Помоги проекту - поделись книгой:
Зятья в изумлении замерли. Убальдо Лопес, никогда не слушавший, что говорят общинники, шел дальше. Только когда зять № 4 догнал их в дверях клуба, Лопесы горделиво обернулись. На углу высокий, солидный Лопес стал кричать:
– Амадор Кайетано, овцевод несчастный! Зачем ты морочишь им голову? Слушал я твои глупости! Законный хозяин – я! Вы не люди, вы – ветер, пыль, дерьмо! Всех вас запомню! Все у меня в тюрьму отправитесь! Спросите-ка наглеца Гарабомбо! Он знает! В медном предвечернем свете гнев его был страшен. Общинники стали отходить от Кайетано.
– Никакой благодарности! Неучи, кому вы нужны, а сколько лет жрете картошку в Чинче! Забыли, что без нас жевали бы траву, как скотина? Кто вам дает пастбища и семена?
– Это верно, – печально сказал общинник. – Неблагодарные мы. Спасибо, открыли нам глаза.
– Всех запомню! Никого не забуду! Всех посажу! Смотрите, сейчас у них, наглецов, волосы черные! А будут белые, как картофельная мука, когда из тюрьмы выйдете!
Оттуда, где начинается тьма, появился Гарабомбо.
– Оно и лучше!
Помещик замолчал. Неужели Гарабомбо? Может, в сумерках померещилось? Но кто бы он ни был, наглец продолжал:
– Да, я был в тюрьме. Большое спасибо! Это самая лучшая школа. Там адвокаты и политические открыли мне глаза, рассказали о моих правах. Спасибо! Там я узнал, почему сижу. В тюрьме – лучшие наши люди. На помещиков не угодишь! Хорошо бы нам всем попасть в тюрьму, умнее бы стали!
В сумерках Гарабомбо казался лиловым, Убальдо Лопес от удивления открыл рот. Жандармы пошли за оружием.
. – Вы, помещики, думаете, что и земля ваша, и вода. Только неба вам не хватает. А мы – рабы. Вы нам швыряете обноски и объедки. Вы портите наших девушек. Мы должны кормить коров, свиней, собак, а нас за это только бьют. Мы для вас вьючный скот! Но кончается ваше время! Недолго вам мучить нас!
Люди застыли, холод резал их ножами. Убальдо Лопес стоял как во сне, потом закричал:
– Сержант!
Размахивая маузерами, жандармы перекрыли выходы с площади и двинулись к середине. Но изловили они лишь незлобивую улыбку Кайетано и ветер, завивавший воронками пыль там, где растворился Гарабомбо, а может, просто предвещавший ночной холод.
– Что с Гарабомбо?
– Никого я не видел, сеньор капрал…
– Ты Амадор Кайетано?
– Да, сеньор Минчес.
– С тобой хочет говорить сержант.
– О чем это?
– Сам скажет. Пошёл.
Сержант Астокури, новый начальник Поста, был во всем противоположен жирному, вялому, нерасторопному Кабрере. Астокури – поджарый, серолицый, красноглазый – тоже родился в Хаухе; здесь это любили, сам судья там родился и вывозил оттуда незабвенных земляков. Местным судья не верил. С той поры как Сова приговорил его к смерти, он окружил себя своими людьми, и они стали хозяевами провинции. Уроженцы Хаухи, от слуг до чиновников, стерегли особняк, где, позабыв времена кровожадного Совы, пили и пировали. Из этих любимцев был и Астокури, не скрывавший ни благосостояния своего, ни успехов. Перед самым Постом стоял «бьюик» последней модели, который не столько одолевал крутые дороги, сколько привлекал зевак, считавших честью, когда им разрешали навести блеск на его ослепительный кузов. Вооруженный жандарм сторожил машину день и ночь. В Янауанке был еще один автомобиль, серый «кадиллак» судьи, но жители видели его очень, очень редко, ибо он пять лет как стоял в гараже.
Сержант Астокури налил себе водки «Варгас» и с наслаждением отпил глоточек.
– Как зовут?
– Амадор Кайетано Аире, сеньор сержант.
– Новый глава общины?
– Да, сеньор сержант.
– Чего тебе надо?
– Я ничего не просил, сеньор сержант.
– Ты просил, чтоб сняли выборного.
– Так по закону, сеньор сержант. Если две трети общинников подпишут, его можно сменить. У нас четыре сотни подписей!
– Где?
Кайетано гордо положил листы на зеленое сукно. Сержант налил себе еще водки.
– Какие подписи, к чертовой матери! Говори, кто тебе вбил эти мысли? Ты человек темный, законов не знаешь. Что там у вас творится? Что ты замышляешь?
– Ничего не замышляю, сеньор сержант, – беззлобно улыбнулся Амадор. – Меня только выбрали!
– Почему других кандидатов не было?
– Никто не хочет. Трудно это, сеньор сержант.
– Ах, так!
Сержант встал и подошел к нему. Кайетано почувствовал запах перегара.
– А почему решили сменить Санчеса?
– Не хлопочет он о нас, сеньор сержант. Чинче теперь растет. Народу много. Земли нам не хватает. А он ничего не делал. Не хлопотал, чтобы от помещиков нам прирезали!
– Нечего и хлопотать. С какой стати?
– Это старая тяжба, сеньор. Суд в Уануко два раза нам присуждал.
– Та-ак…
– Постановили, чтоб у помещиков забрать и отдать нам.
– Сколько получаете?
– Ничего мы не получаем. Мы даром работаем, сеньор сержант.
– Как же вы уплатите, так-перетак? Сам не знает, что порет! Кто тебя подучил?!
