Помоги проекту - поделись книгой:
ВОЗВРАЩЕННАЯ ПУБЛИЦИСТИКА.
ПУБЛИЦИСТИКА НА ПЕРЕКРЕСТКАХ ПОЛИТИЧЕСКОЙ МЫСЛИ
Правдивую картину развития революционной борьбы дооктябрьского периода помогают воссоздать работы, вошедшие в данную книгу. Открывается она циклом статей первого русского марксиста, выдающегося мыслителя Г. В. Плеханова. На его теоретических работах воспитывалось целое поколение русских революционеров. Известно, что политические взгляды Плеханова менялись. Казалось, ничто не нарушит плодотворно начатого сотрудничества В. И. Ленина и Г. В. Плеханова в «Искре», хотя в редакции газеты не раз разгорались острые дискуссии. На II съезде РСДРП по всем вопросам Плеханов был вместе с Лениным, выступал в поддержку его книги «Что делать?». После съезда происходит резкий перелом в позиции Плеханова, вызванный боязнью «гражданской войны» в партии. Встав на позиции примиренчества, он переходит к открытой и сознательной защите меньшевизма[1]. Со страниц новой «Искры» зазвучала критика в адрес большевиков и Ленина. В статье «Рабочий класс и социал-демократическая интеллигенция» («Искра». № 70 и 71) Плеханов выступил с очень резкой критикой книги «Что делать?» как «слабой во всех отношениях». В 1917 г. он решительно разошелся с Лениным во взглядах на перспективы социалистической революции.
Справедливость не позволяет не отметить, что В. И. Ленин, отдавая должное Г. В. Плеханову, прилагал немало усилий, чтобы привлечь его на сторону большевиков. В конце октября 1905 г. он пригласил его к сотрудничеству в легальной большевистской газете «Новая жизнь». «Я знаю прекрасно, — читаем в письме Ленина, — что все большевики рассматривали всегда расхождение с Вами как нечто временное, вызванное исключительными обстоятельствами. Спору нет, борьба часто увлекала нас на такие шаги, заявления, выступления, которые не могли не затруднять будущего соединения, но готовность объединиться, сознание крайней ненормальности того, что лучшая сила русских с.-д. стоит в стороне от работы, сознание крайней необходимости для всего движения в Вашем руководящем, близком, непосредственном участии, — все это было у нас всегда. И мы все твердо верим, что не сегодня, так завтра, не завтра, так послезавтра наше соединение с Вами все же состоится, несмотря на все трудности и препятствия»[2].
На это письмо Г. В. Плеханов не только не ответил, но и выступил с новыми нападками на В. И. Ленина. В «Дневнике социал-демократа» (1905. № 3) в заметке «Новая жизнь» он писал: «Объявление об издании «Новой жизни» наводит на весьма поучительные размышления. Оно пестрит именами людей, до сих пор остававшихся чуждыми марксизму: Ленин тонет, как муха в молоке, в массе эмпириомонистов и вполне законченных декадентов. Г-н Минский и г-жа Венгерова оказываются теперь нашими товарищами... Ленин не хотел работать вместе с П. Аксельродом, В. Засулич, Л. Мартовым и т. п. Эти люди были в его глазах оппортунистами, а г. Минский не оппортунист... Пусть же читатель сам судит теперь, к чему сводится на самом деле непримиримость Ленина. Теперь очевидно, что в ней нет и следа принципиального отношения к делу».
Неизменно оставаясь в фокусе острой политической борьбы, Г. В. Плеханов то резко расходился, то снова сближался с большевиками. Главное в критических выступлениях его против большевиков сводилось к тому, что в основе большевистской тактики, по его мнению, лежала утопическая уверенность в том, что народ уже достиг той ступени политического развития, которая на самом деле только еще должна быть достигнута в более или менее близком будущем... Так как задача, подлежащая решению, считается уже решенной, — развивает он свою мысль, — то «большевику» естественно не остается думать ни о чем, кроме «решительного выступления». В «решительном выступлении» альфа и омега «большевистской» тактики. Вне его они ровно ничего не видят»[3]. Отсюда и обоснование утверждений Плеханова о преждевременности революционных боев в 1905 г. («не надо было браться за оружие»), а позже и отрицательная оценка им Октябрьской революции.
При анализе публицистики Г. В. Плеханова следует особо выделить его выступления в связи с V (Лондонским) съездом РСДРП (1907). И на самом съезде, и после него велась острая полемика большевиков с меньшевиками. На стороне последних выступал и Плеханов. После съезда он издал брошюру под названием «Мы и они». «Название этого сборника, — писал Плеханов в предисловии, — определяет собою, кажется мне, ту цель, ради которой я издаю речи, произнесенные мною на нашем последнем съезде: мне хочется дать читателю материал для выяснения разницы между взглядами так называемых большевиков, с одной стороны, и так называемых меньшевиков — с другой»[4]. Критикуя тактику большевиков и защищая позицию поддержки либералов, он заключал: «Ход развития нашей общественной жизни еще не поставил наших либералов за одну скобку с реакционерами, что между теми и другими еще неизбежна борьба и что партия пролетариата обязана воспользоваться этой неизбежной борьбой в интересах собственного дела, а именно это и говорят «меньшевики», и именно потому, что они говорят это, они осуждают лондонскую резолюцию об отношении к буржуазным партиям, как несвоевременную и потому несостоятельную»[5].
Позиция меньшевиков была тщательно проанализирована и раскритикована В. И. Лениным в работе «Отношение к буржуазным партиям», изданной в сборнике статей «Итоги лондонского съезда» (1907). Здесь же с ленинских позиций принятые на съезде документы оценивались в статьях Г. Е. Зиновьева, В. П. Ногина, М. Н. Лядова.
Активно защищавший на съезде меньшевиков Г. В. Плеханов не всегда чувствовал себя среди них своим. О том, как велики были его противоречия с меньшевиками, свидетельствуют некоторые письма Мартова. В октябре 1914 г., сообщая о необходимости создания своей газеты, он писал Аксельроду: «Скорее, чем с Плехановым, мы, может быть, могли бы столковаться с Лениным, который, по-видимому, готовится выступать в роли борца против оппортунизма в Интернационале»[6]. В другом письме, от 10 июля 1915 г., Мартов писал С. Ю. Семковскому[7]: «Видели сборник Плеханова?[8] Его статья с апелляцией к Канту окончательно убедила меня в том, что на него нет никакой надежды. Он переживает несомненно глубокий кризис, который не может не кончиться или коренной ревизией марксизма, или совершенным уходом от марксизма. Скорее, конечно, первое»[9].
В марте 1917 г. Г. В. Плеханов вернулся в Петроград. Со страниц газеты «Единство» он выступил против Апрельских тезисов В. И. Ленина. В одной из первых статей «О тезисах Ленина и о том, почему бред бывает подчас интересным», проводя мысль о преждевременности социалистической революции, Плеханов аргументировал это тем, что жернова русской истории еще не смололи той муки, из которой будет испечен пшеничный пирог социализма.
Осудив Октябрьское вооруженное восстание, роспуск Учредительного собрания и Брестский мир, Г. В. Плеханов не смог в то же время предложить программы, которая бы соответствовала чаяниям масс. Его последние дни прошли в полном политическом одиночестве. Похороны Плеханова в июне 1918 г. в Петрограде меньшевиками и буржуазной интеллигенцией были превращены в антисоветскую демонстрацию. Большевики в ней не участвовали. Однако они воздали должное одному из основателей РСДРП. В «Правде» был помещен прочувствованный некролог Г. Е. Зиновьева, а когда к первой годовщине Октября у стен Кремля был открыт обелиск в честь выдающихся мыслителей и борцов за свободу, то среди них было начертано и имя Г. В. Плеханова.
