У подножия старого замка

Ирена накормила гостя, напоила горячим желудевым кофе с сахарином. После ужина он стал разговорчивее.

— Лагерь, в котором держат заключенных, — рассказывал он, — находится на окраине Кенигсберга, на самом берегу Балтики. А военный завод, куда водят работать под конвоем, в пяти километрах от лагеря. По четырнадцать часов в сутки заключенные точат на станках гильзы для снарядов, грузят в вагоны ящики с оружием и патронами. Работа изнурительная, а кормят два раза в день одной брюквой. Сколько раз валились около вагонов или у станков без чувств. Отольют ледяной водой — и снова работать. На ночь загоняют в бараки, в каждый по пятьсот человек. А всего таких бараков в лагере девять. Успеешь занять нары — хорошо, нет — ложись на пол. Пол цементный, сырой. От моря дует пронизывающий ветер. В лагере, кроме поляков, русские, французы и чехи. Все живут одинаково…

Гость закашлялся и долго не мог успокоиться. Прощаясь, он попросил Ирену никому не говорить о нем, а письмо сжечь.

Письмо Ирена не сожгла и долго носила с собой серый клочок оберточной бумаги. Доставала его из-за выреза платья и перечитывала по нескольку раз в день. Она воспрянула духом: отец жив, а это главное.

Несмотря на опасения немцев, фабрика дождевиков не только осталась в Гралеве, но и разрослась чуть ли не вдвое. На школьном дворе построили еще два корпуса, завезли новые машины и оборудование. Теперь на фабрике работало уже свыше трехсот человек. От едкого клея руки у женщин покрывались язвами, распухали и нарывали. Ирена не спала по ночам от боли. Даже никогда не унывающая Леля жаловалась:

— Ох, болят, ну прямо мочи нет! Поджечь нам, что ли, эту проклятую фабрику?

— Тише, ты! Никак в Германию захотела? — останавливала Лелю испуганным шепотком Зося. — Угонят нас, а у меня Дануся, у Ирки — сестренки. — Зося тяжело вздохнула и, увидев спешившую к ним надзирательницу, предупредила:

— Девочки, тише! Берта плывет.

Надзирательница Берта — уши и глаза директора фабрики. На жалобы Берта обычно отвечала:

— Руки болят? Ничего! Славян слишком много развелось, незачем их жалеть. Не хотите работать, не надо. Пошлем вас на курорт, в лагеря, там отдохнете, польские свиньи!

— У, фашистская гадина, — ругались про себя работницы.

По вечерам Ирена читала вслух книги Сенкевича, Пруса и Мицкевича. Некоторые из них были переписаны от руки и передавались из дома в дом. Рассказывали они о красоте и богатстве родной земли, о мужестве древнего народа, о его тяжелом прошлом. Халина, Ядвига да и Юзеф слушали сестру с затаенным дыханием. Слабый, колеблющийся огонек коптилки, висевшей над кроватью, едва освещал их тесную каморку.

Когда книги были прочитаны, Ирена стала рассказывать сказки и предания о городах Гнезне и Кракове с его легендарным замком Вавелем, о Варшаве, о красавице Висле. Ирена невольно подражала отцу и старалась говорить так же образно, занимательно и проникновенно, как он.

— На гербах старого ганзейского города Гданьска, — начала Ирена, — изображены львы, охраняющие щит с двумя крестами и короной. Львы смотрят друг на друга. И только в гербе на гданьской ратуше они повернули головы на восток и глядят на Золотые Ворота. Вот что рассказывает об этом легенда:

«Жил когда-то в Гданьске, над рекой Мотлавой талантливый скульптор Даниэль. Из-под его искусного долота выходили как живые фигуры купцов, ремесленников, ночных сторожей и рыцарей. Но охотнее всего Даниэль ваял львов. Когда ему поручили вылепить главный герб города над входом в старинную ратушу, Даниэля навестил его старый учитель. Придирчиво присматриваясь к работе своего ученика, сказал:

— Опять львы. Вижу, со львами ты в ладах. Это хорошо, потому что теперь их уже немного осталось на свете. Зато хватает волков, лисиц и хорьков…

— К чему ты это говоришь, учитель?

— Надо напоминать волкам, лисам и хорькам о давних достоинствах гданьчан, о мужестве и верности.

Долго молчал Даниэль, потом проговорил:

— Хорошо, учитель. Пусть будет по-твоему.

— Только как ты это сделаешь?

— Увидишь в тот день, мой учитель, когда я закончу свою работу, — ответил загадочно Даниэль.

И вот работа закончена. На открытие главного герба города перед ратушей собралась огромная толпа. Но не было слышно обычных в таких случаях радостных возгласов и веселья. Гданьчане стояли перед новым гербом хмурые и подавленные, как и осеннее небо над их головами. Не до радости, не до веселья было людям, когда за их спинами маршировали прусские батальоны короля Фредерика.

Но вдруг затянувшуюся тишину взорвал чей-то звонкий и взволнованный голос:

— Смотрите! Смотрите-ка на львов! Видите, они повернули головы и смотрят на восток. Что это? Неужели мастер ошибся?

— Нет, это не ошибка, — радостно закричал старый учитель Даниэля. — Оба льва смотрят в одну сторону, на Золотые Ворота, откуда в Гданьск должна прийти свобода. Польша не забыла о нашем Гданьске и вскоре освободит нас из-под немецкого ига. Львы Даниэля первыми почуяли это.

Но шли годы, а кругом все еще звучала немецкая речь. Состарился и умер мастер Даниэль. Только его львы продолжали упрямо смотреть на восток. Все ждали свободу…»

Ирена умолкла.

— Они дождались? — спросила сестру Халина.

— Да, дождались, — ответила Ирена. — Почти…

И, помолчав с минуту, сама придумала окончание легенды.

«Пришло время, и задрожали городские стены и высокие старинные башни древнего Гданьска, взволновалась, вспенилась Мотлава. Оглушительный рокот артиллерии ворвался на узкие улицы, испугал врагов. Подняли головы, приосанились львы на Гданьской ратуше.

— Ты слышишь, брат, как гремит? — спросил первый лев. — Наверное, не помнишь на своем веку подобной грозы?

— Нет, не помню, — ответил второй лев. — Смотри! Это Польша к нам возвращается.

И львы увидели на улице Длуги Тарг танк с белым орлом на башне. Танк подъехал к ратуше и остановился. Открылся железный люк, на мостовую спрыгнул солдат с бело-красным знаменем в руке. Он побежал к Дворцу Артуса, и львы увидели, как на его крыше затрепетал польский флаг. Радостно и победно зарычали львы на весь Длуги Тарг».

Сказки радовали сестренок, помогали забывать о тяготах оккупации. Словно и не было войны, а отец с матерью ушли ненадолго, поручив Ирене смотреть за малышами.

Но сказки были сказками, а за дверьми жила суровая быль.

Ранней весной 1943 года полицаи схватили на улице Зосю. Она нарушила «закон», оказалась на улице после полицейского часа. Напрасно она просила полицаев о пощаде, напрасно говорила, что дома ее ждет маленький ребенок. Немцы будто не слышали, их не трогали никакие мольбы, Зосю втолкнули в закрытую машину и увезли на железнодорожную станцию.

На следующий день, придя на работу, девушки сразу почуяли неладное: Зося никогда не опаздывала. Встревоженные подруги ждали до обеда. Зося не пришла. Тогда Леля решила сбегать к ней на квартиру под каким угодно предлогом.

В тот день дежурила надзирательница Лотта. Эта высокая, стройная, очень нарядная женщина с пепельными завитками волос вокруг нежно-розового кукольного лица ходила по цехам с хлыстом и чуть что — секла прямо по лицу. Прежде она работала в концлагере. Лотту боялись и люто ненавидели.

И все же Леля решилась подойти к надзирательнице и сказала по-немецки просящим голосом:

— Фрау Лотта, разрешите мне сбегать на одну минутку к Софии. Она тут недалеко живет. Разрешите, пожалуйста?

— А что тебе от нее надо? — буркнула немка, играя хлыстом.

— София взяла вчера мой прессовальный молоток. Сегодня она не пришла, и мне нечем работать.

— У вас вечно беспорядок. Ты в ее шкафу смотрела, растяпа?

— Смотрела… Там его нет. Видно, София домой его взяла…

— Ах вы, ленивые телки! — ругалась Лотта. — Унтерменшен[5]. Чего стоишь? Чего уставилась?! Беги за молотком, только быстро, а то директору скажу!

Леля в один миг скрылась за дверью. Лотта пошла по цеху от стола к столу и кричала:

— Работайте, польские свиньи, работайте, да поживее! — Она замахнулась хлыстом, и конец его просвистел над самым ухом Ирены.

Квартира Зоси была заперта. Леля долго стучала. Собираясь уже отойти от двери, она прислушалась, наклонилась и заглянула в замочную скважину. Ей вдруг показалось, что за дверью тихо плачет Дануся. Леля затаила дыхание и явственно услышала плач. Она громко позвала. Дануся заплакала сильнее. Леля кинулась на второй этаж к Зосиной соседке пани Закшевской:

— Вы не знаете, где Зося?

— Нет. А что?

— Она не вышла на работу. Дома одна Дануся. Плачет.

Они спустились вниз вдвоем, налегли на дверь, но она не поддалась. Тогда пани Закшевская принесла топор, и они выломали замок. Дануся лежала на кровати, окоченевшая от холода и обессилевшая от плача. В квартире было прибрано. Зося, видимо, собиралась истопить печку: печная дверка в маленькой кухоньке была приоткрыта, из нее торчали щепки и бумага, на плите стояла кастрюля с водой. По всему было видно, что хозяйка вышла куда-то на минутку, да так и не вернулась.

Леля схватила Данусю на руки, прижала к груди, укрыла полой пальто и стала ходить по комнате, приговаривая:

— Ну, успокойся… Успокойся, моя хорошая. Не плачь…

Когда девочка успокоилась и согрелась, Леля попросила пани Закшевскую присмотреть за ней до вечера. Сама заперла квартиру на висячий замок, который нашла на кухне, и побежала на работу.

У проходной ее встретила обеспокоенная Ирена. Озираясь с опаской по сторонам, она быстро передала Леле спрятанный под фартуком прессовальный молоток и спросила:

— Что с Зосей?

— Потом! Бежим быстрее! Лотта ругается?

— Как всегда.

Леля рассказала обо всем, что застала на квартире Зоси.

Подруги еле дождались конца рабочего дня. Потом втроем направились к дому Зоси. Пани Закшевская вышла навстречу с Данусей на руках и пожаловалась, что девочка все время кричит, зовет маму и не хочет есть.

Зося так и не появилась.

— Как же нам быть с Данусей? Может, ей пока у вас остаться? — попросили девушки пани Закшевскую. — Вы не беспокойтесь, кормить ребенка будем мы.

— Я бы рада, но у меня своих четверо, все маленькие. Кто будет заниматься с ребенком, пока я на работе? Я ведь одна, муж погиб в сентябрьскую кампанию. Извините, паненки, но Данусю взять не могу. — Закшевская заплакала.

— Не плачьте… Мы ведь понимаем. Что-нибудь придумаем. — Ирена поглядела на Лелю, потом на Марину. Дануся уснула у нее на руках. — По домам пора, скоро полицейский час, — напомнила она, услышав бой часов на ратуше. — Девочка поживет у меня, а там посмотрим.

— Ребенок простудится в твоей каморке, — возразила Леля. — Данусю возьму я!

— Дануся может жить у нас. Я одна, — вмешалась молчавшая до сих пор Марина. И закашлялась, прижав к губам платок.

Ирена с Лелей переглянулись.

— Ладно, Ирка, забирай пока Данусю к себе. Няньки из твоих сестер выйдут неплохие, — согласилась Леля. — А я сегодня спрошу отца и мачеху. Мы непременно возьмем Данусю. У нас ей лучше будет, спокойнее.

— Спокойнее-то спокойнее, но у вас и так полно детей, — напомнила Марина.

— Ну и что? Еще одному место всегда найдется.

На следующий день, только Ирена поднялась с постели, пани Граевская тут как тут и прямо с порога заявила:

— Давай мне Дануську! Тут ей опасно оставаться. И бог нам никогда не простит.

— Спасибо, тетя Паулина. — Ирена заметалась по каморке. — Только спит она.

— Ничего! Я ее тихонько понесу, она даже не почувствует. А няньки у нас понадежнее твоих. Больно бледные они у тебя и жуть, как отощали.

— Да, — вздохнула Ирена. — Какая у нас еда… И на воздухе они почти не бывают. Как только выйдут во двор, так Краузе, потехи ради, тут же свою овчарку с цепи спускает. Вот и сидят весь день взаперти.

— А ты их к нам приводи. Они с моими девочками на лугу поиграют. Когда смогу, то и накормлю. Приводи, не стесняйся, все им веселее будет. Ну, а Юзеф как?

— Юзеф работает. Чуть свет в мастерскую ушел. Он у меня молодец, помогает во всем.

— Да, серьезный, самостоятельный стал. Похож лицом на покойницу мать, но характером в отца, — заметила тетя Паулина. Она взяла спящего ребенка и заторопилась домой. Уже в дверях обернулась и шепотом добавила: — Даст бог, скоро все изменится к лучшему. Вчера мой Костя сказывал, будто американцы и англичане собираются открыть второй фронт. Так что будут теперь утюжить фашистов с двух сторон.

С того дня Дануся стала жить в семье Лели. Если кто спрашивал пани Граевскую, чей это ребенок, она отвечала:

— Это наша дочка. Много их у нас, вот вы и забыли.

Зося не вернулась больше в Гралево…

Вскоре после того, как угнали Зосю, слегла Марина. Всю зиму она надрывно кашляла, глаза ее ввалились и лихорадочно блестели. С конца апреля Марина уже не вставала. Она глядела на плывущие по весеннему небу облака и шептала в полузабытьи:

— Господи, когда все это кончится? Когда? Я так хочу видеть солнце!

Марина умерла в конце мая. За некрашеным гробом, который сделал Юзеф, шли родственники и друзья умершей. Ирена с Лелей несли по букету белой, еще не успевшей отцвести сирени, сорванной под стенами старого рыцарского замка.

Той же весной 1943 года Гралево наводнили так называемые «литауэрдейч». Это были немцы из Латвии, Литвы и с берегов реки Нарев. Каждый день поезда оставляли на Гралевском вокзале десятки семей немецких переселенцев. Они занимали квартиры поляков. Потом, когда квартир не стало, на окраине для них построили деревянные домики. За два месяца там вырос целый городок. Его обнесли проволочной сеткой, проложили плиточные тротуары, разбили маленькие садики, посадили деревья и цветы. По всему было видно, что переселенцев устраивают в городе надолго. Это были большей частью немки с детьми и их мужья — инвалиды, или отпускники, приехавшие с фронтов. Они бродили целыми днями среди окрестных лесов и полей, устраивали шумные пикники в тени дубов, грелись на солнце. Лечили расшатанные войной нервы. В Гралеве им нравилось. Вскоре переселенных стало больше, чем коренных жителей.

В Гралеве на домах и заборах все чаще стали появляться листовки, призывавшие к беспощадной борьбе с оккупантами. А в июле ребятишки, игравшие в городском парке, нашли двух убитых немцев, спрятанных под копной свежескошенной травы. Ребята испугались, понеслись в город, крича на всю улицу:

— Немцев убили! Немцев убили!

Убитыми оказались ненавистные всем полякам Отто Шмаглевский и Фриц Скуза.

В день их похорон немцы согнали на ратушную площадь все польское население от мала до велика. Посредине площади около вырытой могилы стояли два закрытых, убранных цветами гроба. Из ратуши вышел бургомистр Гралева господин Битнер в окружении чиновников и офицеров, и траурный митинг начался. В заключение его бургомистр объявил:

— Мы казним каждого пятого из вас, если в течение ближайшей недели не выдадите нам убийц. А сегодня вместо траурного салюта мы расстреляем десять человек. — И он показал на выводимую в это время из подвала магистрата группу юношей, пойманных полицаями в последней облаве.

Юношей расстреляли на глазах скованных ужасом гралевцев в тот самый миг, когда гробы опускали в могилу. Как только раздались залпы, из толпы крикнули:

— Мы не забудем! Отомстим за вас, ребята! Отомстим!

Немцы потребовали выдать того, кто кричал, но поляки молчали. Гралевцев продержали на площади до ночи.

Целую неделю полицаи и гестаповцы рыскали по городу. Они врывались ночью в квартиры гралевцев, уводили с собою. Теперь и в огромных классах и подвалах пустовавшей до сих пор гимназии орудовало гестапо. Гралевцы передавали друг другу шепотом, что стены гимназии стали липкими от крови.