– Никто, сеньор сержант.
Сержант Астокури развернулся получше и ударил его прямо в лицо. Амадор пошатнулся. Алая борозда появилась на его губах. Прежде чем он встал прямо, Уаман и Пас схватили его за руки. Сержант Астокури быстро, как на ринге, ударил его в живот. Амадор согнулся. Астокури, бывалый боксер, любил поразмяться. Прикрываясь рукой, словно и впрямь на ринге, он нанес несколько ударов, дал отдышаться и начал снова.
– Кто подучил, скотина?
Удар.
– Кто тебе это в голову вбивает?
Удар. Кайетано обвис, жандармы разняли руки, безжизненное тело шлепнулось на цементный пол.
– Ведро воды! Эти индейцы – гады, каких мало! Только и знают, что врать!
В самом Астокури смешалась кровь индейцев, негров и белых но он ругал индейцами всех и вся. Жандармы принесли воду, плеснули в бледное лицо, но Амадор лежал как мертвый.
– Притворяется! Лейте в уши.
Пас умудрился влить воду в ухо. Тогда, от боли, Кайетано понемногу очнулся. Из темного тумана доносилась матерная брань. Он почти не почувствовал, как его отволокли в подвал. Когда он открыл глаза, незнакомые индейцы растирали его дрожащими руками. И он снова потерял сознание.
Глава семнадцатая
Правда о поединке между сержантом Астокури и самим Ремихио
– Ремихио! – крикнул дон Крисанто, дуя на руки, замерзшие от утреннего ветра.
Ремихио молчал.
– Вот тебе хлеб и сыр!
Булочник скрылся в тумане, но через несколько шагов снова крикнул:
– Дон Эрмохенес хочет, чтобы ты написал ему письмо!
Ремихио еще полежал клубочком под ивой. Солнце сражалось где-то на. невидимых вершинах. Наконец он поднялся, взял хлеб, откусил кусок и написал:
– Ремихио! – кричал Леандро-Дурак, размахивая мышью. – Вот это мышь так мышь!
Ремихио загорелся. Ничто не интересовало его больше, чем мыши. Он поднялся, синий от холода, но очень спокойный. Мощи и Дурак с восхищением смотрели на него.
– Что вам угодно, и наоборот?
– Тебя Гарабомбо звал.
Карлик распрямился.
– Чего он желает, и наоборот?
– Ждет тебя в Ракре.
– Сержант! – крикнул Ремихио. Черный шелудивый песик радостно вскочил. – Субпрефект! – кликнул он другого и удалился, гордо неся свое волнение.
Ремихио ковылял к мосту, сердце у него часто билось. Леандро уже бежал к Ракре. Проклиная свою хромоту, карлик поднажал. Так в километре от Дурака, ведомый его запахом, он спустился к Чаупиуаранге и дошел до горки, под которой в тени, прикрыв лицо шляпой, не то спал, не то притворялся спящим Гарабомбо. Карлик надел очки.
– Рад тебя видеть, Гарабомбо!
Великан поднялся, ласково посмотрел на него и дал ему пригоршню конфет. Ремихио стал жадно сосать леденец.
– Ты мне нужен, дружок.
– Без меня ничего не сделаешь, и наоборот.
– Правда твоя, дружок.
– Убить кого, и наоборот?
Лицо великана вспыхнуло.
– Дороги перекрыты, дружок. Без пропуска всех задерживают. Даже из поместья в поместье не пройдешь. Так никто и не ходит.
– Я повсюду хожу, и наоборот.
– То-то и оно. На тебя власти не смотрят.
– Стану сенатором, посмотрят! – мрачно сказал горбун. – Тогда…
– Ты знаешь Эпифанио Кинтану?
Карлик кивнул.
– Завтра он будет ночевать у Амадора Кайетано.
– В Айяйо.
– Передай ему эту бумажку. – И он вынул из-под пончо листок, сложенный конвертом. – До свиданья, дружок.
– До свиданья, и наоборот.
Гарабомбо исчез среди скал. Шел восьмой час. Ремихио с трудом поднялся на дорогу и дошел в Янауанку. Услышав колокола, он свернул на площадь. Там была Хинельда Баларйн красивая учительница, чей приезд вызвал немалое волнение среди власть имущих. Приехала она из Селендина. Ее черные глаза и огромные ресницы возбудили такие страсти в Консепсьоне, что во избежание гражданских смут Инспекция по делам средней школы перевела ее в Янауанку, но вышло только хуже: отцы города потеряли покой. Сам. Ремихио восклицал: «Люблю северяночек! Мне подавай из Кахамарки!» Страсть свою он изливал в пламенных письмах, которые совал под дверь школы или просил об этом Мощи и Дурака. Красавица не отвечала, и он решил объясниться. Он подождал у входа в храм, пока кончится месса. Наконец отец Часан благословил народ, и учительница вышла, благочестиво сложив руки. Не обращая ни на кого внимания, Ремихио приблизился к ней.
– Ах, мамочки! – сказал он. – При такой красоте и писаешь святой водицей!
– Взять его, таракана! – взревел сержант Астокури, тоже вздыхавший по прекрасной учительнице.
– Пошевеливайся, ты, шелудивый!
Никто не вступился; всем надоели выходки Ремихио. Его уже уводили, когда воскресную тишь прорезал дикий вой. Карлик упал, на губах его выступила пена.
Глава восемнадцатая
О том, как наказал людей Кайетано, выйдя на волю, о том, каких дел наделала Мака, и о других событиях, которые придутся по вкусу самому взыскательному читателю
Поделиться книгой: