Срочный груз из прошлого

— Забери свой меморандум, — сказал он, — и перепиши его заново. Твои догадки здесь никого не интересуют, и в первую очередь — Попова. Ему вовсе ни к чему знать твое особое мнение.

Слова «особое мнение» патрон выплюнул с той же брезгливостью, с какой Гена Брашпиль в ночь нашей попойки выплюнул таракана, невесть как оказавшегося в его стакане с портвейном.

— Василий Фомич, — настаивал я из чистого упрямства, хотя мне уже надоел этот разговор. — Пусть меня убьют, если мы у себя перегрузили тот же ящик, что был отправлен из Сургута.

— Слушай, Андрей, дорогой мой… Номер контейнера тот же?

— Тот же. Пятьсот семьдесят два четыреста тридцать один двести двенадцать.

— Оттиски на пломбе совпадают с оттисками в накладной?

— Совпадают.

— Так чего тебе еще надо?

— Сделать проверку по фактуре, пока вагоны далеко не ушли. Я же говорю, в Сургуте контейнер закрывали при мне. И пломба была немного другая и с дефектом — ее навешивал на моих глазах сам сменный начальник. И…

— Но документы-то все в порядке?

— Все. Но…

— Так какого же… — Патрон засунул пальцы за воротник рубашки и покрутил толстой и короткой своей выей. И тут его взорвало: — Убери свою филькину грамоту! И чтоб больше таких штучек не было!

Что мне оставалось делать? Тоже взорваться? Или выскочить из кабинета и хлопнуть дверью? Но я просто молча встал, скомкал бумагу и продефилировал в смежный кабинет, где Лидочка отчаянно делала вид, что занимается работой. Видеть ее совсем не хотелось, и когда она послала мне свою традиционную сладкую улыбку, я, наверное, так свирепо на нее взглянул, что надолго отбил у нее охоту флиртовать.

Вот чертов патрон! Наверняка это он сам тут и химичит. Интересно, много он на этом загребает?.. Видеодвоечку вон купил недавно, «Хитачи». Полгода ему работать надо, чтобы купить такую, и, между прочим, не кушать… А мне за такие бабки сколько машин щебня нужно налево отправить?..

Я нажал несколько кнопок на калькуляторе. Результат получился астрономический. Раздумывая о том, какими путями можно заработать на видео, я полез в карман за сигаретами. Лидочка, вообще-то, просила меня не курить в кабинете, но сегодня мне было плевать. Шаря в кармане, я вдруг наткнулся на что-то жесткое и колючее. Это оказалась пресловутая пломба с того контейнера, обмотанная проволокой. Разглядывая пломбу, я вспомнил про мастера Знобишина. Взглянул на календарь — сегодня он заступает в ночь. Ладно.

После работы («Беломорка», конечно, снова ушла на север, вагоны, наверное, тоже уже катились куда— то) я заглянул в общагу. Достал пропуск, положил его на стойку вахты, будничным тоном произнес: «В семьдесят шестую, к Знобишину», и направился к лестнице. Но не тут-то было.

— Э-эй! — послышалось с вахты. — Молодой человек! Вернитесь, его нет!

Начинается, подумал я. Вахтерша сегодня была другая, но любому ведь известно, что все они одним миром мазаны.

— Только не говорите мне, что он в порту или в магазине, — сказал я. — У него скоро начнется смена, и он должен быть здесь.

— Его вообще нет, — заявила вахтерша. — Он съехал.

Я, естественно, не поверил ни одному ее слову, забрал пропуск и уселся в вестибюле.

— Подожду, — сказал я тетке. — Мне не к спеху. Одно мне только не нравится — что-то режим здесь стал ужесточаться. Стало уже, как при коммунизме. Учтите, я тоже работаю в порту. В управлении. И завтра поинтересуюсь, что это у вас тут за самодеятельность такая.

— Интересуйтесь, — пожала плечами тетка.

Терпения у меня хватило минут на двадцать. Как назло, никто не проходил мимо, и я лениво поднялся с места.

— Пойду покурю, — как бы невзначай сказал я, доставая сигареты.

Выйдя из здания, я огляделся. Поблизости не было никого, только на скамейке сидела молодая женщина, а вокруг нее носился чумазый пацан, видимо, ее сынишка. Пришлось класть сигареты обратно в карман. Я подошел, поздоровался и сел рядом.

— Извините, — сказал я, — вы здесь живете?

Женщина кивнула и с ненавистью посмотрела в сторону общаги. Видать, такая жизнь ей давно уже осточертела.

— Может, вы знаете… Хотя не думаю… Студента такого, Знобишина Евгения?

— Студента? Это практиканта, что ли?

— Ну да. Он мастером работает.

— Знобишина не знаю… А вот две девчонки приезжали, студентки, как их… Лена и Клава. Они рядом с моей комнатой жили.

— Что значит «жили»?

— Они уехали. Вчера.

Дела, думаю. Я поблагодарил и стал чесать шевелюру. Похоже было, что вахтерша не соврала. Я поплелся обратно в порт, чтобы выяснить все на месте. Дождавшись сменного помощника, к которому перебросили в качестве мастера неизвестного мне типа, я так и поинтересовался, куда это пропал Женя Знобишин.

— А, — протянул Павлюченко, — неужто не слышал? Пока ты разъезжал, всех студентов быстренько рассчитали и отправили обратно.

— Черт знает что! А что они в институте-то скажут?

— Могут не беспокоиться. Я сам слышал, как Папа говорил, что это согласовано с институтом. Может даже их просто отозвали. Мало ли что? Жаль только, что Женька тоже укатил — работу подсекал здорово, да и выпить не дурак был…

В общем, называйте как хотите, но я успокоился и решил в эту историю больше не лезть. У меня и без всяких таинственных контейнеров забот было выше крыши — работа, Танька, дома там дела всякие, плюс еще пару тонн цемента надо было пристроить, да и дядя Геворг свежих записей для заказчиков подкинул — пришлось еще один магнитофон доставать.

Беда в том, что после всех этих перипетий патрона моего словно подменили. Какой-то нервный он стал, дикий. К нам с Лидой придирался по поводу и без повода, по телефону начал разговаривать чересчур громко и по— хамски… Раз даже пришел на работу небритый, а что касается своей дурацкой привычки засовывать пальцы за воротник при душевной неустойчивости — то он готов был запихать туда руку по локоть. Нервный начальник — горе для подчиненных… Однажды, когда я выполнял один сложный расчет, Сошников вырос перед моим столом и потребовал пересчитать вчерашнюю сводку. Я, как всегда, кивнул и продолжил работать. В таких случаях минуты через три-четыре я сам подходил к начальнику, брал у него нужные бумаги и исправлял ошибки, буде таковые найдутся. Сегодня же патрон ни с того ни с сего пробормотал какое-то проклятие и прошипел:

— Я сказал: срочно.

Это было что-то новенькое. Я понимал, что у Сошникова продолжается депрессия, ни слова не говоря взял бумаги, которые тот держал в руке, и начал проверять результаты. Проверил раз, другой. Третий. Все правильно, чего он мне голову морочит…

— Василий Фомич, здесь нет ошибок…

И тут началось… Не стану приводить дословно наш диалог, скажу лишь, что происходил он на весьма повышенных тонах, и такие, прямо скажем, непоэтичные слова, как «тариф», «грузополучатель» и «ведомость», могли бы в нашем исполнении вдохновить какого-нибудь поэта на создание батального произведения.

Это оказалось первой ласточкой. Патрон, похоже, забыл, что «безмозглой дурой» раньше у него была Лидочка (в глаза ей такое, правда, он не говорил), теперь же «самонадеянным балбесом» стал я. Главное — было бы из-за чего! Все эти препирательства провоцировал сам Сошников, причем по самым смехотворным поводам.

Я смекнул, что эти его придирки — не что иное, как операция под кодовым названием «выживание». Видимо, нашему начальству я стал гвоздем в заднице, как и те студенты, которых уже отправили домой. Похоже, афера с контейнером была еще более сомнительной, чем я раньше предполагал, если портовские боссы решили избавиться от всех, кто так или иначе соприкасался со злополучным грузом.

Если бы патрон не начал выживать меня из отдела, я скоро бы забыл об этой командировке в Сургут — меня мало волновали чужие махинации, дай Бог не погореть на своих собственных. Теперь же я понял, что дела так не оставлю, на что прозрачно и намекнул патрону в пятницу, после того, как выторговал у него три дня за свой счет. Надо было видеть его реакцию!

В ночь с этой пятницы на субботу я уже трясся на верхней боковой полке плацкартного вагона. Никого не предупредив, кроме Таньки, конечно, я решил снова сгонять в Сургут, чтобы на месте все окончательно выяснить. С собой я взял ксерокопии тех грузовых документов, которые успел переснять… Конечно, жаль было денег на билеты, еще больше — времени, но, как известно, дурная голова ногам покоя на дает. Ведь можно же было в тот раз просто зайти в отдел рабочего снабжения, чья контора находится сразу за воротами грузового района! Так нет, надо было водку да портвейн кушать… Но не ехать сейчас в Сургут я не мог — думаю, меня понял бы всякий, кого без объяснения причин пытались выжить с работы.

…После утомительной дороги с пересадкой в Тюмени (только в тех вагонах, где ехал я, было украдено четыре сумки и разбито шесть физиономий) я наконец добрался до Сургутского порта. Первым делом решил навестить Гену и обговорить с ним кое-какие детали. Придется, видимо, раскошелиться на портвешек, но дело, конечно, того стоит.

Первое, что я увидел, когда вошел в вестибюль управления порта, была улыбающаяся физиономия Гены Брашпиля. Он улыбался мне и всем, кто бы ни входил в здание, не меняя при этом выражения лица, потому что смотрел в пространство с большой фотографии. До меня не сразу дошло, какого черта здесь вывесили портрет парня с нашего курса, одного из основных моих собутыльников студенческих времен, и долго я вникал в смысл слов, выведенных черной тушью по белому ватману: «Трагически погиб на рабочем месте…»

Но когда до меня дошло, что трагически погиб не какой-то там мужик неизвестный, а Генка Брашпиль, у меня, скажу честно, подкосились ноги, а сердце съежилось и ухнуло куда-то вниз. Эх Генка…

Вскоре я выяснил, что похороны уже состоялись. Идти за более полной информацией к Гениной жене мне совсем не хотелось, и я отправился на территорию района.

Там я нашел бригадира докеров, попытался посредством сигареты разговорить его, и скоро мы уселись на уже знакомую мне скамейку возле конторы грузового района.

Беседа поначалу шла вяло, но все же я узнал кое-что интересное. И, скажу честно, страшное.

— Знаешь, зема, — наконец произнес бригадир доверительно, — мужики говорят, что Генке помогли…

— Что значит «помогли»? — не сразу понял я.

— Короче, дело было так. Мусора пришли к выводу, что Генка сорвался с трапа между стенкой и бортом парохода, упал в щель, а тут-то его пароход и придавил. Это, кстати, правда, беднягу здорово расплющило. Говорят, пьяный был, но это чушь собачья — он если и пил на работе, то после этого по трапам никогда не ходил. Зато когда его вытащили, видели, что у него весь рот глиной был забит. Вот мужики и говорят, что Генку по башке тюкнули, рот глиной набили, чтоб не орал, если в воде очухается, ну и скинули…

— А в милиции, значит, сказали, что это несчастный случай?

