Помоги проекту - поделись книгой:
Дмитрий Дубинин
Срочный груз из прошлого
Глава первая
Интересно, какие мысли должны приходить в голову молодому человеку, когда он видит в полуметре от своего носа две стройные женские ножки, выглядывающие из-под короткого белого халата и обтянутые золотистым капроном? Лично я, например, в последнее время отлично понимаю, что вслед за этим зрелищем меня ожидает сперва боль в сгибе локтя, а после этого — черный провал в памяти и ощущение невероятного расслабления, граничащего, наверное, с тем, что индуисты называют нирваной. Я теряю чувства пространства, времени, положения своего собственного тела, и испытываю только одно желание — чтобы это продолжалось как можно дольше.
Такое состояние ощущаю довольно долго, пока вдруг не наступает время обеда или, может быть, ужина — кто их разберет?.. Жру, как изголодавшийся тираннозавр, а когда начинаю потом соображать, что происходит явно не то, вдруг снова появляются женские ноги в капроне. И так изо дня в день. Изо дня в день… Изо дня в день… До того самого вечера, когда вдруг вместо женских ног неожиданно появляется сердитое мужское лицо. Оно мрачно. Губы на этом лице кривятся, выбрасывая в окружающее пространство непонятные звуки. Кажется, я слышу человеческую речь, но почему-то не понимаю ни одного слова. Да и как понять, если сперва я вижу дергающиеся губы, а только потом до моих ушей долетают слова. Впрочем, долетает кое-что еще: хлесткие удары по щекам. Требуется не то пять минут, не то пять часов, прежде чем осознаю, что получил несколько ударов по физиономии. Вроде бы что-то начинаю понимать.
«Вставай, симулянт», — слышу я. Пока пытаюсь сообразить, что такое «симулянт», ощущаю новую серию обжигающих пощечин. Теперь слово «симулянт» пробуждает во мне ряд ассоциаций, и я вспоминаю, что сердитое лицо принадлежит врачу по фамилии Ландберг, а я нахожусь в известном заведении, которое неофициально именуется «Сорбонной». Пока я перевариваю все это, доктор Ландберг говорит:
«Быстро подымайся. Я ввел тебе амфетамин. У тебя четыре часа времени, чтобы спрятаться. Одежду найдешь в ларе возле котельной. Там тебя ждет Вова, назовешь свое имя, и он скажет тебе, что делать».
Пока Ландберг произносит свою тираду, из которой до меня доходит лишь одно слово из трех, я кое-как сползаю с койки и нащупываю на полу шлепанцы. Каждый из них кажется мне громадным, как троллейбус, и тем не менее только с четвертой попытки мне удается запихать ноги в тапки; при этом пол в палате, возмущенный тем, что его так топчут, вдруг загибается вверх и изо всех сил ударяет меня по лбу. Из глаз вылетает сноп искр, и я еще яснее начинаю осознавать свое положение, которое мне все больше кажется, мягко говоря, нехорошим.
Ландберг берет меня за шиворот, ставит параллельно вектору силы тяжести и рычит сквозь зубы:
«Тебя месяц держали на наркотиках. К утру тебя начнет крутить, поэтому за ночь ты должен найти такое место, где тебя никто не найдет и где ты сможешь долго отсиживаться. Торопись…»
Ужас ледяной рукой хватает меня за горло. Я уже достаточно в себе, чтобы понимать, что это такое — попасть в «Сорбонну»… Стараясь держаться ровно, я, двигаясь в кильватер Ландбергу, выхожу из палаты в коридор. Пол под ногами качается, стенки коридора извиваются самым фантастическим образом, словно я иду внутри удавьего пищевода.
Ландберг что-то говорит, я делаю попытку ответить, но это удается с трудом. После каждого произнесенного мною звука череп пронизывает дикая боль, будто какой-то садист вбивает мне в темя пятидюймовый гвоздь.
Врач выводит меня в тихий полумрак улицы, показывает, куда нужно двигаться дальше, после чего неожиданно исчезает. Я натыкаюсь на здоровенный дощатый сундук неподалеку от подвальной двери, открываю его и выволакиваю оттуда какое-то мятое тряпье. С удивлением узнаю свой костюм-тройку, правда, без жилета и галстука. Тут из полумрака выходит санитар Вова из нашего отделения.
«Ты кто?» — спрашивает он меня.
Я открываю рот, чтобы ответить, но вдруг с ужасом понимаю, что з а б ы л с в о е и м я.
— Андрюша, — пропела Лида, — открой форточку. Душно.
Я, оторвавшись от калькулятора, вытащил из-за сейфа длинную трость и, зацепив ею крючок фрамуги, отворил окно. Сразу стало шумно. В кабинет ворвался лязг портальных кранов, стук колес и чьи-то вопли.
— Спа-асибо, — сладко проворковала Лида.
Стараясь не глядеть на нее, я уселся за стол и уставился в окошко калькулятора, где машинка высветила совершенно несуразное число. Наверняка сбой. Я нажал сброс и снова принялся за расчеты, зная, что Лидочка сейчас поглядывает в мою сторону и приторно улыбается. Улыбайся, улыбайся. Теперь, когда угроза сокращения благополучно миновала, можешь улыбаться. Я-то помню, как ты шипела, когда стоял вопрос — тебе или мне оставаться здесь. А теперь все «Андрюша», да «Андрюша», и улыбнешься лишний раз, и ручкой сделаешь, и попкой вильнешь при случае… Можешь не стараться. Не таких видали…
Рявкнул динамик громкой связи, и я чуть не подпрыгнул от неожиданности. Мою фамилию динамик никогда раньше не выкрикивал, обычно начальник обращался к моему патрону: «Василий Фомич, поднимитесь, пожалуйста…» Но Василий Фомич Сошников, начальник коммерческого отдела, уже минут пятнадцать сидел там, на втором этаже, на диспетчерском совещании.
— Слушаю вас, — я нажал и отпустил кнопку селектора.
— Поднимитесь ко мне. — В баритоне Папы мне почудилась легкая озабоченность.
Выключив калькулятор, я поймал себя на мысли, что Папе неожиданно понадобилась моя помощь. Видимо, случилось что-то такое, в чем даже мой патрон не в состоянии разобраться… Хотя нет, конечно, вздор. Скорее всего, отдел допустил некий промах, наверное, опять Сошников что-то схимичил, а стрелки решил перевести на меня… Ну конечно, в том месяце стрелочницей была Лидочка, теперь, стало быть, моя очередь.
Подходя к двери, я все-таки не удержался, посмотрел на Лиду. Она, разумеется, улыбалась. Причем сочувственно и вполне доброжелательно. Кажется, даже искренне. Я почувствовал, что мои губы тоже разъезжаются в идиотской улыбке, и поспешно отвернулся. Лидочка хихикнула.
Я потопал по лестнице и, пока поднимался, решил, что беспокоиться особо не о чем. Сошников мне доверял и, думаю, не стал бы крепко подставлять. Тем более, если вспомнить, как он требовал, чтобы у него ни в коем случае не сокращали инженера. Я знал, что патрон имел в виду меня, а никак не Лидочку, и Лидочка это знала… Не такая уж, кстати, дура эта Лидочка. Институт все же закончила, пусть заочно, но закончила. И на причале торчала недолго — года полтора. Сошников кого попало в отдел к себе не берет, это всем известно… А с Лидочкой неплохо было бы побеседовать в неофициальной обстановке, не в кабинете, конечно, а где-нибудь еще… Кто ее разберет, глазки вроде строит, авансы кидает, думаю, не обломится… Однако, вот и кабинет с надписью «Приемная».
Я миновал секретаршу, открыл дверь в кабинет начальника порта и вошел. Поздоровался и быстро оценил обстановку.
На своем месте восседал сам Папа, на стульях вдоль приставного стола расположились мой патрон, начальник района Молодцов, и начальник ночной смены Павлюченко в своей знаменитой кожанке, которую в прошлом году защемило грейфером. Как раз тогда Павлюченко и перевели временно в мастера, а меня поставили сменным, после чего я и попал на глаза Сошникову… Василий Фомич сидел сейчас с таким видом, будто проглотил живую крысу. С патрона, похоже, снимали стружку, а с меня, наверное, сейчас будут драть три шкуры…
— Садитесь. — Папа показал пальцем на стул. Я сел рядом со сменным, напротив Молодцова и Сошникова.
— Я вас вот зачем вызвал, Андрей… А-аа… Николаевич. — (Если Папа вспомнил имя-отчество, значит все обстоит не так уж плохо). — Вам тоже никто не сказал, что сегодня ночью мастер Знобишин составил эту бумагу?
Папа показал коммерческий акт общей формы.
— Нет, Аркадий Палыч, — ответил я, соображая, чем же это дело может пахнуть.
— Ладно… И все же, Сошников. — Папа строго взглянул на моего патрона. — Почему вы уговаривали Знобишина забыть об этом акте?
Патрон поднялся и начал обреченно говорить:
— Утром возле кабинета меня встретил этот самый Знобишин и рассказал совершенно непонятную историю. Будто бы ночью после обеда во время погрузки контейнеров он обнаружил сорванную пломбу. Поднял шум, позвал капитана…
— Капитана? Грузили в судно?
— Нет. Из судна в вагоны…
— А почему капитана? Он что — сам сдавал и принимал груз? А представители МПС где были?.. Павлюченко?
Павлюченко встал.
— Н-на причале, там же, — неуверенно произнес он.
— Точно?
— За выгрузкой наблюдал Знобишин, — ответил сменный. — Говорит, что все были на месте.
— Судно какое было?
— «Беломорский-60».
— Ага. Там капитан Климов… А почему, собственно, на акте нет его подписи, Павлюченко? И вашей?
— Ну, Василий Фомич сказал, что…
— При чем здесь Василий Фомич?! — Тон Папы был зловещ. — Я вас спрашиваю, Павлюченко.
— Знобишин же сам подписался. И обеих приемосдатчиц подписать заставил. Они что — девчонки…
— Девчонки, — повторил Папа. — Знобишин, насколько я знаю, тоже студент-практикант. Как же это получается, товарищи, что студенты лучше вас знают, где есть коммерческий брак, а где нет?
— Знобишин позвал капитана, — произнес Сошников, — и ткнул пальцем в пломбу. Капитан заявил, что ничего страшного, и к тому же, Аркадий Палыч, то же сказала и Серикова, эта смежница с железной дороги. Ну, и перегрузили, а Знобишин расшумелся, позвал приемосдатчиц, и они тут же составили акт…
— Действительно, странная история… — Папа казался озадаченным. — Василий Фомич, мне уже доложили, что фактура составлена на нестандартном бланке. Кто отправитель?
— Сургутский ОРС, — неохотно ответил Сошников.
— Чушь какая… Неужто у них бланков нет… А что по накладной?
— Тара возвратная, — еще более неохотно ответил Сошников.
— Получатель?
— Кисловодск, завод безалкогольных напитков.
— Аркадий Палыч, — подал голос Молодцов. — Это, конечно, не столько наше дело, сколько смежников из МПС, но я хочу сказать, что подобные странности происходят уже не в первый раз.
— А что? — насторожился Папа.
— Уже три или четыре раза, — продолжал начальник грузового района, — из Сургутского ОРСа отправляют тару в Кисловодск по фактурам на каких попало бланках. Потом, мои приемосдатчики не раз замечали исправления в дорожных ведомостях. И, что самое интересное, все контейнеры с возвратной тарой оттуда шли именно в шестидесятой «Беломорке».
— Вот как? Сошников! Почему я об этом слышу не от вас?
Сошников засунул пальцы за воротник и не очень ласково взглянул в сторону Молодцова.
— Мне об этом
— Сочувствую, Сошников… Ладно. Сургут, значит, вот оно что… Жаль, что там сейчас все начальство сменилось, никого пока еще не знаю… Так… — Папа собрал на лбу пять прямых морщин; это означало, что начальник принимает решение. — Вот что, товарищи. Придется сделать так. Дело мне это нисколько не нравится, с коммерческим браком шутки плохи, кто бы там чего ни говорил. В общем, надо провести служебное расследование. Отправить человека в Сургут, пусть проследит, как там у них в порту происходит погрузка и отправление груза. Если что, пусть под любым предлогом вскроет контейнер… Отчет — лично мне. Если все будет нормально, акт можно будет уничтожить… Василий Фомич, возьмите его себе… Кого отправим? Я думаю, возражений не будет, если поедет Маскаев? Человек он молодой, наблюдательный и работу знает прекрасно… Согласны, товарищи?
Товарищи были согласны. Я тоже, в общем, не имел ничего против, но был слегка удивлен, потому что инженер Маскаев — это я.
Я сбросил тапки и повалился на диван. Придвинув табурет со стоящей на нем пепельницей, закурил. Вообще-то, Танька не разрешала мне дымить в комнате, но до ее прихода времени было еще порядочно, и я особенно не беспокоился.
Вытащив из кармана билет на самолет, я покрутил его так и сяк — вечно мне кажется, что в кассе что-нибудь да напутали — и начал прикидывать, сколько времени придется проторчать в Сургуте.
По-видимому, послезавтра вечером я уже буду на месте, а «Беломорка» придет в порт… Так, до Сургута километров тысячи две с гаком… Кажется, две двести. За сутки «Беломорка» проходит километров четыреста, значит, всего ей шлепать… Суток пять… Пусть даже чуть больше, учитывая всякие непредвиденные задержки. В общем, тридцать первого мая, к вечеру, думаю, все и выяснится…
Я посмотрел в сторону работающей аппаратуры. Через пару дней припрутся заказчики, а у меня еще восемь бобин не записанных… Сказать Таньке, чтоб следила повнимательнее. Бабки пусть возьмет и не тратит… Хотя все равно ведь купит что-нибудь, не удержится. Знаю я ее… И чтоб ничего там не перепутала. Оригиналы вернуть дяде Геворгу, «Летний сад» — Генке из вокзального киоска, Аллегрову — Володе, Мадонну — Ларисе Ивановне… Не перепутать, только не перепутать… Танька, вообще-то, не должна перепутать, это только я никакой разницы в этих псевдомузыкальных «творениях» не нахожу…
Докурив сигарету, я отправился в кухню и, пока обедал, подумал, что перед выездом обязательно нужно повидаться с этим мастером-студентом, как его… Знобишиным. Надо узнать, как все происходило на самом деле…
Я решил, что Знобишин живет в нашей портовской общаге, и не ошибся. Войдя в подъезд мрачного кирпичного сооружения, я поздоровался с вахтершей, которая, как всегда, мне не ответила, и начал спрашивать про Знобишина. Тетка поначалу проговорилась было, что живет такой в семьдесят шестой комнате, а потом сразу же начала уверять, что этот Знобишин-де сейчас на работе. Я посоветовал ей придумать что-нибудь другое, так как отлично знаю, что он сегодня работал в ночь, и тетка тут же заявила, что нужный мне человек вышел, а куда — неизвестно.
Поняв, что эта старая карга меня наверх не пропустит, я сел ждать на один из стоявших в вестибюле стульев.
Вскоре мимо меня к выходу пробежал какой-то паренек.
— Эй, земляк! — позвал я.
Тот остановился и вопросительно взглянул на меня.
— Слушай, — сказал я, — мне бы увидеть студента Знобишина. Не поможешь?
— Знобишин — это я, — был ответ.
Демонстративно не глядя в сторону вахты, я продолжил:
— Прекрасно. Меня зовут Андрей. — И протянул руку.
— Женя.
Мы обменялись рукопожатием.
— Ты не торопишься? — спросил я.
Он глянул на часы.
— В общем, нет. А что?
— Да поговорить бы кое о чем… Но только не здесь. Здесь есть посторонние, — сказал я достаточно громко.
— Добро. Зайдем ко мне. Сосед умотал куда-то.
— Хорошо.
Мы направились к лестнице, и тут вахтерша завопила:
— Документ, документ оставьте!
Я положил на стойку пропуск.
— Только чтоб не до ночи, — зло шипела тетка. — Опять, наверное, водку жрать, да? Телевизор кто ночью с вахты уволок? Дружки твои, да?
— Ага, дружки, — желчно ответил Знобишин. — Не надо спать на дежурстве.
Оставив бабку пыхтеть и клокотать, мы поднялись в комнату.
Комната номер семьдесят шесть была мне знакома. Когда— то я пару раз переночевал здесь после того, как списался с толкача. С тех пор комната эта, предназначенная, как и раньше, для всяких временно проживающих, практически не изменилась, только стала еще более грязной и ободранной.
— Чай будешь? — спросил Женя.
Я не большой любитель чайных церемоний, поэтому заверил, что не испытываю никакого желания и, угостив студента сигаретой, закурил и сам. А потом завел разговор, начав сразу с дела:
— Я работаю у Сошникова. Мне поручили разобраться с этим дурацким контейнером и с этим актом. Так что, Женя, расскажи-ка мне, как было дело.
Женя затянулся сигаретой и произнес:
— Ночью, в обед, пришла «Беломорка». Я поставил ее к причалу, после двух пришли Клавка с Ленкой, двое мужиков Генченковских, и начали перегружать. Кэп там уже на мостик вылез.
— Это точно капитан был?
— Точно.
Странно, подумал я. Обычно кэпы, особенно по ночам, грузом не занимаются. Может, штурманок неопытный у него? Или еще что-нибудь?..
Поделиться книгой: