Общага

Домой я вернулся с Пашкой и Лешкой, живущим с Серегой в одной комнате. Лешка вовсю распалялся о своей неземной любовнице, с которой планировал провести эту ночь.

А значит, есть вероятность… что Серега будет ночевать у меня. И эта новость вызвала неконтролируемый приступ радости с моей стороны.

Тайная страсть (POV Сергея)

Могу с полнейшей ответственностью заявить: где бы я ни жил, а жить с детства приходилось исключительно в общежитиях, запах везде один и тот же. Не важно, кто населяет эти малогабаритные комнатушки, всегда в них есть что-то общее: необходимость и ограниченность.

Мой отец был военным и стабильно пропадал на работе. Мама работала мелким партийным чиновником и была в постоянных командировках. Недвижимостью они так и не обзавелись, ввиду ее ненадобности. Вот и колесил я с ними по разным общежитиям, и съемным квартирам, предоставленный сам себе. Исходя из того, что на папу я никаким концом не был похож, а партийную принадлежность мать меняла с легкостью, следуя за группой теневых политиков, были у меня подозрения в том, что отцом я не того мужика зову.

Окончательно мои догадки подтвердились, когда на последнем году обучения в школе, по какой-то надобности, я заскочил к папе в часть. Его там не оказалось, и пришлось пойти искать на полигон.

Пошарившись по пустым, заброшенным баракам и сараям, в одном из них, я увидел трогательную сцену, с папой и юным лейтенантом в главной роли. Это потрясло меня до глубины души. Еще до этого, я подмечал отцовское трепетное отношение к молодым и сильным парням. В тот момент, когда перед моими глазами предстал родитель в позе самого, что ни на есть настоящего песика, кряхтящего и стонущего под усиленными, обратно-поступательными манипуляциями мускулистого представителя младшего командного состава, истина открылась передо мной во всей своей красе.

До окончания школы мне оставались какие-то считанные месяцы. По меркам родителей, я был уже «здоровым лбом», способным позаботиться о себе, поэтому мое отсутствие той ночью прокомментировали лишь пошлой солдафонской шуткой. Никого не интересовало, где же меня черт носил, хотя я пришел замерзший, как собака, с синим носом и красными глазами.

Из той ночи я помню лишь, как допивал с горла водку с тремя неизвестными парнями. Мне повезло, что они оказались не просто натуралами, а реальными гомофобами, иначе сцена, увиденная мной днем, многократно повторилась бы с моим пассивным участием.

Как только окончил школу, выбрал институт подальше от дома, точнее, от той общаги, в которой жили в тот момент родители. Последние не возражали. Они вообще редко возражали. И это, наверное, единственное, за что я им по-настоящему благодарен.

Общежитие в большом городе — как раз то, что доктор прописал. Новые лица и новая обстановка помогли отвлечься от увиденного на полигоне. Во всяком случае, я так думал.

Специальность, как по заказу, оказалась самой сложной в институте, а кафедра — самой тяжелой, и это меня только радовало, потому как я, полностью абстрагируясь от реальности, ушел с головой в учебу. Лишь в конце второго курса, когда преподы ослабили вожжи и отсеяли максимум ненужных, и случайно попавших на кафедру абитуриентов, меня начала посещать одна тревожная мысль: меня не привлекали девушки. Поначалу я все списывал на то, что еще не нашел ту самую-самую, ведь и выбора не больно много было. Кафедра сама по себе не приветствовала женский пол в своих рядах, и первыми, в отсеве после первого курса, ушли именно самые красивые, модные и глупые. Оставшиеся, отличались повышенной стойкостью к проблемам и в основном были со страшным, визуальным оформлением.

Мысль, что меня не привлекают барышни, подтвердилась, когда я заинтересовался парнем. Не такой уж и красивый, и не блещущий талантами, но живой и веселый. Рядом с ним было всегда легко. К нему тянуло, я мечтал быть рядом. Но из общего у нас был лишь один этаж в общежитии.

В начале третьего курса, меня назначили старостой общаги от нашего потока. В обязанности входило постоянное хождение по комнатам и проверка на наличие всяких непотребностей. К этому я относился не то что бы рьяно и ответственно, но очень внимательно и аккуратно. Просто часто стала возникать необходимость оставлять свою же комнату в распоряжение соседа Леши и его очередной пассии, а самому заниматься хоть чем-то.

Когда не получалось напроситься к кому-то в гости и дела были успешно завершены, я шел на чердак. В одиночестве, окруженный кучей хлама, мог с удовольствием покурить. Но и оттуда меня выживал один гиперактивный и гиперсексуальный студент Вася Сороковой. Не знаю, какой он там сороковой у кого был, но количество его любовниц и частота общения с ними, на территории моего излюбленного места, поражали. Бывали моменты, когда он, зная о моем присутствии, все равно продолжал развлекаться в другом конце чердака, заставляя стонать и охать девок еще громче.

Странный он типус, этот Вася. Он знал, что я ему завидую, и всяческими способами подливал масла в огонь или, правильнее выразиться, думал, что подливал. Василию я завидовал не из-за его беспорядочной половой жизни, а от того, что он жил в одной комнате с тем парнем, который мне приглянулся. Я завидовал их дружбе, завидовал, когда Сашка заботливо обнимал Ваську и они шли вот так, в открытую, по коридорам общаги.

Ревность и ненависть сделали меня злым, и хитрым. В конце концов я достиг своего. Была девчонка, сохнущая по Сороковому еще с первого курса. Она ради него на все готова была, если бы не ее воспитание. Девочка училась со мной в группе, и мы часто общались. Так, в одном разговоре, она раскололась, сознавшись в своей тайной страсти. Все остальное было делом техники.

И мой звездный день настал. Сорокового забрала к себе, влюбленная в него, девушка, накрепко привязав его же слабостями. Санька остался в своей комнате один. Все его соседи были «ликвидированы», и ничто не стояло у меня на пути.

Я видел в каком подавленном состоянии объект моего интереса вернулся из института. Выждав некоторое время, под предлогом неоднозначной ситуации с моим соседом, напросился к нему на ночлег.

В ту ночь я позволил себе больше, чем стоять в стороне и смотреть. Раздевать спящий объект твоей страсти, с учетом того, что постороннего человека я раздевал впервые, было занятием крайне волнующим и опасным.

«А вдруг он проснется как раз тогда, когда стаскиваю с него джинсы? Или когда поглаживаю его обнаженный торс? Или когда, не устояв перед соблазном, ворую с его уст свой первый поцелуй? А вдруг проснется, увидит все это, и обозвав меня пидарасом, начнет избегать?»

Поцелуй — это единственное, на что я тогда решился.

Из разговора с Сашкой, накануне, было ясно, что ему все же нравятся девочки. Поэтому моим следующим шагом было подсунуть ему ту, которая вызовет либо желание, либо… надолго его отобьет. И я рискнул — ведь любовь того стоит!

Настасья была идеальным вариантом.

Думаете, я просто так позволил делу пойти на самотек? Хрен там! Как только из комнаты вышел Саша, в одних плавках, и выписывая зигзаги по коридору, направился в сортир, мое сердце упало не то что в пятки, оно с четвертого этажа переместилось в гнилой подвал.

«Сучка! Трахались! Точно трахались! Иначе почему он в трусах только?»

Пересилив себя, я пошел следом.

Тогда-то и произошел дикий казус. Мой желанный, тайно любимый молодой человек мало того, что осмелился коснуться моего члена, но и бесцеремонно мацал, сжимал его.

После того, что произошло в сортире, я не спал всю ночь — мучил страшный стояк.

Откровенный шаг (от имени Сергея)

В институт сегодня пойти не удалось. Рано утром позвонил отец и сказал, что будет в первой половине дня в городе и передаст мне денег, и продуктов. Каждый студент знает: передачка из дома — это святое. Тем более, отец очень редко приезжает ко мне.

Если вы думаете, что мое отношение к нему после того, что я видел на полигоне, изменилось, то вы ошибаетесь. Просто у меня ни к одному, ни к другому родителю не было сильных и розовых чувств. Мы вынуждены были вместе жить, ныкаться по коммуналкам и периодически устраивать совместные приемы пищи. Сейчас мое отношение к отцу было скорее дружеское, чем сыновье.

Когда он позвонил, мне до одури хотелось спросить о том лейтенанте, о чувствах отца и вообще обо всем. Но мне было страшно даже заикнуться об этом.

Погодка была хорошей, располагающей к прогулкам. Папа ждал у входа в здание автовокзала, как ни в чем не бывало, опершись о низкую литую ограду, курил сигарету.

— Дорово, а ты подрос, такой серьезный стал, — его непринужденная манера разговора меня всегда успокаивала.

— Привет, как мама? — я немного замялся.

Потом последовал недолгий и не информативный разговор, во время которого мы прогулочным шагом направились к парку. Слово за слово, периодически обмениваясь с отцом шутками, я вспомнил абсолютно пошлый и вульгарный анекдот.

— Слушай, анекдот рассказать? Только очень пошлятинский, — отца мясом не корми, дай спошлить. Это знали все. Военный, как никак.

— А то! Конечно!

— Слушай! — мой тон был в чем-то заговорщицким. — Приходит дочка к папе и просится, чтобы тот ее на дискотеку отпустил. Папик ей: «Отсоси у меня — пойдешь». Дочка обиделась, психанула, закрылась у себя в комнате, надулась. Сидит, короче, и думает: все подруги пошли на тусу, а я тут, как дура, дома. Плюнула на все, возвращается: «Договорились, отсосу, только давай побыстрее». Расстегивает ширинку у папы, смотрит: «Пап, а че у тебя хуй в говне?» А папа ей: «Так твой братик уже на дискотеке»

Мы от души поржали. Хотя что-то в этом смехе было необычным. Напряжение, как со стороны отца, так и с моей.

— Слышь, пап, а ты пробовал это? — святые угодники! Храните меня! Я решился!

— Что — это?

— Ну… анальный?

Повисла долгая пауза. К тому времени мы были уже в парке, присели на одиноко стоящую лавочку.

— Да, — ответ папе дался очень сложно. Отец сидел опустив голову, потупившись, и разглядывая серые камушки тропинки.

— Я давно это уже знал, — мне сейчас нужна была откровенность, как и ему.

— Когда? — голос отца дрогнул.

— Однажды видел на полигоне. Еще в последний год школы.

— Что ты?.. — наверное, сейчас он хотел спросить «что ты видел?», но во время осекся.

— Как тебя лейтенант…

Потом мы долго сидели молча. Словно хотели высмотреть что-то вдали. Слов не находилось.

— Выпить хочешь?

— Давай.

Мы встали и пошли к киоску. Пара банок пива — и снова вернулись на ту же лавку.

Открыли и выпили. Конечно, это было хамством — пить по утрам, как алкаши, но ситуация была такова, что по другому — никак.

— Я давно знал, что ты, наверное, не мой отец, — тихо вырвалось у меня, когда я закуривал.

О том, что я курю, дома не знали. Мать ненавидела запах табака и вечно пилила за это отца. Сейчас же тема была такова, что вопрос о моем курении и рядом не валялся.

— Понимаешь, Аня была совсем молодой… — папа взял из моей пачки сигарету и долго мял ее в пальцах, раздумывая, как все рассказать. Потом закурил, делая глубокую затяжку, выдохнул и продолжил. — Твой биологический отец, он был моим начальником. Я тогда еще в армии не служил, был в подручных у депутата областного совета. Понимаешь, он меня самого подобрал, считай что с улицы. Ну, а тут такая история с Аней. Он знал, что я ее и пальцем не трону, потому что у меня это… короче, в детстве еще травма была. Потому и могу только когда меня это… ну… — голос отца был подавленным и тихим.

— Понимаю, — мне просто необходимо было сказать это. Хотя, чего греха таить: я его понимал. Отец же у меня детдомовец, и того мужика, о котором он рассказывал — «биологического отца», я его тоже знаю. Этот чувак всегда помогал моей семье — грех жаловаться. Мать вечно за него горой стояла, теперь понятно, что неспроста. — Мне тоже это… понимаешь, я когда… ну… на полигоне… короче, я тогда напился, понимаешь? — слова давались с трудом.

— Понимаю, — он кивнул. Нам обоим сейчас нужно было это золотое слово: «понимаю».

— Я думал, что девочки, они меня еще не интересуют… ну, может еще не нашлась та, ну… которая для меня, — допил свою банку пива и снова закурил. — А потом понял, что мне с ними не по себе. А тут еще Лешка свою трахает у нас в комнате. Мне очень не по себе. И еще у нас на параллели парень есть. Мне хочется быть с ним.

Дальше слова лились из меня фонтаном. Как прорвало. Рассказывал ему все, все, что накипело. Мне так много нужно ему было сказать.

Мы просидели в том парке до трех часов. Потом отец сел на поезд и уехал домой, а я вернулся к себе, неся с собой две сумки с продуктами.

Общага уже оживленно щебетала своей суетной жизнью. В комнате никого не было. А мне это и на руку. Рассовав продукты по шкафу и холодильнику, я вырубился. Видно, только тогда алкоголь до меня добрался.

Суббота прошла в стирке и уборке. Я вообще старался не выходить из комнаты. А в воскресенье пришли одногруппники, и мы шлялись по городу до полуночи.

К понедельнику, я можно сказать, успокоился и строго решил продолжать дальше жить. А там как карта ляжет.

Когда погаснет свет (от имени Саши)

Есть такой препод у нас на кафедре — Лисковский Лаврентий Григорьевич. Сука редкая. Все остальные эпитеты о нем — матерные, ибо по своей скотской натуре, он являет собой высшую степень этой скоткости.

Знакомство наше началось не лучшим образом. Мало того, что я опоздал на первое занятие по практике, так я еще с его отчеством напортачил. Стою такой, как лист перед травой, и заявляю:

— Лаврентий Павлович, можно зайти?

Эта сучара расплывается в елейной лыбе с видом: «Пиздец тебе, котенок!» и отвечает:

— Лаврентий Павлович — это там кто-то другой, а я Лаврентий Григорьевич.

Дело было в начале второго курса, а сейчас уже третий с грехом пополам пережил. Но все равно поджилки трясутся при первом же упоминании о нем. А если учитывать, что Лаврик особенно полюбил давать ИДЗ (Индивидуальные домашние задания) и потом их долго, и нудно принимать индивидуально, его мерзопакостность стала притчей во языцах даже за границами института.

Итак, сегодня я шел с Лехой, соседом Просковина. Мы обсуждали разные воплощения слова «секс». Начиналось все со скромного подкола Лехи о том, что идет он по стопам нашего Васьки Сорокового, но последний закончил плохо (по нашим обоюдными меркам). Потом разговор плавно перешел на секс с мозгами, и соответственно, без внимания не остался Лаврик.

— Ебать!.. — до меня дошло, как молнией в столб шандарахнуло: надо было переписывать свое ИДЗ. Проблема состояла в другом: я не знал уже, как изощриться, чтобы сделать правильно. Лаврик и через два года помнил нашу первую встречу. — У меня еще три ИДЗ осталось. Лех, а ты сдал?

— Дык! Я же с Просковиным живу, — довольно заявил Лешка. — Он же голова светлая, Лаврика с первого раза всегда сдает и мне помог. Кстати, слушай, — пацан реально замялся. — Может, попросишь сегодня его тебе помочь, а? У меня тут… ну, ты меня понял… секс другого рода намечается.

При мысли о Просковине, что-то приятно сжалось внутри. Дебильная ситуация. Я жду встречи с пацаном, который мне еще неделю назад был лесом пофигу, а после всего одной ночи, волнуюсь, как девица на первом свидании. В памяти всплыл силуэт Сергея в полутьме комнаты.

Мы как раз входили в общагу.

— Я подумаю, — тихо отозвался в ответ. — Может, и правда попросить.

— Да ты точно попроси. Он не откажет тебе. Это вот Сороковому бы он отказал, однозначно.

— А чего? — это было новостью. — И почему это Просковин к Васе плохо относится?

— Ой, да там долгая история. Как таковой, контры у них нет. Похоже, Васька, своей гиперактивностью, поперек дороги Сереге встал. В общем, я не в курсе, может, он у него кого-то отбил. Потому как у Сереги, за все это время, никого не было.

Мы уже поднялись на свой этаж. С каждым шагом становилось как-то тревожней, напряженней. С каждым шагом сердце билось сильнее.

Комната Просковина была через одну от моей и считалась модной, т.е на два места, в отличие от подавляющего большинства, рассчитанного на три или четыре места. Леха, отперев дверь, и пожелав мне на завтра удачи, скрылся за старым пологом, считавшимся второй дверью. А я поплелся к себе.

Приготовить поесть, перекусить и помыться — на такие мелочи, вроде, и времени много не надо, а на деле затягивается до позднего вечера. В итоге, в душ я шел уже в районе одиннадцати. В это время нет такого наплыва народа, и вода бежит горячая.

Душ у нас для людей без комплексов. Один на этаже и предназначен для одновременного мытья сразу шестерыми. Кабинок, как таковых, не было. Места отделялись только небольшими перегородками, т.е. те, кто мылись, светились у всех на виду голыми задами, стоя перед вмурованными в стену лейками.

Я устало вполз в наполненное густым паром помещение. У дальнего отсека, по-другому это назвать нельзя, кто-то мылся. В свете тусклых ламп была видна только голая, в мыле, худощавая спина и округлая, словно девчачья, попка. Как человек, привыкший к таким картинам за три года пребывания в этом священном нудистском колхозе, моющегося я проигнорировал. Мне-то что, первый раз жопу голую вижу?! Раздевшись полностью, включил воду и нырнул под нее. Самое оно. Вода ласково омывала мое тело. И как только я, довольный и расслабленный, намылился, произошло очередное ЧП: свет потух.

Сами понимаете, какая у меня была реакция. Рассудил оптимистично, успокоил себя тем, что «Хоть не вода отключилась, уже хорошо. А в темноте я дорогу в комнату найду». Потратив еще пару секунд на смывание мыла, на ощупь стал выбираться, из наполненной паром, душевой. Только я развернулся, наткнулся на кого-то. По всей видимости, того, кто мылся по соседству.

— Опять, блять, не живется спокойно, или долги за свет превысили лимиты? — так, чисто для поддержания разговора, ляпнул что-то.

— Нет, я думаю, что БОМЖи добрались-таки до цветных металлов, — мелодично ответил мне до боли знакомый голос.

— Просковин! Ты меня преследуешь?!

Послышался тихий смех.

— Хрена лысого! На этот раз ты меня. Я уже тут был, когда ты пришел. И еще… может, ты меня отпустишь, а то свет включат, а мы тут в обнимку и голые.

Только сейчас до меня дошло, что после столкновения, я держал кого-то за плечи. Даже не держал, а можно с полной откровенностью сказать, обнимал. Каков же был мой шок, когда я представил, какой сцена предстанет перед гипотетическим посторонним, решившим ближе к полуночи пополоскать свои яйца! Я с нечленораздельным, громким звуком резко отшатнулся. Тот факт, что пол был мокрым и скользким, даже упоминать не надо, я поскользнулся, и лишь благодаря чуду, и заботливым рукам Просковина, моя тушка не грохнулась на этот самый пол.

Картина осталась практически той же, только роли поменялись. Теперь, изящный Сергей обнимал меня… плотного, откормленного, деревенского пацана, с детства привыкшего к тяжелому, физическому труду. Силы Просковин переоценил, поэтому через секунду мы летели на этот самый пол.

… матов и крика было много…

В результате, мы как-то выбрались из душевой и на ощупь добрались до моей комнаты, которая была ближе, и не заперта. Не надо упоминать, что добрались мы голяка, ибо искать свои вещи, после такого умопомрачительного полета, сил у нас не было.

В комнате, первым делом, мы принялись искать источник света. Помню, что где-то у нас были свечки и фонарик-радио. Но после моей уборки, на выходных, ничего так и не нашлось. С горем пополам разыскалась зажигалка с фонариком.

Вторым пунктом была аптечка. Летели и грохотали мы в душевой хорошо. У меня был ободран бок, живот и счесана кожа на левой руке. У Сереги — колено и правая рука. Соответственно, чтобы обработать раны, даже раздеваться не надо было. Обрабатывалось все единственным антисептиком, который был в наличии: йодом. А чего вы ожидали от бедных студентов?