко, видевший Анненкова в Омской тюрьме:
„На следующее утро, когда мы умывались на свежем воздухе, открылась калитка, и часовой пропустил одного за другим двух офицеров. Тот, что был впереди, шел через двор быстрыми шагами, с какой-то кошачьей грацией, изгибая тонкий стан, затянутый в бешмет и черкеску с серебряными газырями и наборным кавказским пояском. Ножны его кривой шашки также были богато украшены. При ходьбе, как крылья, развивались концы алого башлыка, небрежно наброшенные поверх черкески. Лихо сбитая на затылок кубанка открывала смугловатое, с орлиным профилем, худое лицо с темными усиками. Это был Анненков“{25}.
Этот портрет написан врагом Анненкова, большевиком с 1918 года, но врагом честным и благородным, который запечатлел Анненкова таким, каким его видел, и портрет получился правдивым, ярким, запоминающимся.
В качестве образчика портрета врага в советской художественной, и не только, литературе приведу портрет Анненкова, нарисованный писателем А. Е. Алданом-Семеновым. Именно такие „патреты“ формировали у советского читателя образ Анненкова как человека-хищника, человека-оборотня, человека-вампира. Мрачных красок для врагов этот писатель не жалел, считая, что чем они чернее, тем портрет правдивее:
„Анненков среднего роста, у него длинная голова, бескровное лицо, карие глаза, заостренный нос. Человек как человек с виду, а душой — зверь. Нет, не то слово. Вурдулак, изверг, садист — вот кто такой Анненков. Впрочем, характер атамана остается для меня неясным. Он человек недюжинного ума, отличается звериной храбростью. В мировую войну стал полным Георгиевским кавалером, получил британскую золотую медаль, французский орден Почетного легиона. Не пьет, не курит, избегает женщин. Но он — бретер, ищущий любого повода для скандала, и приходит в бешенство по пустякам. А уважает он только силу. Офицеры опасливо разговаривают с этим циничным человеком, готовым каждую минуту ухватиться за револьвер“{26}.
А вот портрет Анненкова, сочиненный современным писакой-газетчиком:
„Древние аксакалы запомнили его в черкеске, с огромной, почти до колен, деревянной кобурой и плеткой в руке, которой он хлестал непокорных направо и налево“{27}.
Интересно, на каких дорогах Семиречья встречал сегодня этот молодой автор аксакалов, воочию видевших Анненкова, и что же, интересно, хранил тот в кобуре столь гигантских размеров? Для 7,63 миллиметрового автоматического пистолета Маузера, широко применявшегося во время Гражданской войны в России в 1918–1920 годах, кобура, нарисованная этим „художником“, явно великовата! Да и с плеткой он попал впросак: на судебном заседании 30 июля Анненков говорил, что никогда он даже в руках не держал плетку, а ходил все время со стеком. И никогда не носил черкески.
Для подобных писак сейчас очень удобно творить вымыслы о времени и людях, давно ушедших в прошлое. Нет уже в живых ни анненковцев, ни красных, ни белых, ни людей любой другой окраски, которые могли бы их опровергнуть.
Некто Гущин, который знал Анненкова и видел его перед выездом в СССР и о котором мы еще скажем в своем месте, отвечая на письмо генералу П. Н. Краснову, писал, что долгие годы тюрьмы в Урумчи со всякими китайскими средствами для ослабления воли заключенного сделали свое дело. Китайское начальство выпустило из урумчийской тюрьмы человека, уже неспособного ни к какому действию. Он отмечал, что самого Анненкова как вождя, как атамана в 1925–1926 годах уже не было. Не было его и как бойца, и как политического деятеля; было только тело, облик того человека, исполненного воинского духа, который когда-то раньше водил его братьев-партизан на ратные подвиги. Большевикам достался больной, усталый, вконец опустошенный и начисто до самых глубин существа разбитый человек-полутруп. Вахмистр Лисихин, старый анненковец, после посещения своего атамана запил мертвую и плача приговаривал: нет брата-атамана{28}!
Еще один штрих к портрету атамана, относящийся тоже к 1926 году, времени, когда М. Зюк доставил Анненкова в Москву, добавила сестра М. Зюка Раиса Идрис. Она вспоминает: „Я сама принимала „гостя“ — атамана Анненкова у брата и хорошо помню встречу с ним. В комнате было два человека, на полу стояли чемоданы… Первый со мной подчеркнуто вежливо поздоровался. Это был высокий в полувоенной форме человек. Он подал мне руку. Меня поразила рука: вся в татуировке, тонкая, холодная и какая-то очень цепкая. Это был высокий, загорелый в военной форме гражданин, мужчина лет сорока, взгляд холодный, пронзительный, лицо суровое, губы кривятся то ли иронически, то ли горестно, но больше всего меня поразила его прическа. Волосы коротко острижены как у белогвардейца“{29}.
Что характерного подметила Р. Идрис в поведении и облике Анненкова? Во-первых, его галантность и рыцарство: Анненков подчеркнуто вежливо с ней здоровается, он не пожал ее руку, а подал свою. Во-вторых — последствия пребывания в китайской тюрьме и следы глубоких переживаний и раздумий. Это уже не тот Анненков, который знаком нам по более ранним воспоминаниям современников, не восторженный юноша, не лихой атаман, а зрелый человек с нервной, горестной улыбкой.
Конечно же, в Москве Анненкова подлечили, и на процессе он выглядит молодцом. Детали к портрету Анненкова этого периода его жизни принадлежат чекисту В. Григорьеву{30}:
„Следы китайской тюрьмы не отразились на внешнем облике атамана. Слегка вздернутый нос (дался им всем этот нос! —
И, наконец, последние штрихи к портрету атамана. Он — на скамье подсудимых и понял, что обманут. Он подавлен крахом надежд на обещанное чекистами прощение, рухнувшей верой в их порядочность и сожалеет о легкомысленном возвращении. Впрочем, он еще надеется, что ему будет сохранена жизнь, надеется на помилование.
Газеты отмечали, что в первые дни процесса Анненков давал показания очень тихим, едва слышным голосом, но затем освоился. О его поведении на процессе тоже будет сказано в своем месте. Оно полностью опровергает пассаж В. П. Шалагинова, начертанный в его брошюре:
„Анненков сидит нога на ноге, настороженный, бледный, с лицом, будьто вырезанным из белой бумаги. Некогда лихой атаманский чуб поубавился в пышности, сник, впрочем, сник и сам атаман. Теперь он живет под впечатлением неодолимой власти тех, над кем он когда-то стоял с нагайкой, с клинком на ляжке, окруженный стадом лейб-атаманцев, давно уже утративших представление о цене человеческой жизни“ — живописал он, сам на процессе не бывавший, а учившийся в это время, как он говорит, за тридевять земель от Семипалатинска, в Иркутске»{31}.
На Лубянке Анненков, уже не в первый раз, отпустил усы, что дало тому же автору повод обыграть это событие:
«Я вижу перед собой очень бледное лицо Анненкова, его характерную ухмылку молчаливого бешенства из-под крашеных усов», — изощрялся Шалагинов. Но это — не зарисовка с натуры, а игра его воображения. На самом деле, на суде Анненков, по словам очевидцев, вел себя достойно, о чем будет сказано в свое время.
Внешний вид Анненкова на процессе произвел тяжелое впечатление и на генерала П. Н. Краснова:
«Получил я с Дальнего Востока советские газеты с подробным описанием процесса и с портретами Анненкова и Денисова. Анненкова я сейчас же узнал. Он мало изменился. Только ужасно было выражение его лица и совершенно безумных глаз!»{32}.
Очерк о портрете Анненкова хочу закончить словами Петра Николаевича, который, несмотря на собственные симпатии к Анненкову, беспощадно хлещет его, позднего, используя сведения, полученные из советских газет: «правитель разбойничьего типа», «подобрал себе вольницу головорезов и с ними рыскал по Семиречью, грабя население», «никого, кроме себя, не признавал» и, наконец, заключительный аккорд:
«Анненков требовал тяжелой руки и, когда оказался без управления, свихнулся», — с горечью отмечал Краснов{33}.
Но до этого еще далеко, и мы последуем за хорунжим Анненковым к первому месту его военной службы.
Ермака Тимофеева полк
Путь Анненкова лежал на юго-восточную окраину России — в город Джаркент, в 1-й Сибирский казачий Ермака Тимофеева полк.
Основанный в 1882 году на месте деревни Самал (по-маньчжурски — Глиняная) город стоял, как и сейчас, на обрывистом берегу мелководной речки Усек, вблизи Джунгарского Алатау, на пути в Китай, в 35 километрах от границы, и был славен святыней мусульман — мечетью, которую без единого гвоздя в 1895 году построил китаец Хон Пик, огромным базаром с дешевыми виноградом, арбузами и дынями. Земля, на которой стоит город, еще совсем недавно была китайской: она стала российской территорией только в 1879 году — по Ливадийскому соглашению.
Город не мог не поразить молодого офицера хорошей планировкой, широкими и прямыми, обсаженными тополями, улицами и журчавшими вдоль них арыками. Таким его сделали полковые казаки и переселенцы из России, которые были немедленно брошены ею на охрану и освоение новых земель.
Однако здесь не было ни театра, ни клуба, лишь изредка работал частный синематограф, а мертвую скуку местные жители оживляли пересудами, сутяжничеством, карточной игрой, обильными возлияниями. Чтобы развеяться, молодые офицеры одвуконь[12] скакали в Верный и проводили вечер в офицерском собрании, а утром мчались обратно.
Здание офицерского собрания — теремок работы знаменитого верненского военного инженера Зенкова — и сейчас стоит, переделанное, правда, до неузнаваемости. Теперь в нем — музей национальных музыкальных инструментов.
Полк дислоцировался на северо-западной окраине города и размещался в только что отстроенных казармах. Это был один из старейших и заслуженных казачьих полков. Он вел свою историю от полка № 10 Сибирского линейного казачьего войска, сформированного 6 сентября 1850 года из выдворенных в киргизскую степь переселенцев, казаков и офицеров. 12 декабря 1882 года полку было присвоено имя Ермака Тимофеева, который был назначен его вечным шефом.
Полк участвовал во всех крупных военных кампаниях России в Средней Азии. В Хивинском походе 1873 года в составе Туркестанского отряда находилась его первая сотня с артиллерией (ракетные станки). В бою у селений Хакы и Хавата сотня уничтожила двухтысячный отряд противника, за что получила знаки отличия: две георгиевские серебряные трубы с надписью: «За дело при селении Хакы — Хават в 1875 году».
Участвовал полк и в Кокандском походе 1875–1876 годов. Он сражался при штурме и взятии крепостей Коканда, Андижана, Маргелана, Оша, Намангана, в боях у кишлаков Махрам и Уч-Курган. В сражении у Ургазы казаки разбили тысячный отряд кокандцев, изрубив его наполовину. За штурм Андижана полк получил знаки отличия на головные уборы с надписью: «За штурм Андижана 10 октября 1875 года».
Георгиевские трубы хранились в четвертой сотне, знаки на головных уборах носили казаки первой и второй.
Небольшие отряды полка принимали участие в покорении Бухарского эмирата, в Ахалтекинской экспедиции генерала Скобелева, в покорении южной Туркмении 1881 года, а в 1880–1882 годах находились в Кульджинском походе.
14 апреля 1904 года полку было пожаловано полковое знамя, Александровская лента к нему с надписью: «1852–1904». В 1906 году всем нижним чинам полка пожалованы одиночные белевые петлицы[13] на воротнике и на обшлагах мундиров{34}.
К приезду молодого хорунжего полк охранял границу с Китаем и имел постоянные заставы в поселке Кольджат, в урочище Алтынкуль и в станице Баскунчи и мощную по тем временам крепость в Хоргосе{35} — четырехугольник с толстенными из саманного кирпича стенами без единого выходящего наружу окна. В центре крепостного двора был колодец с пресной водой. Сама крепостная стена служила наружной стеной казармы, служебных помещений, большой комнаты для проведения занятий с личным составом, офицерских квартир.
С 23 июня 1911 года по ноябрь 1913-го командовал полком полковник Петр Николаевич Краснов, о котором мною уже рассказано.
В полку было пять сотен. Первой сотней командовал есаул Рожнев, второй — есаул Алексей Георгиевич Грызов, третьей — есаул Толмачев, четвертой — подъесаул Вячеслав Иванович Волков, пятой — есаул А. А. Баженов.
Все командиры сотен имели семьи и с Анненковым, который был младше их по возрасту и званию, вне службы не общались. Не выходили за круг служебных и его отношения со сверстниками: Анненков не разделял их увлечения картами, вечеринками, женщинами и все свое время отдавал службе. Лишь изредка он, как мы уже знаем, отпрашивался в Аулие-Ату, чтобы купить себе новую лошадь или в Верный, чтобы поразвлечься. Зато его можно было часто видеть несущимся в бешеном аллюре к Джунгарскому Алатау, в сторону урочища Тышкана.
Со всеми офицерами у Анненкова были ровные отношения. Он был всегда в хорошем настроении, весел и остер на язык. Однако с командиром четвертой сотни подъесаулом В. И. Волковым эти отношения были сложными, а со стороны Волкова — почти враждебными.
У подъесаула Волкова был тяжелый характер. Он был горяч, надменен, самолюбив, не всегда сдержан, никогда не поступался своими принципами. За участие в конной атаке под Ардаганом он станет первым Георгиевским кавалером в полку. В ночь на 21 декабря 1914 года 4-я сотня 1-го Сибирского казачьего Ермака Тимофеева полка под командованием есаула Волкова скрытно вошла в небольшой приграничный городок Ардаган, захваченный несколько дней назад турками, учинившими здесь зверскую расправу над армянским христианским населением. Внезапно сотня столкнулась с турецким батальоном. Разгром турок был полным. Среди прочих трофеев полка оказалось знамя 8-го Константинопольского пехотного полка, одного из самых привилегированных полков султанской армии. Ардаганское дело сибирских казаков разрушило план турецкого командования прорваться в Грузию через Боржомское ущелье.
4-я сотня Волкова была лучшей в полку и не имела соперников по выучке и по завоеванию призов на различных состязаниях. И вот Анненков, назначенный временно командовать 1-й сотней вместо убывшего на льготу есаула Рожнева, сумел в короткий срок так подготовить ее, что она стала побивать 4-ю по всем предметам боевой подготовки. Успехи 1-й сотни вызвали удивление в полку, а пылкий, нервный, не терпящий соперников, да еще и в лице молодого офицера, командир 4-й воспылал ненавистью к успешному Анненкову. Но вернулся в полк Рожнев, и 1-я сотня растеряла свое мастерство, и опять лучшей в полку стала 4-я, но неприязнь к Анненкову у Волкова осталась. В 1913 году есаул даже обвинил соперника в нечестной торговле лошадьми. Было назначено дознание, однако войсковой старшина Первушин М. И., которому оно было поручено, не нашел в поступках Анненкова ничего предосудительного. Волков же остался при своем мнении и считал, что дело было замято, потому что Анненков — любимец командира полка.
Неприязненные отношения между Волковым и Анненковым сохранялись долго. Даже став соратниками по Белому движению, они часто конфликтовали, нанося этим ощутимый вред общему делу. Однако командирские, организаторские и педагогические качества Анненкова, его умение работать с людьми отнять у него было невозможно. Вскоре после инцидента с Волковым Анненков принял полковую учебную команду, и она тоже стала передовой в полку. Казаки команды стали блистать отменной выправкой, внешним видом, исполнительностью, дисциплиной, знаниями, казарма и учебные места и помещения — чистотой и порядком, а кони — ухоженностью.
Можно по-разному относиться к Анненкову, но одно бесспорно: это был командир от Бога!
В 1913 году Анненков был переведен в Кокчетавский казачий полк. Каких-либо видимых причин к этому не было. Возможно, сказались существовавшие в казачьих частях сложные отношения между офицерами — местными казаками и офицерами-казаками, выходцами из других казачьих войск. В этом плане в полку было трудно даже его командиру донскому казаку полковнику П. Н. Краснову. Тем более было трудно Анненкову. Но причина все-таки, наверное, не в этом, а в том, что Кокчетавский полк был учебным, и Анненков был переведен туда накануне Великой войны как отличный методист, в предвидении того, что война будет требовать все больше и больше быстро и хорошо обученных солдат.
Кроме П. Н. Краснова и Б. В. Анненкова, 1-й Сибирский Ермака Тимофеева полк дал еще ряд видных деятелей Белого движения. Это, например, уже известный нам подъесаул В. И. Волков. После октября 1917 года — активный деятель действовавшей в Омске подпольной антисоветской офицерской организации «Тринадцать» и командир белогвардейского отряда. Полковник Волков — один из руководителей переворота в Омске 18 ноября 1917 года, в результате которого была свергнута власть Директории и приведен к власти адмирал А. В. Колчак. За участие в перевороте Волков формально был предан А. В. Колчаком военно-полевому суду, которым, естественно, был оправдан. Вскоре он был назначен начальником Омского гарнизона, а затем — генерал-губернатором в Читу. Однако забайкальский атаман Г. М. Семенов, не признававший Колчака Верховным правителем России, не пропустил Волкова на «свою» территорию. Волков был вынужден остановиться в Иркутске и по назначению Колчака стал командующим Иркутским военным округом. Но тыл не удовлетворял уже генерала Волкова. С разрешения Колчака он сформировал сводный казачий корпус, с которым воевал на Урале. Во время отступления 1919–1920 годов корпус В. И. Волкова был за Иркутском окружен красными и разгромлен у станции Китай. 11 февраля 1920 года он застрелился.
Дочь В. И. Волкова, Мария, известная в эмиграции поэтесса, воспевавшая Белую гвардию, посвятила памяти отца ряд стихотворений. В одном из них она писала:
Имя другого однополчанина Анненкова — Ивана Красильникова — тощего, русобородого хорунжего, прозванного за свой высокий рост «Полтора Ивана», советские историографы сопровождали такими же эпитетами, что и имя самого Анненкова. Безусловно, монархист Красильников был убежденным врагом большевизма и поэтому не был щепетилен в выборе средств и методов борьбы с советской властью и с ее приверженцами. В середине 1918 года он — есаул, командир партизанского отряда, соратник Анненкова и Волкова по организации «Тринадцать». Красильников не верил ни в какую партию, не допускал и мысли об их способности ликвидировать советскую власть и всегда ориентировался только на военный переворот. В то же время это была натура, склонная к анархии, вольнице, атаманщине. Красильников — активный участник омского переворота 18 ноября 1918 года, приведшего к власти Колчака. Накануне переворота, 13 ноября, люди Красильникова вели себя особенно вызывающе. Во время очередного загула в одном из ресторанов Омска, когда официальный представитель правительства Тренденбах потребовал прекратить исполнение царского гимна, красильниковцы крикнули ему:
— Пошел прочь, паршивый эсер!
Ночью 18 ноября две роты из отряда Красильникова подошли к зданию, занимаемому Директорией, арестовали директоров и доставили в свой штаб. После недолгого пребывания здесь их отправили в тюрьму и в ночь с 22 на 23 ноября расстреляли.
Как и Волков, Красильников был предан Колчаком военно-полевому суду, как и Волков, он думал, что будет непременно расстрелян, но, как и Волков, был оправдан.
В годы Гражданской войны генерал Красильников действовал в Восточной Сибири. Его имя связано с жестокими расправами с рабочими, железнодорожниками, пленными, крестьянами. Весной 1919 года генерал-майор Красильников умер в Иркутске от тифа.
Офицером полковой учебной команды служил в полку хорунжий Леонид Александрович Артифексов. Это был высокого роста, могучего телосложения силач и прекрасный гимнаст. Происходивший из терских казаков, он был вспыльчив, нетерпелив, горяч, горд, но умел владеть собой и пользовался уважением сослуживцев. Служил в 1-м Запорожском Императрицы Екатерины Великой полку. Участвовал в Великой войне. Награжден орденом Святого Георгия 4-й степени. После октября 1917 года полковник Артифексов — командир броневого дивизиона, участник Корниловского мятежа. На заключительном этапе Гражданской войны он — генерал для особых поручений при Главнокомандующем Русской Армией бароне Врангеле. С этой армией он ушел в Турцию. В 1922–1923 годах Артифексов жил в Германии, где скончался от скоротечной чахотки.
Назову еще одного однополчанина Анненнкова. Это бывший урядник Глебов, ученик Анненкова, окончивший полковую учебную команду в 1911 году. Человек большой храбрости, в годы Гражданской войны он проявил себя хорошим командиром и организатором и дослужился до чина генерал-лейтенанта. С отступающей армией Колчака Глебов ушел в Китай. Проживал в Харбине, Шанхае. Возглавлял Комитет прав и интересов эмигрантов. Богатый славными боевыми традициями и незаурядным офицерским коллективом полк несомненно оказал большое влияние на формирование политических взглядов и морально-боевых качеств одного из будущих вождей Белого движения.
На германском фронте
В 1913 году Анненков был переведен в 4-й Кокчетавский казачий полк и стал командовать 3-й сотней. С началом Великой войны, в связи с объявлением мобилизации и призывом на службу ряда возрастов, полк занимался подготовкой призывников к фронту. Однако служба в этом полку у него не пошла. Вот как он сам рассказывает об этом:
— Обстановка в полку в тот период сложилась такая. Среди казаков все сильнее проявлялось недовольство муштрой, строгостью порядков, развязным поведением офицеров. Многие казаки не хотели отрываться от своих станиц и полей. По существу они принудительно были собраны в лагеря, к ним назначили офицеров, совершенно не знакомых с жизнью и обычаями казаков. За малейшее непослушание следовали строгие наказания, обычным делом было рукоприкладство, мордобой. Один из случившихся на этой почве эксцессов привел к серьезному бунту, последствия которого разом изменили всю мою жизнь. Это произошло в самом начале германской войны.
Начальником лагеря являлся жестокий и грубый офицер Бородихин, который к тому же был нервным и вспыльчивым, а потому избивал казаков по самому ничтожному поводу. Однажды он публично ударил по лицу молодого казака Данилова. Кто-то из присутствовавших громко произнес:
— Бить нельзя! Нет у вас такого права!
— Кто сказал?! — гневно выкрикнул Бородихин, поворачиваясь к группе казаков, из которой исходил протестующий голос.
Ответа не последовало. Начальник лагеря грубо выругал всю группу, обозвал казаков трусами и добавил, что они могут говорить только в спину. Но стоило Бородихину отвернуться, как вслед ему понеслись насмешки и ругательства. Разъяренный офицер выхватил револьвер и закричал:
— Буду стрелять, если не замолчите и не прекратите ругань!
В ответ со всех сторон от рядовых казаков и вольных последовала новая реакция:
— Мало германских пуль, еще и свои офицеры по казакам стрелять собираются! Ничего, и на них найдутся…
Поделиться книгой: