У подножия старого замка

— Как это случилось, что наш город сдался гитлеровцам без единого выстрела?

— Нас предали, — предполагали одни.

— Еще в августе был разработан план эвакуации Гралева, — припоминали другие. — Выходит, власти знали, что города им не удержать. Городская знать удрала, а нас оставили на погибель, на издевательства.

— Да и в лагере, в основном, одни евреи и пленные солдаты. Куда же делись польские офицеры? Неужели их всех расстреляли? — допытывались третьи.

— Как бы не так! Сбежали.

Ирена и Леля жадно слушали разговоры, только не понимали, кто прав. И как могли сбежать офицеры: такие гордые, красивые, похвалявшиеся своей смелостью.

— Дядя Костя, вы у нас человек сведущий, — обратилась Ирена к Граевскому, — правда, что польские офицеры предатели и трусы?

— Это почему? — удивился Граевский.

— Испугались немцев и сбежали.

Граевский внимательно поглядел на Ирену и дочь, вздохнул и сказал:

— Люди разное болтают. Впрочем, о некоторых офицерах говорят правду — сбежали. Незадолго до начала войны я гостил у родственников. Шел утречком мимо офицерских домов и видел, как солдаты грузили на машины большие ящики, узлы и чемоданы. Когда машины были уже полны, в кабины втиснулись офицеры с женами, с детьми. Жара, а офицерши в мехах… Я подошел к солдатам и спросил: куда, мол, подались господа офицеры? Солдаты пожимали плечами и молчали. Один из них сказал неуверенно: «Офицеры уехали на месяц в летние лагеря». «В лагеря? С женами, детьми и имуществом?» — усомнился я…

Граевский помолчал с минуту.

— Но не думайте, девочки, что все офицеры такие. Наша Польша не была подготовлена к войне, это верно. Но в армии было много героев-солдат и верных офицеров. Ведь остались с народом такие герои, как майор Сухарский, командир Вестерплатте, и тысячи других.

Незадолго до Нового года, поздним вечером, когда сестренки, отец и Юзеф уже спали, а Ирена с матерью домывали на кухне посуду, в дверь громко постучали. Мать, побелев от испуга, прижала руки к груди — и ни с места. Ирена подошла к двери и спросила:

— Кто там?

— Открывай, — потребовал сердитый, нетерпеливый мужской голос.

— О, боже, наверное, немцы, — прошептала мать и без сил опустилась на табуретку.

Ирена кинулась в комнату к отцу, затормошила его и закричала:

— Вставайте, тато, немцы!

Дверь слетела с петель. На кухню ворвался сам «черный дьявол» с двумя полицаями. Они грубо оттолкнули пани Ольшинскую и ринулись в спальню.

Ольшинский сидел в одном белье на краю постели и щурился от яркого света направленного на него фонаря. Отто Шмаглевский, играя толстой плеткой, которую всегда носил с собой, издевательски проговорил:

— Ну что, старый мазур, председатель народной рабочей партии, не ждал гостей, а?

— Таких, как ты, не ждал.

— А ну, встань, бунтовщик, и показывай, куда спрятал ваше проклятое знамя! — потребовал Отто.

— Какое знамя? Не понимаю, — зевнул Ольшинский.

— Врешь, мазур!

— Ищи, если не веришь.

— Ну, погоди! — И Отто с полицаями принялись переворачивать всю квартиру. Пораскидали постели, вспороли тюфяки, перетрясли все белье, одежду, взломали кафельные печи.

Ирена стояла рядом с отцом и смотрела полными ужаса глазами на этот погром. Она не знала, что отцу удалось надежно спрятать знамя еще в первые дни войны, и все боялась, что немцы вот-вот наткнутся на это красно-малиновое с белым орлом и золотыми лозунгами полотнище.

Когда Отто рванул на себя дверцу шкафа, на пол вывалилось несколько старых книг. Поднял одну из них, самую толстую. Это была немецкая книга о Вильгельме II «Унзер кайзер» («Наш король»). Шмаглевский почтительно положил книгу на полку, спросил у Ольшинского:

— Откуда она у тебя?

— Это книга моего отца. Он получил ее от самого кайзера за хорошую службу на флоте. Там надпись.

Отто вновь взял книгу и прочел пожелтевшую надпись, заверенную огромной королевской печатью. Хмыкнул и сказал полицаям:

— Кончайте обыск! Тут надо разобраться…

Немцы ушли, но утром явились снова. Ольшинский собирался на работу.

— Ну, вот мы и разобрались, — объявил ему с ехидной ухмылочкой Шмаглевский. — Идем с нами! Оказывается, по тебе давно веревка плачет. И теперь тебе даже наш кайзер не поможет.

Полицаи схватили Ольшинского и поволокли к выходу. Пани Ольшинская, обезумев от горя, цеплялась за куртку мужа и в отчаянии спрашивала:

— Куда вы его уводите? Куда?!

— Пошла прочь, стерва!

— Успокойся, Настка! Я скоро вернусь. Береги детей.

Уже в дверях отец повернулся к застывшей в испуге Ирене, улыбнулся ей и сказал:

— Будь молодцом, дочка! Помогай тут матери…

Без отца дом осиротел. Ирена не могла привыкнуть к тому, что не слышит его шагов, добродушной перебранки с матерью и кашля по утрам. Ей все время казалось, что вот-вот откроется дверь, и отец войдет в дом, как ни в чем не бывало. Загремит сапогами, бросит на деревянный топчан пиджак, потянется до хруста в костях, доставая при этом головой газовый рожок под потолком, сядет у стола и первым делом спросит у Ирены:

— Ну, дочка, чем ты меня сегодня порадуешь?

Суровый с виду, он становился мягким и добрым, когда разговаривал с детьми. Ему можно было поведать все. Отец возвращался с работы, и в квартире становилось светлее и уютнее. От отца пахло потом, сосновой стружкой, пальцы его дрожали от усталости, когда он набивал свою потухшую трубку. Часто трубка вываливалась изо рта, и отец засыпал, пока Ирена рассказывала ему о своих успехах в школе. Мать, добродушно причитая, снимала с него сапоги и вдвоем с Иреной укладывала спать. Отец открывал глаза, и лицо его расплывалось в виноватой улыбке.

— Ладно, Иренко, мы с тобой завтра поговорим…

После ареста отца мать трижды ходила в городскую управу, наводила справки. Ей сказали, что политическими занимается гестапо, а туда лучше не показываться. Наконец один знакомый из управы по секрету сообщил, что пана Ольшинского в Гралеве уже нет, и посоветовал набраться терпения и ждать. Не одна она в беде.

Мать совсем слегла. Всегда молчаливая, она стала злой и раздражительной. Ее маленькая фигурка сгорбилась, глаза потухли, запали еще глубже. На бледном лице с редкой россыпью веснушек залегли скорбные складки, а волнистые, отливающие медью волосы побелели на висках. Ирена, бывало, любила глядеть, как мать причесывается. Усядется на стул перед зеркалом, вытащит все гребни и шпильки, распустит толстые косы, и волосы укрывают ее всю, словно плащом.

Она редко смеялась. Редко наказывала, но и редко ласкала своих детей. Была с ними строга и требовательна. Может, поэтому они больше тяготели к отцу. Особенно Ирена. Она жалела мать, но близости у них не было. Когда ей хотелось поговорить с матерью по душам, как некогда с отцом, та либо отмалчивалась, либо говорила:

— Не морочь мне голову своими разговорами. И без того тошно.

Оставалась Леля.

К счастью, подруга была настолько веселой и беззаботной, что Ирена с ней как бы оттаивала. Леля дурачилась, кривлялась, изображая «новых хозяев», потешалась над ними, болтала без умолку, словно ей было наплевать и на оккупацию и на «новый порядок». Ей всегда жилось легче, чем Ирене, такой уж у нее был характер.

На фабрике дождевиков

Однажды пан Граевский принес Ольшинским корзинку наловленной им плотвы. Поговорив о том, о сем, он будто бы между прочим сказал:

— А знаешь, пани Настка, немцы напали и на Россию.

— Ох, господи! — перекрестилась испуганно пани Ольшинская. — Неужели они весь свет завоевать думают?

— Да, соседка, невеселы наши дела, — вздохнул пан Граевский. — Теперь война уйдет далеко на восток и не скоро жди ее конца. Немцы, холера бы их взяла, уже с самого утра трубят по радио на весь город о своих победах над русскими. Неужели и их одолеют? Ну, пока, пани Настка! Если тебе что надо, не стесняйся. Всегда помогу.

— Спасибо, пан Костек. А я что-то совсем расклеилась, — пожаловалась она. — Ох, если бы от Бронека моего была весточка… Пропал, будто и не было его.

Пани Ольшинская заплакала.

Тех продуктов, что отпускались по карточкам на месяц, хватало едва на пять дней. Да и их не на что было выкупить. С наступлением холодов выручала мерзлая картошка, сваленная с лета в большую кучу около старого винокуренного завода. Когда же мать чувствовала себя лучше, она брала Юзефа и шла с ним в дальние деревни. Там еще можно было выменять на одежду или керосин немного муки и крупы. Но скоро менять стало нечего, и голод прочно поселился в доме. Лицо матери сморщилось, побледнело. Она почти ничего не ела, все отдавала детям и с трудом передвигала по комнатам опухшие ноги. К тому же у нее участились тяжелые приступы астмы.

Ирене надо было срочно искать работу. Едва дождавшись весны, она и Юзеф стали ходить к пану Битнеру на кирпичный завод. Заводик был маленький, на нем работало всего два человека: старый мастер пан Тессар — знакомый отца и хромой парень Ян. Они вручную лепили кирпичи и обжигали их в огромной печи. Полуслепая тощая кляча с утра до вечера крутила тяжелый ворот с бадьей жирной серой глины.

Придя первый раз, Ирена и Юзеф встали поодаль и смотрели, как пан Тессар лепит кирпичи. Надев заляпанный глиной брезентовый фартук, он подошел к большущему столу, поплевал на руки и начал бросать в форму глину, потом выровнял ее палочкой, бегом отнес и ловко вытряхнул из формы на ровную земляную площадку два серых лоснящихся кирпича. И так без конца. Кирпичи быстро сохли на ветру и солнце, их надо было все время переворачивать. Хромой Ян один не успевал, и мастер, увидев Ирену и Юзефа, закричал им:

— Помогайте!

Ирена с братом кантовали и складывали под навесом уже сухие кирпичи. За каждую тысячу высушенных кирпичей мастер Тессар платил им по одной марке. Иногда удавалось заработать и три — это уже было целое состояние. Когда хозяин завода пан Битнер узнал, что это дети бунтовщика Ольшинского, он рассвирепел, обругал мастера и приказал даже близко не подпускать к заводу «коммунистических выродков». Пусть быстрее дохнут с голоду. Нечего их жалеть.

Вскоре Ирене прислали повестку с биржи труда. Она собиралась туда с тяжелым сердцем. Мать и сестренки провожали ее плачем и причитаниями. Один Юзеф, шмыгнув раз-другой носом, сказал:

— Не робей! Может, обойдется…

Придя на биржу, Ирена увидела там несколько десятков девушек и парней. Среди них были и знакомые по школе. Все боязно жались к стенам коридора. Жарко, а многие надели зимние пальто, шали и шапки, в руках большие узлы с едой и одеждой. Это на всякий случай. Они приготовились к самому худшему — вдруг сразу угонят в Германию?

Пожилой солдат с багровым лицом то и дело открывал высокую, массивную дверь в глубине коридора и выкрикивал одну-две фамилии. Очередь быстро таяла. Наконец, позвали Ирену. Прижав узелок к груди, она встала перед тощим, очень высоким немцем с плотно сомкнутым ртом и пустыми холодными глазами. Левый плоский рукав его мундира был заткнут за ремень.

— Ольшинская? — процедил он, скользнув холодным взглядом по съежившейся от страха фигурке Ирены. Потом заглянул в лежавший перед ним список. — Шестнадцать лет?

— Нет еще…

— Что умеешь делать?

Ирена чуть заметно пожала плечами.

— Пойдешь работать на фабрику дождевиков. Вот бумага, передашь шефу. Все!

Ирена взяла направление и выбежала на залитую солнцем улицу.

Теперь Ирена виделась с Лелей редко. Граевская работала в шляпной мастерской, Ирена клеила дождевики на фабрике, которая только что открылась в их школе.

В бывшем актовом зале стояло сорок столов. Над ними в тусклом свете электрических запыленных лампочек, висевших под высоченным потолком, склонилось сорок женщин и девушек. Взмах кистей с клеем, стук тяжелых прессовальных молотков — и прорезиненная ткань склеена и разглажена. Воздух пропитан едким запахом клея и бензина, с непривычки тошнит и кружится голова. То и дело слышится резкое покрикивание и ругань надзирательниц.

Ирена уставала до изнеможения. Уже к обеду у нее ныла спина, болели руки. Возвращалась домой поздно, голодная, безучастная ко всему. Проглотив кусок вязкого, как глина, хлеба, ложилась в постель и мгновенно засыпала. А утром все начиналось сначала.

В начале декабря, кладя в печку последний кусок торфа, мать пробормотала:

— У нас нет больше топлива.

Было воскресенье. Ирена не работала. Они с братом молча оделись, взяли веревку, санки и ушли в лес за хворостом. Хворосту под снегом много, надо только выбрать ветки потолще, чтобы хватило на неделю. Но хворост не торф, долго тепла не держит. Затрещит, взовьется жарким пламенем и нет его. К вечеру кухня так остывала, что на подоконниках пушистой бахромой проступал иней, а в водопроводных трубах замерзала вода. Юзефу приходилось отогревать их паяльной лампой. Раньше Ирена любила зиму. Они с Лелей, бывало, подолгу катались на санках с холма старого замка, бегали на коньках по замерзшей Дзялдувке, лепили снежную бабу и хохотали, ловя ртом снежинки. Теперь же зима — горе. Голод и холод, страшные и порознь, объединились.

Кое-как дождались весны. Выглянуло солнышко. Обогрело людей и землю. Проснулась, сбросила лед и заторопилась к далекой Висле Дзялдувка. Проклюнулась трава, на деревьях набухли острия почек.

За зиму Халина и Ядвига так ослабли, что разучились ходить. Глядя на них, Ирена сказала матери:

— Мамо, девочек надо выпроваживать днем во двор, на солнышко, а то они у нас совсем зачахнут.

— Ладно, — согласилась мать. — Боюсь только, их будут обижать дети соседа фольксдейча Краузе.

— А вы идите с девочками к старому замку. Там тихо, и немцы туда заглядывают редко. Вам тоже надо подышать свежим воздухом.

— Хорошо, дочка. А то и вправду без свежего воздуха плохо. Может, и ты пойдешь с нами, сынок?

— Нет, мамо. Провожу Ирку на работу и пойду к ребятам. У нас дело есть, — ответил Юзеф.

Юзеф теперь часто провожает сестру. За эту зиму Ирена изменилась и повзрослела. Она собирает свои светлые пушистые волосы в большой пучок и кажется от этого выше и строже. Ее тонкая фигурка потеряла прежнюю угловатость, стала стройной и гибкой. Юзеф заметил, что парни при встрече с его сестрой странно на нее заглядываются, стараются заговорить, пристально смотрят в глаза. Юзефу это не нравится.

А сестра будто ничего не замечает. «Не поймешь этих девчонок, — думал Юзеф. — Только что бегала, играла в прятки, визжала, когда ее дергали за косу. А теперь будто подменили. Не та Ирка стала». Он приметил, что сестре перестал нравиться даже Болек Танский, тот самый холеный барчук, к которому она была неравнодушна еще в школе. Болек теперь часто крутится около их дома. А как-то раз дождался Ирену, остановил ее и долго о чем-то просил. Но Ирка только отмахнулась от Болека и убежала в дом.

Юзеф случайно подслушал разговор сестры с Лелькой Граевской.

— Болек Танский не сбежал вместе с отцом только из-за тебя, — смеясь, говорила Лелька. — Я слышала, что он живет у какой-то дальней родственницы и сохнет по тебе. Раньше ты его считала самым красивым, а сейчас даже говорить с ним не хочешь.

— Оставь, Леля! Сразу видно, что у тебя нет других забот, — ответила сердито Ирена. — Мне не до Болека. Пять ртов надо накормить. Я так устаю. А ты — о Болеке…

Стефан

На улице Святой Катерины, недалеко от дома Ольшинских, немцы открыли большую пекарню. Работали в ней местные и приезжие поляки. Среди них был парень из ближней деревни Казаннице, высокого роста, плечистый, светловолосый, улыбчивый. Но улыбка его была лакейски-угодливая, она портила его полное и румяное лицо. Жидкие волосы он зачесывал набок и мазал жиром, чтобы они лучше лежали и прикрывали большую розовую лысину. Его маленькие быстрые глазки бегали по сторонам и никогда не смотрели на собеседника прямо.

Ирена встретилась с этим парнем на улице. Ни с того, ни с сего он снял кепку, низко поклонился и сказал:

— День добрый, паненко!

— День добрый, — нехотя ответила Ирена, проходя мимо.

С тех пор каждый раз, возвращаясь с работы, она встречала его на перекрестке улиц и слышала: «День добрый, паненко!»