Старый дом

Вскоре после болезни Андрея Таисия приметила в себе некоторые изменения, но ничего ему не говорила, желая покрепче в том убедиться. И открытие это вошло сейчас в ее жизнь большой светлой радостью. Что бы ни случилось, никто уже не имеет на Андрея столько прав, как она, Таисия, а та — Лина и подавно. Что связывало ее с Андреем, одни лишь обещания. И она, Таисия, сделает все возможное, чтобы Андрей забыл ту девушку. У той все впереди, жизнь, любовь, молодость, а ей, Таисии, осталось цвести считанные годы. Она уже вряд ли сумеет полюбить кого другого. Андрей должен выздороветь, должен остаться с ней. Поэтому суждения Клавдии о случившемся только раздражали Таисию, и однажды, когда Клавдия вечером пришла к ней в роли утешительницы, та резко оборвала ее.

— Заладила сорока Якова одно про всякого. Дом… дом… дом… Да на черта он мне сдался без Андрея-то? Клопов в нем, что ли, разводить? — и запальчиво передразнила Клавдию, которой как-то открыла тайну. — «От ребенка избавься, пока не поздно!» Сама живешь день да ночь — сутки прочь и других с толку сбиваешь.

— Это я-то сбиваю? — в свою очередь возмутилась Клавдия, тараща на нее глупые темные глазки. — Сама ночь-полночь ко мне бежит, и я же виновата стала? Да плевать я на тебя хотела в таком разе! — зло сплюнула она и уже от двери крикнула: — Верно говорят, не трожь дерьмо… Сама же опять прибежишь.

— Не беспокойся, не прибегу, — заверила ее Таисия, закрывая за ней калитку, и с тех пор избегать стала приятельницу свою, хотя та не раз пыталась помириться. Таисия не держала сердца на бывшую наперсницу, а просто к ней охладела. При виде Клавдии невольно вспоминала, с каким душевным теплом и участием отнеслась Ольга к ее горю, и, сравнивая их, удивлялась про себя: «И как это я раньше не замечала, что у Клавдии одни шуры-муры на уме. Пустоцвет, как есть пустоцвет».

События последних дней постоянно заставляли Таисию оглядываться на свое прошлое, на людей, связанных с ним, и побуждали анализировать и их и свои поступки. Пока это было еще не прозрение, а лишь робкая попытка понять смысл жизни. Но вместе с размышлениями в душе Таисии все чаще и чаще стала появляться какая-то непонятная неудовлетворенность собственной жизнью, сомнения в правильности своих стремлений и целей. Часто бывает так: живет, живет человек и никогда не думает, зачем, для чего живет окруженный лишь узеньким мирком мелких личных интересов, и вдруг какое-нибудь событие, иной раз самое незначительное, словно молния ударит в эту сонную, поросшую тиной заводь его мыслишек и желаний, всколыхнет их, очистит и не даст уже опять заснуть, застояться…

За последнее время и Ольга замечала, что свиданья с Таисией угнетают Андрея и при случае осторожно посоветовала:

— Может быть, Тася, повременить тебе к Андрею ходить. Нервничает он. От того температура поднимается. С Бушуевым поговори.

Однако Таисия не спешила следовать этому совету, боялась Бушуева, вдруг запретит ей вовсе с ним видеться, а она еще ничего не сказала Андрею о ребенке, на которого возлагала теперь все свои надежды в отношении будущего. Она понимала, что своим признанием может сейчас окончательно все испортить, поэтому молча выжидала. Полегчает Андрею, и тогда она ему все выложит. Но Бушуев сам вызвал Таисию к себе.

Случилось это уже после нового года, когда солнце повернуло на лето, а зима — на мороз. Однажды в обед Таисия, как всегда, пришла в больницу. В коридоре ее встретила дежурная сестра.

— Виктор Викторович просил вас, как пойдете домой, зайти к нему, — сказала она.

У Таисии от страха ноги подкосились. Зачем это он ее вызывает, что скажет ей?

Накормив Андрея, она с сильно бьющимся сердцем постучала в кабинет Бушуева.

— Да, да! Войдите! — Виктор Викторович заполнял очередную историю болезни, но, увидев Таисию, отложил работу.

— Самочувствие вашего мужа внушает серьезные опасения, — начал он. — Если в ближайшее время процесс не локализуется, ногу придется ампутировать.

Таисия хоть и не очень разбиралась в медицинской терминологии, но что такое ампутация — знала.

— Неужели… Неужели ничем больше нельзя помочь? — спросила она срывающимся голосом и заплакала. — У меня есть деньги. Что надо, вы скажите. Я ни за чем не постою.

— Мы и так делаем все возможное, чтоб избежать такого исхода, — уверил ее Бушуев, постукивая по столу тонкими, выразительными пальцами. — К сожалению, не все еще зависит от нас. Судя по всему, больного сильно тревожат какие-то личные переживания. А они не только тормозят его выздоровление, но и помогают болезни развиваться дальше.

— Что же я-то могу? — заломив в тоске пальцы, плакала Таисия, стараясь поскорее выяснить, чего хочет от нее Бушуев.

— Вы самый близкий больному человек, — со спокойным доброжелательством перебил ее Бушуев и спросил: — Вспомните, не было ли у больного перед несчастьем каких неприятностей? Сходите к нему на производство, там узнайте, посмотрите дома, не скрыл ли он каких известий, писем. Мало ли что могло быть. В общем, надо немедленно выяснить, что его тревожит, что беспокоит.

Таисии не надо было доискиваться этой причины. Она знала ее с тех пор, как обнаружила письмо. Андрей тосковал о Лине. Но Таисия надеялась, что со временем вся эта его тоска пройдет, ведь время — самый лучший лекарь, и не думала, что душевное состояние Андрея может оказать на его здоровье такое влияние. И слова Бушуева ударили ее в самое больное место. Это, пожалуй, был самый сильный, самый жестокий удар из всех, что пришлось пережить Таисии.

Она отлично сознавала, что если кто и сможет сейчас помочь Андрею, так это только Лина. Но для этого ей надо дать знать о случившемся, а это значило добровольно отказаться от Андрея. Такая жертва показалась Таисии вначале просто невозможной. Зачем, для чего тогда жить? К тому же случайное упоминание Бушуева о письме, показалось Таисии намеренным и вызвало в ее душе сомнения: «Это, наверное, Ольга ему языком натрепала. Может, они нарочно сговорились в один голос петь, а Андрею на самом деле не так уж плохо. Вчера даже температура немного понизилась!»

Таисия не помнила, как оделась, как вышла из больницы и добрела до дома. Вернуться в мастерскую у нее не было ни сил, ни желания.

Первым ее порывом было сейчас же уничтожить это проклятое письмо, разбившее ее счастье, чтоб и следа от него не осталось. Нет, не будет она писать той девчонке. Если бы она любила Андрея, давно бы сама приехала узнать, в чем дело.

«Пусть лучше Андрей без ноги останется, чем уйдет к ней», — думала Таисия, разрывая конверт на части. Она сама согласна ходить за Андреем, как за маленьким ребенком, согласна выполнять каждую его прихоть, лишь бы он остался с ней.

Но здесь услужливое воображение с необыкновенной ясностью почему-то нарисовало ей вдруг образ безногого Тишки-пьяницы, что жил когда-то в Смоленске недалеко от родного дома Таисии, промышляя милостыней. Тишка передвигался на самодельной тележке от крыльца к крыльцу, отталкиваясь от земли руками, и гнусаво канючил: «Подайте несчастному копеечку на пропитание, Христа ради!» Затем он отправлялся в ближайшую чайную, куда мать частенько посылала Таисию за отцом, и пропивал там всю дневную выручку. Напившись до бесчувствия, Тишка засыпал где-нибудь под забором, жалкий, омерзительно грязный, и по его красному, в сизых прожилках лицу ползали мухи.

«А если Бушуев все-таки сказал правду, и Ольга тут ни при чем?» Таисия живо представила себе на месте Тишки Андрея и точно во сне начала собирать с пола обрывки письма. Положив их на стол, она долго думала свою нелегкую думу. Может ли она решать судьбу Андрея одним махом? А если после всего она вконец ему опротивит, тогда что? Тогда уж ничто не удержит его, даже ее красота, даже ребенок! А если и не бросит ее Андрей, будет жить из милости ради ребенка, сам же каждый день будет вспоминать ту, другую, и проклинать в душе ежечасно ее, Таисию, как она проклинает теперь своего первого мужа… А того хуже, начнет пить, гулять начнет? Разве этого она добивалась? Лучше уж тогда первой, самой отказаться от него. Она не хочет, чтоб на нее люди показывали пальцем: вот, мол, мужик бросил! Ведь она и сама кого хочешь бросит. Вот возьмет и уйдет от Андрея! Что, она не проживет без него, ребенка не воспитает? На работе ее вон как ценят, если попросит — и квартирой обеспечат. Профсоюз ее без внимания не оставит.

Мысль эта сразила Таисию своей суровой справедливостью. Она упала головой на стол и так замерла, точно смертельно раненная птица, поняв, что разлуки с Андреем ей так и так не избежать. Однако сердце Таисии не принимало еще того, что принял разум, и искало надежду, пусть слабую, но за которую можно было бы ухватиться. Может, после этого Андрей поймет, как она, Таисия, его любит, оценит то, что потерял, и захочет сам к ней вернуться. И тогда ей не придется дрожать за свое счастье каждую минуту, не придется бояться всяких девчонок. Смогла бы та, его Лина, решиться на такое, будь она на ее месте?

Аккуратно сложив на столе обрывки конверта, Таисия достала из комода конверт и тщательно переписала на него адрес Лины. Потом взяла чистый листок бумаги и села за письмо. Нечего откладывать, если уж решилась. Разом, разом вырвать из сердца болячку, чтоб не терзаться больше.

«Здравствуйте, многоуважаемая Лина, — начала Таисия и остановилась. Что же дальше-то писать? Может, все, как есть? Зачем девчонке голову зря морочить, пусть сразу правду узнает. Если любит Андрея, все равно приедет, а нет, так ему такая и не нужна будет. — Извините, не знаю вашего отчества, — продолжала Таисия, и ей казалось, что каждое слово она пишет кровью своего сердца… — Сообщаю вам, что Андрей два месяца как лежит в больнице. Попал в автомобильную катастрофу, и ему теперь собираются отнять ногу. А не писал он вам потому, что я сама того не хотела, надеялась забудет он вас, да, видно, ошиблась. Из всего этого понять должны, из-за чего все это произошло, и как Андрею сейчас трудно. И пишу я вам это не для того, чтобы разжалобить вас или оправдаться, не в чем мне перед вами оправдываться, я Андрея больше жизни своей люблю, а чтоб знали вы всю голимую правду и не попрекали его потом. Если вы его тоже любите, как сказано в вашем письме, которое я случайно нашла в кармане его пиджака, то сами догадаетесь, что дальше делать. Я мешать вам больше не стану. Остаюсь Таисия Рогова».

«Вот и все», — подумала Таисия, вкладывая исписанный лист в конверт. «А как же ребенок без отца будет? — тоскливой болью заныла в голове новая мысль. — Что, если все-таки сказать Андрею о ребенке. Может, эта весть обрадует, успокоит его, даст силы справиться с болезнью. Вот прямо сейчас, прежде чем бросить письмо в почтовый ящик, взять и пойти к Андрею. Ольга сегодня дежурит. Она пустит».

Спрятав письмо за пазуху, Таисия быстро оделась и снова побежала в больницу.

Шел уже десятый час вечера, и дверь в приемной оказалась закрытой. Но Таисия знала теперь в больнице все ходы. Она обошла здание и шмыгнула через служебный ход в вестибюль. Там никого не было. На вешалке белел чей-то халат, косынка, под ними шлепанцы. Таисия запихала свое пальто и валенки в шкафчик, подальше от глаз, натянула халат и, сунув ноги в шлепанцы, юркнула в коридор. Она опасалась одного, как бы ее не заметили и не вернули. В дальнем конце коридора, как раз против палаты Андрея, горела единственная лампочка под матовым плафоном, в остальной части царил полумрак. Таисия прошмыгнула мимо полуоткрытой двери процедурной, где оживленно шушукались две молоденькие санитарки, и, стараясь ступать как можно тише, направилась в палату. Здесь ее и увидела Ольга, вышедшая с грелкой в руках из ванной.

— Это кто же тебя пустил сюда? — удивилась она.

— Сама я, сама! — созналась Таисия, до боли в пальцах сжимая ее руку. — Оля, милая, поговорить мне с Андреем надо!

— Да ты с ума, что ли, сошла? — с раздражением зашикала на нее Ольга. — Другого времени не нашла? Полночь скоро. Завтра поговоришь, а сейчас не разрешу его будить. Весь вечер в жару метался.

— Ну хоть взглянуть только на него. Сил моих нет больше терпеть такую муку! Решилась я той девчонке написать, пусть приезжает. Может, и правда ему легче станет.

В голосе Таисии и ее огромных глазах было столько отчаяния, что Ольга невольно уступила.

— Ладно, пойдем.

Они на цыпочках зашли в палату. Андрей спал.

Ухватившись за Ольгу, Таисия через ее плечо с жадностью вглядывалась в лицо Андрея, желая отыскать в нем хотя бы малейший признак отступления болезни, и не находила. Черты его еще больше заострились, глазницы, обведенные синевой, запали, придавая ему неживое, пугающее своей неподвижностью, выражение. Таисия уверилась, что сообщение о ребенке не принесет Андрею пользы, и даже почувствовала некоторое облегчение от того, что сами обстоятельства воспрепятствовали их объяснению.

«Чужие люди ночей не спят из-за его здоровья, — вдруг подумала Таисия, — а я сама хочу его калекой сделать?»

Она, не отрываясь, продолжала смотреть на это самое дорогое ей в мире лицо, словно прощалась с ним и хотела запечатлеть в памяти каждую его черточку, каждую морщинку, и крупные редкие слезы медленно ползли по ее щекам. Сильное, глубокое чувство, так нежданно завладевшее ее сердцем, сделало ее жизнь целомудреннее и осмысленнее. Таисия больше не думала о себе. Она готова была на любую жертву, лишь бы спасти Андрея, поднять его на ноги. Ведь его радость — это ее радость, его горе — ее горе.

Прижимая руки к груди, где за лифчиком лежало письмо к Лине, Таисия, боясь разрыдаться, выбежала в коридор. На улице она спохватилась, письмо пройдет слишком долго. Да и зря она написала Лине правду, надо было просто попросить ее приехать, сами бы здесь разобрались, а то еще заартачится. Девчонки, они глупые, любит, да не поедет, а для Андрея каждый час дорог. И она побежала на почту отбить в Астрахань телеграмму: «Приезжай немедленно Андрей в больнице».

VI. Лина

Лина приехала в Еланск в начале следующей недели. Прямо с вокзала, оставив свой чемоданчик в камере хранения, девушка поехала к Андрею в больницу. Ей хотелось поскорее увидеть его, узнать, что с ним, ведь в телеграмме ничего не было сказано толком.

Больницу Лина нашла без всякого труда, но в палату к Андрею ее не пустили. Был сончас.

— Тогда разрешите пройти мне к лечащему врачу, — попросила она дежурную сестру и пояснила: — Я из Астрахани.

— Ну так бы и сказали сразу, — сестра проводила ее в ординаторскую.

— Это хорошо, что вы приехали, — приветливо встретил Лину Бушуев. Он коротко рассказал ей о течении болезни Андрея и, встав из-за стола, предложил: — Идемте, я вас к нему провожу.

Лина радостно встрепенулась, но во всей ее небольшой фигурке и заблестевших вдруг глазах было столько трогательной детской беспомощности и смущения, что Бушуев тепло улыбнулся и ласково ее ободрил: — Ну, ну! Держитесь крепче. Вы ему очень, очень нужны.

— Я это понимаю, — еще больше смутилась Лина, смахивая набежавшую слезинку и проникаясь доверием к этому доброму седеющему человеку. — Но мне тоже трудно, очень трудно. Я даже не знаю, как держать себя с ним при встрече, что ему сказать.

— Да не думайте вы об этом! — серые умные глаза врача затеплились искренним участием и симпатией. — Слова сами найдутся.

…Дойдя до палаты, Лина остановилась в дверях, тоненькая, бледная, в длинном не по росту халате, и не узнавала Андрея в этом изможденном человеке, что лежал на кровати у окна и встречал ее растерянным, страдающим и в то же время счастливым взглядом.

— Как ты изменился! — Она тихонько присела на краешек стула, по-прежнему не зная, что же еще сказать Андрею.

Он схватил ее тонкие горячие ладони и прижал к своим щекам.

— Лина, Линочка… — задыхаясь от радости, повторял он. — Неужели это ты, Линочка? Я должен многое тебе объяснить!

— Лежи, лежи! — испуганно остановила его девушка. — Потом, потом все объяснишь. Только скорее поправляйся.

И для Андрея это стало самым важным.

…На следующий день, когда Ольга принесла в палату лекарство, Андрей как бы между прочим поинтересовался:

— Кто же это в Астрахань написать догадался? Адрес-то где взяли?

— Таисия, кто же больше-то, — вздохнула Ольга, поправляя ему подушки.

Ее ответ и удивил и обрадовал Андрея. Он никак не ожидал со стороны Таисии такого великодушного, благородного поступка. Значит, Таисия сама все за него решила. И раздражение его против этой женщины вмиг исчезло, уступив место уважению и искренней благодарности.

Весь день Андрей был задумчив. Он видел перед собой Таисию, сильную, красивую, но думал о ней уже спокойно, как о родном, близком человеке. Ему было жаль ее, он хотел от всего сердца, чтобы она была счастлива. И кто знает, может быть, даже сожалел в душе, что он-то дать этого счастья ей не смог, и чувствовал себя виноватым перед ней. Ведь как-никак, а он все-таки тоже был увлечен ею, и ее любовь, вероятно, на всю жизнь оставит в его сердце глубокий, неизгладимый след. Ему теперь хотелось повидаться с Таисией, сказать ей что-нибудь особенно хорошее, теплое, чтоб хоть чем-нибудь смягчить эту свою вину перед ней. Однако Таисия не приходила. Она не приходила и в последующие дни. Боялась, что не выдержит характера и, встретив Лину, наговорит этой девчонке бог знает чего. Таисия даже заранее попросила Ольгу, если Лина приедет, приютить ее пока у себя, что та с удовольствием и сделала.

Однажды во время дежурства Ольги Андрей спросил:

— Что же это Тася не стала ко мне приходить? Как хоть она там живет?

— Тяжело ей, вот и не стала. На родину ехать собирается, как ты поправишься.

— А дом-то как же? — искренне огорчился Андрей, приподнимаясь на локтях. — Мне он ни к чему, а она в него всю свою жизнь вложила.

Но Таисия наотрез отказалась принять теперь от Андрея такой щедрый подарок.

— Мне его дом сейчас тоже без надобности. Пускай лучше продаст, а на вырученные деньги выучится как следует.

Она сильно постарела, подурнела за последний месяц. Возле рта и бровей у нее появились светло-коричневые пятна, первые вестники ее положения, у глаз и носа обозначились резкие глубокие морщинки. Таисии сейчас можно было дать гораздо больше лет, но это ее не трогало. После отъезда Лины, которой работа и учеба не позволяли задержаться надолго в Еланске, она по-прежнему продолжала бегать по несколько раз в день в больницу, носила Андрею передачи, но больше никогда не упрашивала Ольгу о свидании с ним. Видеть его после всего случившегося ей было невыносимо тяжело. К тому же она теперь всячески скрывала от Андрея свое положение. Ребенок это только ее радость, и Андрей ничего не должен знать. Зачем все начинать сначала?

Таисия мечтала об одном, чтоб Андрей поскорее встал на ноги, и ей с чистой совестью можно было бы уехать из Еланска. Остаться здесь и принять дом Андрея, это значило постоянно мучиться тяжелыми воспоминаниями, а она этого не хотела. Таисия еще не знала, как сложится в дальнейшем ее жизнь, но зато твердо знала, что счастье совсем не в том, в чем искала она его всю жизнь. И когда Андрею наконец разрешили ходить с костылями по палате, она засобиралась в путь-дорогу: скрывать свое положение становилось с каждым днем труднее.

Таисия взяла с собой и продала лишь те вещи, что принадлежали лично ей, остальные, более ценные, перенесла к Ольге. Ей же она отдала и ключи от дома, окна которого плотно закрыла голубыми ставнями, заперев их изнутри на болты.

Ольга, от которой Таисия тоже скрывала свою беременность, сама все прекрасно видела и пробовала уговорить ее остаться.

— Ну куда ты поедешь, сама подумай? Не хочешь на Базарной жить, со мной оставайся. Светка еще когда из института вернется. Места много, всем хватит. А там к кому приедешь? Ни кола, ни двора. Хоть бы письмо сначала написала, узнала бы все толком.

Но Таисия не соглашалась.

— Сказала поеду — значит, поеду. Не к чему мне здесь оставаться. Работу себе в любом месте найду.

— Это верно, — согласилась Ольга и грустно спросила: — С Андреем-то простишься? Спрашивал он о тебе.

— Не терзай ты меня попусту! — заплакала Таисия. — Простилась я с ним, давно простилась. Но вот о чем просить тебя хочу. Помоги ему тут с домом разделаться. Молод, глуп еще, за бесценок отдаст. И Жука к себе пока возьми. Андрей сам его куда-нибудь пристроит.

…Поезд на Москву отходил под вечер. Провожать Таисию на станцию пришли почти все работницы швейной мастерской. Даже сама заведующая. Жаль ей было отпускать лучшую швею. Уж больше всех ценили ее клиенты.

Таисию снабдили на дорогу яблоками, конфетами и всякой снедью.

— Куда же мне все, девочки? — Она стояла возле вагона рядом с Ольгой, грустная, притихшая, и улыбалась сквозь слезы. — За год не съесть!

— Ничего, съешь. В дороге всегда есть хочется, — шумели вокруг. — Пиши. А плохо тебе там будет, приезжай обратно. Тебя-то уж примем!

— А это на память, чтоб помнила нас, — сказала одна из девушек, протягивая ей большой сверток.

Таисия молча кивнула, боясь расплакаться, и начала прощаться со всеми по очереди. Когда она подошла к Ольге, та по-матерински обняла ее и крепко поцеловала.

— Счастливого пути. Час добрый. Если будет трудно, знай, что у тебя тут есть друзья. Они в беде не оставят.

— Андрея береги, — шепнула ей на ухо Таисия и вошла в вагон.

Ее душили слезы. Остановившись у свободного окна, она жадно ловила взглядом прощальные приветы. Раньше как-то она и не замечала, что у нее так много друзей. Невыносимая тоска вдруг охватила все ее существо. «Куда я еду и зачем? — подумала она. — Может быть, выйти, вернуться, пока не поздно?»

Состав лязгнул сцеплениями и медленно пополз вдоль перрона. Ольга бежала рядом с вагоном и что-то говорила, усиленно жестикулируя руками. Таисия не могла разобрать ее слов и сама кричала ей в стекло:

— Береги, береги Андрея!

А колеса стучали все чаще и чаще. Вот белый платочек в руке Ольги мелькнул еще раз и исчез в толпе провожающих. Мимо окна проплыла водокачка, за ней пакгаузы, и Таисия увидела перед собой, как на ладони, весь город, разделенный грязно-белой лентой реки на две части: на старый и новый Еланск. Вдоль правого берега от самого вокзала вплоть до лесокомбината тянулись ровные кварталы светлых многоэтажных жилых зданий, в окнах которых играли лучи заходящего мартовского солнца. И дома эти от того казались необыкновенно красивыми, просторными, сказочными дворцами. Они подошли к самому берегу и, перешагнув через реку, уже начали теснить старые приземистые домишки, потемневшие от времени и, точно серые грузди, прижавшиеся к самой земле вдоль левого берега.

«Скоро и эти все снесут», — подумала Таисия, стараясь отыскать взглядом среди них и тот старый дом, где пережила она столько горя и счастья… Но дома не было видно из-за соседних крыш, и Таисии от того стало легче. Она отошла от окна и, сев на свое место, впервые почувствовала, как под сердцем чуть слышно шевельнулся ребенок, ее ребенок. Робко, осторожно, но он уже заявлял о себе.