— Конечно. На хрена им тут копать? Докопаются до убийства, так ведь, — бригадир невесело хохотнул, — работать придется. А работать кому нынче охота? Тебе охота? Или мне охота? Я три месяца зарплаты не видел. Мусора, в какой-то степени, тоже ведь люди, думаешь, им так уж хорошо платят? И вот — несчастный случай, и всего делов…

Сначала у меня возникло большое желание сходить в милицию или прокуратуру. Потом я передумал — бригадир все же был прав, да и кто тут со мной, приезжим, всерьез разговаривать будет? Так что вместо органов я направился в ОРС, то есть туда, где мне нужно было оказаться еще с месяц назад. Там я разыскал женщину-экономиста, работающую по возвратной таре. Звали ее Домна Потаповна, и выглядела она подстать своему имени. С ней разговор тоже оказался небезынтересным.

— Ты в своем уме? — загудела Домна Потаповна, когда я поинтересовался, что за массированная отправка порожней тары идет в Кисловодск. — Кому сейчас нужна минеральная вода? Да еще из такой дали?

— Так вы что, не получаете оттуда минералку? Или еще какие-нибудь напитки?

— Не получаем. Почитай, уже лет семь-восемь не получаем. Как эта перестройка поганая все закрутила, так и не получаем. И сокращают нас всех тут…

— Но как же это так, — не сдавался я, — что вы все время отгружаете Кисловодску бутылочные ящики? Да еще контейнерами?

— Ты в своем уме? — опять прямо спросила Домна Потаповна.

Вместо ответа я протянул ей копии фактур.

— Ваши? — спросил я.

— Конечно, нет, — ответила Домна Потаповна. — У нас свои фирменные бланки… И вообще, чьи это подписи? У нас так никто не подписывается. Если бы эти ящики были действительно наши, я сама бы подписала фактуры… Нет, не наши это отправки. Не пьют у нас сейчас минералку, водку только все жрать горазды… Тем более, Кисловодск. Это же Кавказ, там им вообще не до этого.

— Но ведь написано же, что это ваши отправки, — гнул я свое тупо и упрямо. — И печать ваша — вот, видите? — «Отдел рабочего снабжения»…

— Да это фальшивка! Знаешь, что я думаю? Это наверняка коммерсанты, спекулянты всякие под нас работают… Ничего, придет еще наша власть, сметут их всех…

Глава четвертая

Я в полной темноте. Сижу, лежу или стою — не могу понять. Я не чувствую своего положения, потому что не воспринимаю ничего извне. Только слушаю, как кто-то, страшный и многорукий, не торопясь отслаивает мясо со всех костей моего скелета и одновременно давит эти кости, не забывая сдирать то с одного, то с другого места кожу. Слышу какой-то жалобный вой — Господи, неужели это я завываю? — и, чтобы хоть маленько заглушить себя, впиваюсь зубами в уже изрядно разлохмаченную деревяшку. Деревяшка хрустит — а, может, это трещат мои зубы, которые, едва я перестаю кусать дерево, пытаются выскочить из десен и разбежаться по углам трюма.

Во мраке, несмотря на полное отсутствие даже намека на свет, я вижу множество невероятно жуткого вида тварей, мокрых, обросших косматой шерстью. Твари шевелятся. Они раскачиваются, подпрыгивают, исполняя какой-то мерзкий танец. Каждый их прыжок отдается тяжелым ударом где-то внутри меня, и желудок начинают выворачивать судороги, хотя выворачивать уже давно нечего — все уже вывернуто, и я, наверное, три дня ничего не ел… Неужели я здесь всего три дня? Не может быть, я здесь уже три месяца… Или три года… Каких три года, я вообще всю жизнь сижу в этом гулком вонючем трюме, я здесь родился, и здесь я, наверное, оставлю свои расплющенные кости…

Иногда меня на некоторое время отпускает, и я с ужасом думаю, что от нового приступа либо сдохну, либо сойду с ума, и испытываю дикое, нечеловеческое желание вернуться в «Сорбонну», к Ландбергу, и пусть меня снова колет эта женщина… Я пытаюсь вскарабкаться к люку по узкому осклизлому трапу, но не могу, даже цепляясь за него, встать на ноги. Я обрушиваюсь вниз, стукаюсь головой о шпангоут и плюхаюсь мордой в грязную воду… Меня постоянно мучает жажда (мучает — не то слово), и я начинаю хлебать эту, отдающую ржавчиной и тухлятиной жижу. Меня немедленно выворачивает, и начинается все сначала. Зубы опять потихоньку принимаются вывинчиваться из десен, и я ничего не чувствующей, кроме внутренней боли, рукой судорожно пытаюсь нащупать плавающую где-то рядом деревяшку.

* * *

Вернувшись после краткого отпуска на работу, я прошел в наш с Лидой кабинет (напарница уже была на месте), поздоровался и уселся за стол. Пока включал калькулятор, доставал из ящиков бумаги, появился патрон. Он, не задерживаясь у себя, прошел в смежный кабинет, к нам, и сделал остановку возле моего стола, нависнув над ним, как портальный кран над теплоходом.

— Ты, говорят, ездил в Сургут? — спросил он.

— Ездил, — нахально произнес я.

— Лида, выйди, пожалуйста, — обратился Сошников к моей коллеге. — Сходи к технологам, или к диспетчерам, или куда хочешь…

Патрон выглядел еще более неприятно, чем обычно, и Лидочка, не задавая вопросов, выпорхнула. Некоторое время мы с Сошниковым смотрели друг на друга в упор.

— Ты чего добиваешься? — прошипел патрон.

— Всего лишь хочу остаться здесь… Не стоит, Василий Фомич, со мной так обходиться. Не переходите мне дорогу, и я не буду переходить вам… А то, знаете, я могу вспомнить и про арбузы, и про баржу для узбеков, и про этот контейнер…

Не успел я закончить свою тираду, как патрон вдруг выбросил вперед руки, схватил меня за грудки, и буквально выдернул опешившего инженера Андрея Маскаева из-за стола, так, что он даже пикнуть не успел. Перед самыми моими глазами оказалось перекошенное от злости лицо Сошникова, его налившаяся кровью шея, весь в красных прожилках нос и сверкающие яростью глаза за стеклами бифокальных очков.

— Мальчишка… — громким шепотом проговорил патрон. — Гаденыш… А если я вспомню про твои фокусы? Про щебень и про цемент? Про то, как ты выдавал пиломатериал за дрова? Я даже знаю про тот мешок сахара, который ты вывез, запихав его в капот погрузчика… Понял?! Тебя, дурака, укатают не меньше чем на пять лет, если ты будешь рыпаться!

Патрон швырнул меня на место. Я приземлился на жалобно взвизгнувший стул и треснулся затылком о стенку. Признаться, такой хватки от Сошникова я не ожидал. Мне ужасно хотелось — прямо руки чесались — вдарить ему что есть силы по роже, но козе понятно, что это было бы глупейшим поступком. Поэтому я только выругался в адрес своего начальника.

— Напишешь заявление по собственному, — с видом безразличного спокойствия произнес патрон. — И чтоб больше я тебя здесь не видел. Не нравится — жалуйся хоть в ООН. Но предупреждаю, что ты у меня вот где, — Сошников сжал свой кулак.

Сами понимаете, я больше не мог ни минуты находиться в кабинете. На душе было до того погано, что хотелось повеситься. Ай да Сошников! Ай да патрон! Действительно, обошелся со мной, как с сопляком — снял штаны и выдрал… Но ничего, Василий Фомич, ничего. Я вам и это как-нибудь припомню, и «гаденыша» — это уж точно.

В этот же день я уладил все формальности, а через сутки мне уже нужно было заступать на смену — меня все— таки оставили поработать до конца навигации в должности мастера. Попал я не к кому-нибудь, а к Ивану Павлюченко, который был страшно рад, что будет работать вместе со старым приятелем. Мне, однако, радоваться не очень хотелось — не было, как говорится, повода. Да и по порту поползли слухи один другого вздорнее. Правда была только в одном — в том, что инженер Маскаев решил уволиться по собственному. Но по чьему, конкретно, собственному, — об этом не знал даже я. На этот счет меня мог бы, наверное, просветить Сошников или тот, кто стоял над ним во всех этих авантюрах. Я не исключал того, что решение о моем изгнании возникло у Сошникова из-за того, что на него просто кто-то надавил.

Да и черт с ним тогда, с портом! Если дело принимает такой поворот, то я могу загреметь под статью. Действительно лучше забыть о коммерческом отделе да и вообще о речном флоте. Самое главное — не лезть больше в дело о подмененном контейнере. А ведь если Гену Брашпиля и вправду утопили, то мне сам Бог велел не дергаться… Хотя не может быть, что все это дерьмо кипит из-за каких-то пустых ящиков!.. Но, как бы там ни было, с меня хватит. Я все-таки не Дон Кихот и не три мушкетера.

Дома телефона у нас не было, я спустился вниз и из будки начал обзванивать приятелей на предмет водкопития — мне здорово хотелось сегодня надраться.

Как назло, до основных потенциальных собутыльников дозвониться не удалось — одни, как мне сказали, пребывали на работе, а у других никто не поднимал трубку. Пришлось возвращаться в квартиру и угощать самого себя.

Я нашел бутылку «лечебного» коньяка и потихоньку выкушал почти половину, надеясь, что Таня не будет сильно ворчать. Мне уже не хотелось и вспоминать о заварившейся в порту каше, я действительно решил не лезть не в свое дело, но, видимо, те, кто стоял за этой аферой, решили довести дело до конца.

После приема «лекарства» я немного вздремнул, потом, когда пробудился, включил телевизор и, в ожидании Тани, принялся смотреть все передачи подряд. Ничего другого делать мне не хотелось.

Шли часы. По телевизору долго болтали какие-то политиканы о том, как им лучше жить, затем промелькнул полузнакомый фильм тридцатилетней давности, а Тани все не было и не было.

Я начал беспокоиться. Когда Танька оставалась на дежурство или уходила на сабантуй к кому-либо из сотрудниц, она всегда предупреждала меня с утра или же находила время забежать домой и написать записку.

Мне в голову лезли всякие нехорошие мысли и, в первую очередь, о том, что между моей деятельностью и долгим отсутствием Тани есть какая-то связь. Я очень хотел, чтобы это было не так, но увы, дело, как скоро выяснилось, обстояло именно таким образом.

Только около полуночи, когда я уже собрался идти и звонить во все возможные места, раздался звонок. Я бросился в прихожую, открыл дверь и…

Да, это была Таня. Но в каком виде, Бог мой! Я, как увидел ее, так и застыл с разинутым ртом, сумев захлопнуть только входную дверь. Таня, также не говоря ни слова, всхлипнула, упала мне на грудь и принялась реветь.

Вообще-то, Танька у меня была девчонкой с крепкими нервами и с сильным характером. И на моей памяти она ревела всего раза три, причем во всех случаях просто устраивала сцены. Но сейчас Таня плакала по-настоящему, отчаянно, со слезами, громко всхлипывая и содрогаясь крупной дрожью. Такой я ее еще не видел и поэтому некоторое время стоял в растерянности, лихорадочно соображая, что делать. Наконец принял, возможно, правильное решение: поднял Таню на руки, перенес на кровать и, уложив поверх покрывала, сел рядом на краю и стал ждать, когда она успокоится.

Успокоилась она скоро. Всхлипнув еще несколько раз, вытерла слезы, села, поджав под себя ноги, и рассказала весьма неприятную историю.