Вместе с В. И. Лениным и Г. В. Плехановым редакторами «Искры» являлись также П. Б. Аксельрод, Л. Мартов, А. Н. Потресов, В. И. Засулич. До 1903 г. они представляли основную публицистическую силу «Искры». Наиболее продуктивным из них был Л. Мартов. Его статьи появлялись буквально в каждом номере газеты («Новые друзья русского пролетариата» (№ 1), «Рабочий класс и «русское знамя» (№2), «Бурный месяц» (№3), а в некоторых помещалось и несколько публикаций. Однако, как удостоверяет Л. Д. Троцкий, между В. И. Лениным и всеми остальными редакторами была весьма существенная разница. В брошюре «Ленин и старая «Искра» (1924) он пишет: «Для них «Искра» и «Заря» были прежде всего литературным предприятием. Для Ленина же — непосредственный инструмент революционного действия»[10]. Небезынтересно сравнение Ленина с Мартовым: «Мартов гораздо больше жил сегодняшним днем, его злобой, текущей литературной работой, публицистикой, полемикой, новостями и разговорами. Ленин, подминая под себя сегодняшний день, врезывался мыслью в завтрашний»[11]. И далее: «Ленин всегда готовил завтрашний день, утверждая и укрепляя сегодняшний. Его творческая мысль никогда не застывала, а бдительность не успокаивалась»[12].
С именем Л. Мартова связана деятельность всех руководящих меньшевистских дооктябрьских изданий. Именно он вместе с Г. В. Плехановым вел «Искру» после выхода из ее редакции В. И. Ленина. Он же намеревался продолжить издание газеты в России, однако осуществить этот замысел не удалось, о чем Мартов и писал Аксельроду в конце октября 1905 г.: «Так как явочный порядок открытия новых органов еще не установлен, то пришлось отказаться от мысли выпустить здесь № 113 «Искры», а взять в свои руки приобретенный здесь Иорданским и Салтыковым орган «Начало»... Открывая газету, мы временно закрываем «Искру», чтобы при юридически уже обеспеченной свободе печати поставить перед съездом вопрос о превращении «Начала» в «Искру» или же — если газета не пойдет — о переселении нас обратно в «легальную» уже «Искру»[13]. Переселяться, однако, в легальную «Искру» не пришлось, хотя не только Мартов, но и Ф. Дан и А. Мартынов в начале 1908 г. были полны намерений ее возродить, понимая, как писал Мартов Аксельроду в октябре 1907 г., что «без прочного литературного центра меньшинство, как фракция, исчезнет»[14].
После многих тщетных попыток возобновить «Искру» на совещании в Женеве (январь 1908 г.) П. Б. Аксельрод, Л. Мартов, А. Мартынов, Ф. Дан и другие приняли решение о создании меньшевистского журнала «Голос социал-демократа». Журнал предполагалось издавать с подзаголовком «орган русских меньшевиков», но по настоянию Г. В. Плеханова эта мысль была отвергнута. В феврале 1908 г. сдвоенный 1 — 2 номер «Голоса социал-демократа» вышел в свет с передовой статьей Мартова «После бури». Мартов и Дан, вошедшие также и в состав редакции ЦО партии «Социал-демократ», с самого начала издания газеты развернули дискуссию с В. И. Лениным, большевиками. Так, в № 3 «Социал-демократа» появляется статья Мартова «За что бороться» и здесь же статья Ленина «Цель борьбы пролетариата в нашей революции» с примечанием, что по существу затронутых в этих статьях проблем редакция присоединяется к точке зрения Ленина. Вплоть до выхода из редакции «Социал-демократа» в июне 1911 г. Л. Мартова и Ф. Дана, по воспоминаниям представителя в редколлегии от социал-демократии Польши и Литвы Л. А. Барского, газета редактировалась в обстановке борьбы чуть ли не за каждое слово.
Возглавлявший впоследствии меньшевистские издания Мартов о многих из них был весьма невысокого мнения, о чем с горечью писал Аксельроду и другим. «Все более похоже, что «Невский голос» закроется и этот финал опять будет свидетельствовать о том, что чего-то все-таки не хватает в нашем меньшевистском хозяйстве»[15]; «Получил № 16 «Живого дела». Боюсь, что газета на краю гибели. А жаль!»[16]; «Прямо поразительно, что после двух лет издания в Москве «Возрождения» и «Дела жизни», с отъездом их редакций, в Москве не осталось никаких организационных опор для серьезной поддержки газеты и других меньшевистских начинаний»[17]. В то же время он неоднократно подчеркивает, что большевистскую «Звезду» не только читают, но и помогают ей сборами на фабриках и заводах»[18]. Далеко не лестными отзывами о деятельности меньшевиков пронизаны письма Мартова и в годы первой мировой войны. Так, 3 января 1916 г., сообщая Аксельроду о полученном письме от Дана, он пишет: «У них (меньшевиков, проживавших в России. — И. К.) впечатление, что в России наши дела плохи... Ф. Д. (Федор Ильич Дан. — И. К.) боится, что все живое уйдет к Ленину»[19].
Большевистское направление дооктябрьского периода было представлено такими яркими публицистами, как Г. Е. Зиновьев, Л. Б. Каменев, Н. И. Бухарин, В. В. Боровский, А. В. Луначарский, М. С. Ольминский, Н. И. Скворцов-Степанов, С. Г. Шаумян и др.
Из публицистического наследия Г. Е. Зиновьева следует выделить написанную им совместно с В. И. Лениным фундаментальную работу «Социализм и война», изданную в 1915 г. не только на русском, но и на немецком и французском языках, а также брошюру «Из истории рабочей печати в России» и сборник статей «Против течения». Брошюра по цензурным соображениям без указания ее авторов вышла под маркой первого номера газеты «Рабочий» 22 апреля (5 мая) 1914 г. в связи с отмечавшимся впервые Днем рабочей печати. В брошюру вошли статьи В. И. Ленина «Из прошлого рабочей печати в России» и «Наши задачи». Первая ее открывала, вторая завершала. Остальные статьи — «Как возникла первая ежедневная рабочая газета «Правда», «Политическое направление «Правды», «Первый год «Правды» и второй год существования газет правдистского направления», «Репрессии против правдистских газет за два года» и другие — принадлежали перу Зиновьева. Посвященная двухлетней годовщине «Правды», эта брошюра представляет особый интерес при изучении истории дооктябрьской партийной печати.
Подлинно интернационалистские позиции занимал Г. Е. Зиновьев в годы первой мировой войны, являвшийся вместе с В. И. Лениным редактором и ведущим публицистом ЦО «Социал-демократ». Статьи из «Социал-демократа», журналов «Коммунист» и «Сборник «Социал-демократа» Ленина и Зиновьева составили сборник «Против течения».
На страницах «Правды», «Социал-демократа», «Пролетария», «Звезды», «Невской звезды» и других большевистских изданий вместе с Г. Е. Зиновьевым постоянно выступал Л. Б. Каменев. Так, в «Пролетарии» (№ 42) 12 февраля 1909 г. была опубликована написанная им редакционная статья «Не по дороге». Позднее Каменев отмечал: «Статья эта была первым печатным выступлением нашей группы (тогдашней редакции «Пролетария», состоявшей из тт. Ленина, Зиновьева и меня) против группы Богданова — Луначарского»[20]. Борьбе с богостроительством были посвящены также статьи «Религия против социализма. Луначарский против Маркса»[21], «Богданов и марксизм»[22]. Принципиальное значение имела статья «Ликвидаторы и рабочее движение», опубликованная в № 5 журнала «Просвещение» (1913). В ней резко критиковалась идея открытой рабочей партии, которая «особенно громко» высказывалась меньшевистским «Лучом». Доказывая, что в условиях царизма такая партия возможна лишь как «орудие приручения рабочего класса», Каменев заявлял: «Лозунг открытой рабочей партии не только не отражает действительных тенденций современного рабочего движения, он находится в прямом противоречии с этими тенденциями». Полемике с меньшевиками посвящены не только многочисленные статьи («Пять лет», «Демократизм и демократия перед лицом новой революции»[23]), но и книга «Две партии», изданная редакцией «Рабочей газеты» в 1911 г. в Париже с предисловием В. И. Ленина. «Роль буржуазии, как движущей силы всего процесса, как застрельщика и гегемона борьбы, — заключает в ней Каменев, — настолько связана с перспективами гг. Мартова, Дана, Мартынова и их единомышленников, Что обоснование этой роли составляет, поистине, основное содержание всей работы этих публицистов»[24].
При анализе публицистики Л. Б. Каменева нельзя обойти вниманием опубликованную им в последнем предвоенном номере «Социал-демократа» статью «На пороге революции». Пролетарское движение начиная с конца 1913 г. шло гигантскими шагами вперед, дойдя к июлю 1914 г. до открытой баррикадной борьбы на улицах. «Я мог наблюдать это движение совсем близко, — свидетельствует Каменев. — В феврале 1914 года я по поручению нашего ЦК переехал границу и вступил в обязанности редактора «Правды» и руководителя нашей думской фракции. Я надеюсь когда-либо рассказать подробно о тех славных днях...»[25] Говоря о приближении революции, Каменев последовательно проводит мысль о том, что она будет тем решительнее и пролетариат завоюет в ней тем больше опорных пунктов для своей дальнейшей борьбы за социализм, чем решительнее отвернется он от всяких колебаний в сторону реформизма, чем резче подчеркнет он свою позицию непримиримого борца со всеми основами романовской монархии и третьеиюньского господства дворян и контрреволюционной буржуазии.
Л. Б. Каменев одним из первых выступил с критикой центризма Л. Д. Троцкого. В большевистском журнале «Вестник жизни» (1907. № 6) появилась его статья «Лондонский съезд Российской с.-д. рабочей партии 1907 г.». Главная направленность статьи, воссоздавшей общую картину съезда, заключалась в критике центристской позиции, занятой на съезде Троцким. В ответ на эту критику в № 7 журнала появилась статья Троцкого «Мораль Лондонского съезда». В связи с ее публикацией в заявлении «От редакции» отмечалось: «Редакция оставляет взгляды т. Троцкого по вопросу о фракционных разногласиях и о разрешении партийного кризиса на ответственности автора, придерживаясь в данном случае, как и во всех спорных вопросах партийной жизни, правила — давать товарищам свободу высказывать их мнения»[26]. Редакция уведомляла также читателей, что ответ Каменева на статью Троцкого будет в следующем номере журнала. Ответ, однако, не появился из-за прекращения на седьмом номере издания «Вестника жизни».
Пристального внимания заслуживает дооктябрьская публицистика Н. И. Бухарина. Его статьи «Российская революция и ее судьба», «Еще раз о т. Ленине», «Экономический развал и война» и другие проникнуты единой мыслью о необходимости свержения Временного правительства, о том, что «только революционные низы способны положить конец анархии, ликвидировав войну и обессилив капитал»[27].
Несомненный интерес вызовут тщательно отобранные составителями статьи и фельетоны «Строгий ошейник» К. С. Еремеева, «Неравенство перед смертью» В. А. Карпинского, «Славяне и революция» К. Каутского, «35 тысяч курьеров» К. Н. Самойловой, «Искорки» А. И. Ульяновой-Елизаровой, «Первые заседания Государственной думы» и «К юзовской катастрофе» И. И. Скворцова-Степанова. Именно об этих статьях, опубликованных в московских большевистских газетах «Истина» и «Рабочее знамя», впоследствии И. И. Скворцов-Степанов писал: «Это было первый раз, когда я испытал свои силы как газетчик, и когда был почти единоличным составителем газеты. Хорошее это было время! Приходилось писать обо всем: о революциях в Персии и Турции, о катастрофе на руднике, о Государственной думе, о нарождавшейся в то время группе «Вперед». В позднейшие годы, когда пришлось сделаться цензурно-тяжеловесным, я с грустью вспоминал о том стиле, который создался работой в «Рабочем знамени»[28].
Значительное место отведено в книге дооктябрьской публицистике Л. Д. Троцкого. Его журналистское наследие огромно — свыше 40 объемистых томов. Начинал он как ярый «искровец». В газете с ноября 1902 по июль 1903 г. одна за другой появляются его статьи «Шулера славянофильства», «Законная оппозиция беззаконному правительству», «Опекаемое студенчество», «Бобчинские в оппозиции», «Зубатовщина в Петербурге», «Еще о тартюфах», «Зубатовщина в подпольной печати» и др. 10 марта 1903 г. Л. Мартов писал П. Б. Аксельроду: «Вл. Ильич предлагает нам принять в редакционную комиссию на полных правах известное Вам «Перо». Его литературные работы обнаруживают несомненное дарование, он вполне «свой» по направлению, целиком вошел в интересы «Искры» и пользуется уже здесь (за границей) большим влиянием, благодаря недюжинному ораторскому дарованию. Говорит он великолепно — лучше не надо. В этом убедились и я, и Вл. Ильич. Знаниями он обладает и работает над их пополнением. Я безусловно присоединяюсь к предложению Владимира Ильича»[29].
В состав редакции «Искры» Л. Д. Троцкий вошел лишь с № 53, да и то Г. В. Плеханов, резко отзывавшийся о литературной манере Троцкого (печатать статьи Троцкого «значит срамить «Искру», «портить ее литературную физиономию»), решительно протестовал против его выступлений в газете. К V (Лондонскому) съезду Троцкий отошел и от меньшевиков. В книге Мартова «История российской социал-демократии» читаем, что этот съезд «представил собой картину собрания пяти отдельных делегаций (большевистская, меньшевистская, делегация «Бунда», польская и латышская), среди которых терялись несколько «нефракционных» делегатов с Троцким во главе»[30]. С этого момента деятельность Троцкого полностью подтверждает ленинскую оценку, что он никогда ни по одному серьезному вопросу марксизма «не имел прочных мнений, всегда «пролезая в щель» тех или иных разногласий и перебегая от одной стороны к другой»[31]. И все-таки в дооктябрьскую пору меньшевизм в нем всегда брал верх. «Сила вещей, — свидетельствует Мартов, — заставляет Троцкого идти меньшевистским путем вопреки его надуманным планам о каком-то «синтезе» между историческим меньшевизмом и историческим большевизмом. Благодаря этому и благодаря противоречию его движения намеченной им схеме он не только попал в лагерь «ликвидаторского болота», но и вынужден занимать в нем самую «драчливую» позицию по отношению к Ленину»[32].
Драчливая позиция проявлялась и по отношению к сторонникам В. И. Ленина. В № 15 — 16 «Социал-демократа» (1910. 12 сент.) появилась статья Троцкого «На Балканах и о Балканах», в которой он настойчиво добивался объединения болгарских тесных социалистов с широкими социалистами, сходными в своих взглядах с русскими меньшевиками. Эта идея объединения встретила решительное возражение со стороны Д. Благоева, выступившего в «Социал-демократе» с ответной статьей «Социализм на Балканах» (1911. 26 янв. № 19 — 20). Позиция Благоева получила одобрение не только в ЦО РСДРП, но и в газете болгарских марксистов «Работнически вестник».
При далеко не сходных позициях представленных публицистов объединяет прежде всего стремление к осуществлению социалистических идеалов. Все они были полемистами, умеющими страстно отстаивать свои убеждения, использовать каждый новый факт, любую возможность для усиления своих критических выступлений. Энциклопедическая образованность давала им возможность свои яркие, красочные, эмоциональные выступления насыщать образами из русской и зарубежной классической литературы, использовать меткие исторические сравнения для опровержения доводов своих оппонентов. Здесь уместно привести признание И. И. Скворцова-Степанова, которому в 1905 г. пришлось выступать с критикой плехановской оценки Декабрьского вооруженного восстания в Москве. «Я несколько дней не мог взяться за перо, — вспоминает он. — ...Пусть товарищи смеются над этим: я долго мучился в поисках того, как это сказать»[33]. Исключительная продуманность каждой фразы диктовалась, с одной стороны, признанием огромных заслуг Г. В. Плеханова, а с другой — превосходным пониманием, какой силы мог последовать ответ этого несравненного полемиста.
О силе полемических выступлений Г. В. Плеханова, Ю. О. Мартова, Н. И. Бухарина, Г. Е. Зиновьева, Л. Б. Каменева, Л. Д. Троцкого и других можно судить и по отобранным составителями материалам книги. Из них можно выделить критические статьи против ликвидаторов и примиренцев — «В защиту подполья», «Наше положение», «В. И. Засулич, ликвидаторы и раскольничий фанатизм» Г. В. Плеханова, «35 тысяч курьеров» К. Н. Самойловой; против зубатовцев — «Новые друзья русского пролетариата» Ю. О. Мартова. «Зубатовцы в подпольной печати» Л. Д. Троцкого; против эсеров — «Таракан во щах» Л. Д. Троцкого; против бесправия трудящихся в классовом обществе — «К юзовской катастрофе» И. И. Скворцова-Степанова. Использование иронии, убийственных характеристик и сравнений, других полемических приемов, делавших противника смешным и одиозным, — все это мы неизменно находим в названных статьях. Характеризуя, например, начальника московского охранного отделения С. Зубатова, Мартов пишет: «...Зубатов уже достаточно вымарался в грязи шпионского ремесла, чтобы получить право заниматься кровавым делом царского палача <...> Будем надеяться, что Зубатов дождется той поры, когда, при свете открытой борьбы за свободу, народ повесит его на одном из московских фонарей»[34].
Иногда противник был сражаем буквально одной-двумя фразами: «Правительство Николая II, — читаем в статье «Зубатовцы в подпольной печати» Троцкого, — содержит на народные деньги целый ряд газетчиков и ораторов, назначение которых хвалить и хвалить премудрость властей до притупления перьев, до хрипоты в голосе...»[35]. Не менее саркастично сказано о П. Струве и его соратнике В. Розанове у Каменева: «Вернулся и г. Розанов в «Новое время» на роль лаятеля.
Г. Струве, который никогда не возвращался назад, всегда шествуя вперед затылком, нашел это возвращение безнравственным»[36].
Весьма характерным для всех публицистов было мастерское использование образов художественной литературы. Особенно часто этот прием встречается у Г. В. Плеханова. Так, в статье «Наше положение» им блестяще использована басня И. И. Хемницера «Метафизик» для изобличения рассуждений о сущности ликвидаторства[37]. Сокрушающей критике подвергает ликвидаторов К. Н. Самойлова, используя образ гоголевского Хлестакова. Разоблачая прозвучавшее со страниц меньшевистского «Луча» утверждение Дана, что эта газета является органом «добрых девяти десятых сознательных рабочих России», она пишет: «Здесь Ф. Д. открывает настоящую Америку! <...> Читая его тираду, невольно вспоминаешь известного героя гоголевского «Ревизора» Ивана Александровича Хлестакова, который, расхваставшись перед провинциальными чиновниками, так увлекся, что уверял их, будто к нему по всем улицам «скачут курьеры, курьеры, курьеры, тридцать пять тысяч курьеров»! Точно так же, очевидно, увлекся и Ф. Д., утверждая, что «Луч» является «органом девяти десятых передовых сознательных рабочих России». Читая статью Ф. Д., не знаешь, чему больше удивляться: его ли развязности и самодовольству или хлестаковскому полету его фантазии»[38].
Значительно усиливают воздействие на читателя и надолго запоминающиеся образы, как, например, образ вампира-капитала в статье И. И. Скворцова-Степанова «К юзовской катастрофе». Пока существует капитал, будут и жертвы капитала — такова главная мысль его выступления, и чтобы показать это как можно убедительнее, он использует такое образное сравнение: «Про одно животное, похожее на летучую мышь, про вампира, рассказывают, что по ночам оно влетает в раскрытые окна, садится на грудь спящих и высасывает их кровь... Все эти рассказы возводят на вампира напраслину. Но если под вампиром они разумеют капитал, то это — сущая правда. Капитал кормится кровью рабочих»[39].
Образность, экспрессивность, действенность рассматриваемой публицистике придавали и усиливавшие основную мысль выступления повторы. «Царское правительство, — особо подчеркивается в статье Бухарина «Клеветники» — знало, что делало, когда оно посылало своих слуг в лагерь революционеров, чтобы разбить их организации, чтобы выловить всех дельных людей, чтобы задушить грядущую революцию»[40]. Тот же прием использует Каменев, воспроизводя картину наступления реакции: «Введя военно-полевые суды, поставив тысячи виселиц, превратив суд в застенок, сослав на каторгу социал-демократических депутатов, отдав население на поток и разграбление местным сатрапам, «облаченным» чрезвычайными «полномочиями», ограбив права у рабочих и отдав деревню кулакам и стражникам, контрреволюция полагала, что тем самым она раз навсегда положила предел революционному движению»[41].
Часто прием усилительных повторов встречается в отличавшейся эмоциональностью публицистике Г. Е. Зиновьева: «В дни всеобщего холопства, в дни бешеного разгула шовинизма, в дни, когда шовинизм грозит стать всеобщим даже среди социалистов, в дни, когда такие люди, как Карл Каутский, «теоретически» оправдывают «социалистический» шовинизм Зюдекумов и Гаазе, когда Жюль Гэд сидит в министерстве рядом с Мильераном, а Плеханов защищает франко-русский союз и для борьбы с германским милитаризмом апеллирует к «культуре» русских казаков и Николая Романова — в такие дни все, что осталось верно социализму, должно поднять свой голос протеста»[42].
Нельзя не отметить, что, стремясь писать как можно ярче, публицисты нередко добивались даже зрительного восприятия тех или иных описываемых событий. Вот как начинает статью о V (Лондонском) съезде Л. Каменев: «Есть в России распространенная игра: на землю, вытянув перед собой ноги, садятся двое «борцов», подошвы их соприкасаются, и, схватившись за руки, они всячески стараются перетянуть друг друга. Эти борцы встают передо мной всякий раз, когда я пытаюсь восстановить перед собой общую картину последнего, пятого по счету, съезда р.с.-д.р.п.»[43]. Эти борцы помогают и читателю так же ярко представить соотношение сил на съезде, проходившем под знаком критики при равном представительстве большевиков и меньшевиков. Достигает зрительного восприятия и заключение статьи К. Каутского «Славяне и революция»: «В 1848 г. славяне были трескучим морозом, который побил цветы народной весны. Быть может, теперь им суждено быть той бурей, которая взломает лед реакции и неудержимо принесет с собою новую счастливую весну для народов»[44].
Оценивая публицистику в условиях возрождения социализма, мы не можем не выделить особо того, что еще в самом начале XX столетия появлялись произведения, в которых пророчески звучало предостережение от чрезмерной опасности насаждения в партии антидемократических методов руководства. Наиболее образно это было сказано Г. В. Плехановым в статье «Централизм или бонапартизм?». Словно предвидя сталинскую диктатуру, он писал, что если ЦК превратит партию в покорное себе большинство, то у нас осуществится «идеал персидского шаха». «...Если бы наша партия в самом деле наградила себя такой организацией, то в ее рядах очень скоро не осталось бы места ни для умных людей, ни для закаленных борцов: в ней остались бы лишь лягушки, получившие, наконец, желанного царя, да Центральный Журавль, беспрепятственно глотающий этих лягушек одна за другою»[45]. Как мы теперь знаем, история полностью подтвердила мысль, что без подлинной демократии социализма не построишь.
Г. В. ПЛЕХАНОВ
(1856 — 1918)
Георгий Валентинович Плеханов — один из выдающихся деятелей российского и международного социал-демократического движения, первый пропагандист марксизма в России. С 1875 г. народник, один из руководителей народовольческой организации «Земля и воля». Эмигрировав в 1880 г. за границу, порвал с народниками. В 1883 г. в Женеве создал первую русскую марксистскую организацию-группу «Освобождение труда», которая в сентябре 1883 г. приступила к изданию «Библиотеки современного социализма». За пять лет было опубликовано 15 работ К. Маркса и Ф. Энгельса, переведенных на русский язык. «В Библиотеке современного социализма» вышли также произведения Г. В. Плеханова.
В 1895 г. происходит встреча В. И. Ленина и Г. В. Плеханова. Плеханов одобрительно отнесся к предложению о выпуске группой «Освобождение труда» периодического сборника «Работник» специально для распространения в России. В 1896 г. вышел первый номер сборника, одним из редакторов которого он стал. В 1899 г. Плеханов использовал для пропаганды марксизма ежемесячный журнал «легальных марксистов» «Начало». В августе 1900 г. в Женеве В. И. Ленин участвовал в переговорах с Г. В. Плехановым о совместном издании за границей газеты «Искра» и теоретического журнала «Заря». Претендуя на единоличное руководство ими, Плеханов занял жесткую позицию. Возникли разногласия с Лениным в связи с обсуждением ленинского проекта заявления «От редакции», а также по вопросам организации работы редакции. В начале 900-х годов Плеханов — один из редакторов и публицистов «Искры» и «Зари», участвовал в выработке проекта партийной программы, в подготовке II съезда РСДРП.
На II съезде была утверждена редакция «Искры» в составе Ленина, Плеханова, Мартова. Мартов отказался войти в редакцию. № 46 — 51 «Искры» вышли под редакцией Ленина и Плеханова. В дальнейшем Плеханов потребовал включить в состав редакции «Искры» всех старых редакторов — его единомышленников. Ленин не согласился с этим и в октябре 1903 г. вышел из редакции. № 52 «Искры» редактировал Плеханов. В дальнейшем он ввел в состав редакции ее бывших редакторов-меньшевиков. Плеханов практически руководил работой редакции «Искры» до мая 1905 г. С марта 1905 г. в Женеве он стал издавать «Дневник социал-демократа», являвшийся своеобразным комментатором событий, происходивших в России, в РСДРП (выходил с большими перебоями до апреля 1912 г.). В «Дневнике» нашли отражение критические взгляды Плеханова на Декабрьское вооруженное восстание, движущие силы, цели и задачи буржуазно-демократической революции.
В годы первой российской революции в структуре печати РСДРП значительное место занимали легальные меньшевистские издания. Г. В. Плеханов принимал участие в «Невской газете», «Русской жизни», в журнале «Современная жизнь», при его ближайшем участии выходил в Петербурге с октября 1906 по 1918 г. ежемесячный литературный, научный и политический журнал «Современный мир». В феврале 1908 г. в Женеве вышел заграничный орган меньшевиков-ликвидаторов «Голос социал-демократа». Плеханов — один из его редакторов. После V (Общероссийской) конференции РСДРП (декабрь 1908 г.) он выступил против ликвидаторов, возглавил группу меньшевиков-партийцев, порвал с «Голосом социал-демократа» и в середине мая 1909 г. формально вышел из редакции.
Г. В. Плеханов, по приглашению редакции ЦО РСДРП «Социал-демократ», ее постоянный сотрудник. 5 апреля 1910 г. опубликовал здесь свою первую статью, направленную против ликвидаторов. Всего в «Социал-демократе» было помещено 8 его статей. С критикой ликвидаторов он выступал в общественно-политическом и теоретическом журнале «Мысль» (Москва), а также в большевистской «Правде» с серией статей «Под градом пуль» (апрель — май 1913 г.), Однако вскоре он занял позицию, близкую к ликвидаторам. И все же на полный союз с ними он сразу не пошел. В апреле 1912 г. в Париже увидел свет орган группы меньшевиков-партийцев и большевиков-примиренцев — листок «За партию» (выходил до 1914 г.). Дальнейшая публицистическая деятельность Г. В. Плеханова связана с этим изданием и выходившим в Петербурге до 1915 г. ежемесячным литературным, политическим и научным журналом «Современная жизнь». В мае 1914 г. он стал во главе редакции легальной газеты «Единство», издававшейся в Петербурге группой меньшевиков-партийцев и большевиков-примиренцев. В июне газета была закрыта. Во время первой мировой войны Плеханов — оборонец, стоял на патриотических позициях, руководил группой «Единство», сотрудничал в еженедельной газете «Призыв» — органе меньшевиков и эсеров. После Февральской буржуазно-демократической революции 1917 г. он вернулся в Россию, стал во главе возобновленной газеты «Единство», выходившей до декабря 1917 г., призывая к поддержке Временного правительства. К Октябрьской революции отнесся отрицательно, но отверг предложение активной борьбы с Советской властью.
НА ПОРОГЕ ДВАДЦАТОГО ВЕКА
XIX столетие окончилось. Что дало оно рабочему классу? И чего может ожидать этот класс от начавшегося XX века?
XIX столетие ознаменовалось поразительным развитием техники. Производительные силы цивилизованных обществ приняли в течение этого столетия огромные, небывалые размеры. Их рост естественно вел за собою рост общественного богатства. Но быстрорастущее богатство цивилизованных стран не устранило существовавшей в них бедности. Напротив. Небывалое развитие производительных сил явилось новым фактором ее увеличения. Это очень метко указано и хорошо объяснено некоторыми членами английской королевской комиссии, назначенной для исследования причин застоя промышленности и торговли (Trade Depression). В особой записке, которая вошла составной частью в «Заключительный доклад» (Final Report) комиссии, эти члены говорят, что, вследствие роста производительных сил, коренным образом изменились условия существования цивилизованных обществ: прежде главная трудность заключалась для них в редкости и дороговизне предметов необходимости и удобства; а теперь она состоит в том, что — благодаря развитию машинного производства — людям, не имеющим ничего, кроме своей силы (т.е. пролетариям), всего труднее становится найти заработок, а следовательно, и средства к жизни.
Это значит, что борьба за жизнь в цивилизованных обществах XIX века становилась тем труднее и ожесточеннее, чем более росли их производительные силы, т. е. чем более увеличивалась материальная возможность изгнания из их среды бедности и связанных с нею страданий.
Бедность порождалась избытком. Это противоречие, на которое указывал еще гениальный Фурье[47], перешло неразрешенным в XX век. Его устранение составит главнейшую общественную задачу этого последнего.
Чем труднее и ожесточеннее становилась борьба за существование в цивилизованных обществах XIX века, тем более увеличивались для отдельных членов этих обществ шансы нравственного падения и даже полного нравственного одичания. Их преступность росла в общем гораздо быстрее, чем их население, причем в числе осужденных все более увеличивался процент рецидивистов, наглядно показывая этим полную несостоятельность тех мер, которые принимались цивилизованными обществами для своего нравственного оздоровления.
Таким образом, если рост производительных сил порождал бедность там, где он мог бы создать невиданное прежде материальное довольство, то он же, затрудняя борьбу за существование и усложняя общественную жизнь, — вел к умножению нравственных страданий и нравственной испорченности там, где он мог бы — устранив искушения экономической борьбы за жизнь — дать сильнейший толчок нравственному облагорожению цивилизованного человечества.
Это противоречие тоже не было разрешено XIX веком и тоже целиком перешло в XX.
Что бы ни говорили явные и тайные, корыстные и бескорыстные защитники капитализма, несомненно, что увеличение трудности борьбы за жизнь и это умножение шансов нравственной испорченности означает ухудшение быта рабочих. В этом отношении XIX век был для них неблагоприятен.
Но он был чрезвычайно благоприятен для них в другом отношении. Он дал им — или, по крайней мере, их передовой, наиболее чуткой и развитой части — то, что для них важнее всех материальных благ и без чего невозможно коренное улучшение их участи: ясное сознание непримиримой противоположности их интересов с интересами эксплуататоров и твердое убеждение в том, что освобождение рабочих должно и может быть делом самих рабочих.
Подобно тому, как XVI, XVII и XVIII столетия ознаменовались освободительным движением буржуазии, XIX век был веком освободительного движения рабочего класса. В этом заключается главнейшая отличительная черта его культурной истории и драгоценнейшее наследие, переданное им XX веку.
Но между освободительным движением буржуазии и освободительным движением пролетариата есть существенная разница. Освободительное движение буржуазии совершалось в пользу меньшинства. Его торжество не устранило эксплуатацию человека человеком, а только изменило ее форму. Освободительное движение рабочего класса совершается в пользу огромного большинства, и его торжество навсегда положит конец эксплуатации одних людей другими. Вот почему победа пролетариата будет в то же время осуществлением самого высокого из всех тех нравственных идеалов, до которых додумалось цивилизованное человечество. Победа рабочего движения, которому многие — умышленно или по недоразумению — приписывают лишь узкие, грубые, «желудочные» цели, будет в действительности величайшим торжеством нравственного идеализма.
Но между борющимся пролетариатом и его великой целью стоит свирепый и близорукий эгоизм высших классов, которые чувствуют себя прекрасно при теперешнем общественном порядке и в лучшем случае могли бы добровольно согласиться лишь на некоторые частные его переделки. Благодаря этому свирепому и близорукому эгоизму немало крови рабочих пролилось в XIX веке, и, вероятно, немало прольется ее и в XX. И против этого эгоизма пролетариат имеет лишь одно средство: объединение своих сил ради завоевания политической власти. Когда рабочий класс тем или иным путем добьется политического господства, тогда консервативное упорство эксплуататоров разобьется о революционную энергию эксплуатируемых, и тогда будут устранены указанные нами противоречия, унаследованные XX веком от XIX; царство капитализма будет окончено; начнется эпоха социализма.
XX век осуществит лучшие, радикальнейшие стремления XIX века. Но как ни твердо уверены мы в победе пролетариата, как ни ясно видим мы стоящую перед ним великую цель, мы не хотим обманывать ни самих себя, ни наших читателей. Мы вовсе не думаем, что нас ждет легкая победа. Наоборот, мы хорошо знаем, как тяжел путь, лежащий перед нами. Нас ожидает на нем много частных поражений и тяжелых разочарований. Немало в течение этого пути разойдется между собой людей, казалось бы, тесно связанных единством одинаковых стремлений. Уже теперь в великом социалистическом движении обнаруживается два различных направления, и, может быть, революционная борьба XX века приведет к тому, что можно будет mutatis mutandis назвать разрывом социал-демократической «Горы»[48] с социал-демократической «Жирондой»[49].
Но каковы бы ни были трудности, поражения и разочарования, ожидающие революционный пролетариат в его борьбе, — его окончательное торжество не может подлежать сомнению. За него ручается как общий ход социального развития в цивилизованном мире, так и — в особенности — развитие той производительной силы, которую Маркс назвал самою важною из всех: самого рабочего класса. Социалистический идеал все глубже и глубже проникает в среду пролетариата, развивая его мысль и удесятеряя его нравственные силы. Людям, борющимся во имя этого идеала, буржуазия уже в настоящее время может противопоставить лишь голое насилие да бессознательность некоторой — правда, пока еще очень значительной — части трудящихся. Но бессознательность уступит место сознанию, передовые рабочие подтолкнут остальных, и тогда... тогда буржуазии останется разве уже «непротивление злу насилием», потому что на стороне революционеров будет тогда также и физическая сила.
Так обстоит дело на Западе. А что сказать нам о нашем отечестве? Россия далеко не так богата и далеко не так образованна, как западноевропейские страны. Но и в ней общественное развитие не прошло бесследно для социализма и в ней XIX век завещает XX драгоценное наследство: зародыш социал-демократической рабочей партии. Историческая обстановка несомненно очень благоприятна для быстрого развития этого зародыша. Если справедливо то, что одна страна может и должна учиться у других, ее опередивших, то социалистическая Россия может и должна многому научиться у западноевропейских социалистов. Самый главный и ничем не заменимый урок, даваемый нам всей историей западноевропейского социализма, заключается в том, что в каждой данной стране ближайшие задачи и тактика рабочей партии определяются действительными общественными отношениями этой страны. Забывать об этих отношениях, руководствуясь общими положениями социализма, значит покидать почву действительности. Нам, русским социал-демократам, необходимо помнить, что XX век ставит перед нами такую политическую задачу, которая с большею или меньшею полнотою уже решена на Западе; у нас во всей красе цветет то самодержавие, о котором западноевропейские люди знают только понаслышке. Разрушение самодержавия безусловно необходимо для успешного и правильного развития нашей партии. Если между западноевропейскими социалистами и их великой целью стоит эгоизм имущих классов, то между нашей зарождающейся партией и западноевропейской социалистической семьею стоит, подобно китайской стене, самодержавный царь с его полицейским государством. Но нет такой стены, которую не могла бы разрушить человеческая энергия. Русская социал-демократическая партия возьмет на себя инициативу борьбы с абсолютизмом, и она нанесет ему смертельный удар, опираясь на более или менее энергичную, прямую или косвенную, поддержку всех тех элементов, на которые давит теперь тяжелое, неуклюжее здание неограниченной монархии.
Политическая свобода будет первым крупным культурным завоеванием России XX века.
КАРЛ МАРКС
Тридцать пятый номер «Искры» выходит в свет в день двадцатилетия смерти Карла Маркса, которому и принадлежит в нем первое место.
Если верно то, что великое международное движение пролетариата было самым замечательным общественным явлением XIX столетия, то нельзя не признать, что основатель Международного Товарищества Рабочих был самым замечательным человеком этого столетия. Борец и мыслитель в одно и то же время, он не только организовал первые кадры международной армии рабочих, но и выковал для нее, в сотрудничестве со своим неизменным другом Фридрихом Энгельсом, то могучее духовное оружие, с помощью которого она уже нанесла множество поражений неприятелю и которое со временем даст ей полную победу. Если социализм стал наукой, то этим мы обязаны Карлу Марксу. И если сознательные пролетарии хорошо понимают теперь, что для окончательного освобождения рабочего класса необходима социальная революция и что эта революция должна быть делом самого рабочего класса; если они являются теперь непримиримыми и неутомимыми врагами буржуазного порядка, то в этом сказывается влияние научного социализма. С точки зрения «практического разума» научный социализм отличается от утопического именно тем, что решительно разоблачает коренные противоречия капиталистического общества и беспощадно обнаруживает всю наивную тщету всех тех иногда очень остроумных и всегда вполне благожелательных планов общественной реформы, которые предлагались социалистами-утопистами разных школ как вернейшее средство прекращения борьбы классов и примирения пролетариата с буржуазией. Современный пролетарий, усвоивший теорию научного социализма и остающийся верным ее духу, не может не быть революционером и по логике, и по чувству, т. е. не может не принадлежать к самой «опасной» разновидности революционера.
Марксу досталась великая честь сделаться наиболее ненавистным для буржуазии социалистом XIX века. Но ему же выпало на долю завидное счастье стать наиболее уважаемым учителем пролетариата той же эпохи. В то время, как вокруг него сосредоточивалась злоба эксплуататоров, его имя приобретало все более и более почетную известность в среде эксплуатируемых. И теперь, в начале XX века, сознательные пролетарии всех стран видят в нем своего учителя и гордятся им, как одним из самых всеобъемлющих и глубоких умов, одним из самых благородных и самоотверженных характеров, какие только знает история.
«Святой, память которого празднуется 1 мая, называется Карл Маркс», — писала одна буржуазная венская газета в конце апреля 1890 года. И, действительно, ежегодная майская демонстрация рабочих всего мира представляет собою величественное, хотя и не предумышленное, чествование памяти гениального человека, программа которого объединила в одно стройное целое повседневную борьбу рабочих за лучшие условия продажи своей рабочей силы с революционной борьбой против существующего экономического строя. Только чествование это не имеет ничего общего с религиозными праздниками; современный пролетариат тем больше чтит своих «святых», чем больше их деятельность способствовала приближению того счастливого времени, когда освобожденное человечество устроит свое царство небесное на земле, а небо предоставит в распоряжение ангелов и птиц...
К числу злых нелепостей, распространявшихся насчет Маркса, принадлежит сказка о том, что автор «Капитала» относился враждебно к русским. На самом деле он ненавидел русский царизм, всегда игравший гнусную роль международного жандарма, готового давить всякое освободительное движение, где бы оно ни начиналось.
За всеми серьезными проявлениями внутреннего развития России Маркс следил с таким глубоким интересом и, главное, с таким основательным знанием предмета, какие едва ли можно было встретить у кого-нибудь из его западноевропейских современников. Немецкий рабочий Лесснер рассказывает в своих воспоминаниях о нем, как радовался он появлению русского перевода «Капитала» и как приятно было ему верить, что в России появляются уже люди, способные понимать и распространять идеи научного социализма. Из предисловия к русскому переводу «Манифеста Коммунистической партии», подписанного им и Энгельсом, видно, что сочувствие русским революционерам и нетерпеливое желание поскорее увидеть их победителями приводило его даже к значительной переоценке тогдашнего нашего революционного движения. А какой радушный прием встречали в его гостеприимном доме[50] русские изгнанники, показывает его отношение к Лопатину[51] и Гартману[52]. Его разлад с Герценом вызван был частью случайным недоразумением, а частью вполне заслуженным недоверием к тому славянофильскому социализму, провозвестником которого в западноевропейской литературе, к сожалению, сделался наш блестящий соотечественник под влиянием тяжелых разочарований 1848 — 1851 гг. Резкая выходка Маркса против этого славянофильского социализма в первом издании I тома «Капитала» заслуживает не осуждения, а похвалы, особенно в настоящее время, когда этот социализм возрождается у нас в виде программы партии так называющихся социалистов-революционеров. Наконец, что касается ожесточенной борьбы Маркса с Бакуниным[53] в Международном Товариществе Рабочих, то она не имеет ни самомалейшего отношения к русскому происхождению этого анархиста и очень просто объясняется непримиримой противоположностью взглядов. Когда издания группы «Освобождения Труда» положили начало распространению социал-демократических идей между русскими революционерами, Энгельс, в письме к В. И. Засулич, выразил сожаление о том, что это произошло не при жизни Маркса, который, по его словам, радостно приветствовал бы литературное предприятие этой группы. Что же сказал бы великий автор «Капитала», если бы ему довелось дожить до настоящего времени и узнать, что у него есть уже много и много последователей в среде русских рабочих? Какою радостью наполнилось бы его сердце, если бы ему пришлось услыхать о событиях, подобных недавним событиям в Ростове-на-Дону! В его время русский марксист был редкостью, и передовые русские люди посматривали на эту редкость в лучшем случае с улыбкою добродушного сожаления; теперь идеи Маркса господствуют в русском революционном движении, а те русские революционеры, которые по старой привычке отвергают их вполне или отчасти, в действительности давно уже, — и несмотря на свою, по большей части, очень громкую революционную фразеологию, — перестали быть передовыми и незаметно для себя перешли в обширный лагерь отсталых.
Немало пустяков говорилось и повторялось также об его частых полемических стычках с противниками. Миролюбивые, но недалекие люди объясняли эти стычки его будто бы неудержимой страстью к полемике, которая, в свою очередь, будто бы порождалась его будто бы злым характером. На самом деле, та почти беспрерывная литературная борьба, которую ему приходилось вести, особенно в начале своей общественной деятельности, вызывалась не свойствами его личного характера, а общественным значением защищаемой им идеи. Он был одним из первых социалистов, сумевших и в теории, и на практике всецело встать на точку зрения классовой борьбы и отделить интересы пролетариата от интересов мелкой буржуазии. Неудивительно поэтому, что ему приходилось часто и враждебно сталкиваться с теоретиками мелкобуржуазного социализма, очень многочисленными тогда особенно в среде германской «интеллигенции». Прекращение полемики с этими теоретиками означало бы отказ от мысли сплотить пролетариат в особую партию, имеющую свою собственную историческую цель, а не плетущуюся во хвосте мелкой буржуазии. «Наша задача, — говорил журнал Маркса «Новая Рейнская Газета» в апреле 1850 г., — состоит в беспощадной критике, направляемой даже более против наших мнимых друзей, чем против наших явных врагов; и, занимая такую позицию, мы с удовольствием отказываемся от дешевой демократической популярности». Явные враги были менее опасны именно потому, что они уже не могли затемнить классовое самосознание пролетариев, между тем как мелкобуржуазные социалисты с их «внеклассовыми» программами продолжали вести за собою многих и многих рабочих. Борьба с ними была неизбежна, и Маркс вел ее со свойственным ему неподражаемым умением. Его примера не должны забывать мы, русские социал-демократы, которым приходится действовать при условиях, очень похожих на условия, существовавшие в дореволюционной Германии. Мы, можно сказать, со всех сторон окруженные мелкобуржуазными теоретиками специфического «русского социализма», должны твердо помнить, что интересы пролетариата и нас обязывают беспощадно критиковать наших мнимых друзей, например, хорошо известных нашим читателям «соц.-революционеров», — как бы ни возмущала наша беспощадная критика добродушных, но недалеких друзей мира и согласия между различными революционными «фракциями».
Учение Маркса — современная «алгебра революции». Понимание его необходимо для всех тех, которые хотят вести сознательную борьбу с существующим у нас порядком вещей. И это до такой степени верно, что даже многие идеологи русской буржуазии одно время чувствовали потребность сделаться марксистами. Идеи Маркса были незаменимы для них в их борьбе с допотопными теориями народничества, пришедшими в резкое противоречие с новыми экономическими отношениями России. Это хорошо поняли те наши молодые буржуазные идеологи, которые лучше других были знакомы с современной литературой общественных наук. Они стали под знамя марксизма и, борясь под этим знаменем, приобрели довольно громкую известность. А когда народники были разбиты наголову, когда их старозаветные теории превратились в груду безобразных развалин, тогда наши новоявленные марксисты решили, что марксизм уже сделал свое дело и что пора подвергнуть его строгой критике. Эта «критика» совершалась под тем предлогом, что общественная мысль должна идти вперед, но единственным ее результатом оказалось то, что под ее прикрытием наши недавние союзники совершили попятное движение и расположились на теоретических позициях западноевропейских буржуа социал-реформаторского оттенка. Как ни жалок был этот результат столь крикливо возвещенного «критического» похода и как ни тяжело было русским соц.-демократам присутствовать при этих «критических» превращениях людей, вместе с которыми они только что выступали против одного общего врага и с которыми они надеялись впоследствии окончательно сблизиться, но по зрелом рассуждении должны были сознаться, что отступление наших неомарксистов на «священную гору» буржуазного реформаторства не только вполне естественно, но еще является косвенным подтверждением правильности выработанного Марксом материалистического понимания истории. В 1895 — 1896 гг. у нас увлекались марксизмом такие люди, которые ни по общественному своему положению, ни по умственному и нравственному своему складу не имели ничего общего ни с пролетариатом, ни с его освободительной борьбой. Одно время на марксизм была мода во всех петербургских канцеляриях. Если бы такое положение дел могло продолжаться, то оно доказывало бы, что основатели научного социализма ошибались, утверждая, что образ мыслей определяется образом жизни, и что высшие классы не могут стать носителями социально-революционных идей нашего времени. Но «критика» Маркса, начавшаяся немедленно после того, как закончилась борьба против реакционных стремлений народничества, лишний раз подтвердила, что Маркс и Энгельс были правы: образ мыслей «критиков» определился их общественным положением; восставая против «фанатизма догмы», они в действительности восставали только против социально-революционного содержания Марксовой теории. Им нужен был не тот Маркс, который в течение всей своей жизни, полной труда, борьбы и лишений, горел священным огнем ненависти против капиталистической эксплуатации: Маркс — вожак революционного пролетариата казался им неприличным и «ненаучным». Им нужен был только тот Маркс, который в «Манифесте Коммунистической партии» объявил, что он готов поддерживать буржуазию, поскольку она является революционной в своей борьбе с абсолютной монархией и мелким мещанством. Их интересовала только демократическая половина социальнодемократической программы Маркса. Это было как нельзя более естественно; но именно эти совершенно естественные стремления наших «критиков» делали очевидной полную неосновательность всяких расчетов на них, как на социалистов. Их место в рядах либеральной оппозиции, которой они и дали — в лице редактора «Освобождения»[54] г. П. Струве[55] — внимательного, старательного и талантливого литературного выразителя.
Судьба Марксовой теории доказывает ее верность. И это не только в России. Известно, что западные ученые долго пренебрегали ею, как неудачным плодом социально-революционного фанатизма, но время шло, и с течением времени делалось все более и более ясным даже и для глаз, смотревших сквозь очки буржуазной ограниченности, что плод социально-революционного фанатизма имеет, по крайней мере, одно неоспоримое преимущество: он дает чрезвычайно плодотворный метод исследования общественной жизни. Чем более подвигалось вперед научное изучение первобытной культуры истории, права, литературы и искусства, тем плотнее и плотнее подходили исследователи к историческому материализму[56], несмотря на то, что большинство из них или совсем ничего не знало об исторической теории Маркса, или как огня, боялось его материалистических, — т. е., в глазах современной буржуазии, безнравственных и опасных для общественного спокойствия, — взглядов. И мы видим, что материалистическое объяснение уже начинает приобретать себе в ученом мире право гражданства. Недавно появившееся на английском языке сочинение американского профессора Зелигмана «Экономическое объяснение истории» свидетельствует о том, что официальные жрецы науки понемногу проникаются сознанием великого научного значения исторической теории Маркса. Зелигман дает нам понять, между прочим, и те психологические причины, которые препятствовали до сих пор правильному признанию и пониманию этой теории буржуазным ученым миром. Он прямо и откровенно говорит, что ученых пугали социалистические выводы Маркса. И он старается растолковать своим собратьям по науке, что социалистические выводы можно отбросить, усвоив себе только лежащую в их основании историческую теорию. Это остроумное соображение, которое, заметим кстати, хотя и робко, но совершенно ясно было высказано уже в «Критических заметках» г. П. Струве, служит новым доказательством той, не новой уже истины, что легче верблюду пролезть сквозь игольное ушко, чем идеологу буржуазии перейти на точку зрения пролетариата. Маркс был революционером до конца ногтей. Он восстал против бога-капитала, как гетевский Прометей восстал против Зевса. И, подобно этому Прометею, он мог сказать о себе, что если задача заключается в воспитании таких людей, которые, умея по-человечески страдать и по-человечески наслаждаться, сумели бы «не уважать тебя», божество, враждебное людям. А буржуазные идеологи именно этому-то божеству и служат. Их задача именно в том и заключается, чтобы отстаивать его права духовным оружием, как полиция и войско поддерживают их оружием холодным и огнестрельным. Признанием буржуазных ученых будет пользоваться только такая теория, которая не покажется им опасной для бога-капитала. Ученые Франции и вообще стран французского языка в этом отношении гораздо откровеннее всех других. Так, еще известный Лавелле говорил, что экономическая наука должна быть перестроена заново, потому что она перестала удовлетворять своему назначению с тех пор, как легкомысленный Бастиа[57] скомпрометировал защиту существующего порядка. А совсем недавно А. Бэшо в книге, посвященной французской школе политической экономии, нисколько не конфузясь, оценивал различные экономические учения с той точки зрения, какое из них «дает более действительное оружие противникам социализма». Ввиду этого понятно, что идеологи буржуазии, усваивающие себе идеи Маркса, непременно будут стоять «под знаком критики». Мерой их «критического» отношения к Марксу является мера несоответствия взглядов этого непримиримого и неутомимого революционера с интересами господствующего класса. Понятно также и то, что последовательно мыслящий буржуа скорее признает верными исторические идеи Маркса, чем его экономическую теорию: исторический материализм легче обезвредить, чем, например, учение о прибавочной стоимости. Это последнее, — которому один из самых выдающихся буржуазных «критиков» Маркса дал выразительное название теории эксплуатации, — навсегда сохранит за собою в образованных и ученых кругах буржуазии репутацию неосновательного. Экономической теории Маркса ученые и образованные буржуа нашего времени предпочитают «субъективную» экономическую теорию, имеющую то хорошее свойство, что явления экономической жизни общества рассматриваются ею вне всякой связи их с его производственными отношениями, в которых коренится источник эксплуатации пролетариата буржуазией, и напоминать о которых очень неудобно поэтому теперь, когда классовое самосознание рабочих подвигается вперед такими быстрыми шагами.
Экономические, исторические и философские идеи Маркса могут быть приняты во всей грозной полноте их революционного содержания только идеологами пролетариата, классовый интерес которого связан не с сохранением, а с устранением капиталистического порядка, с социальной революцией.
ЦЕНТРАЛИЗМ ИЛИ БОНАПАРТИЗМ!
Э, что тут за резкости?! Разве можно быть спокойным, когда говорит не язык, а душа человека? Нельзя! У всякого человека есть такое место, до которого ему больно дотрагиваться.
(Новая попытка образумить лягушек, просящих себе царя)
Читатель помнит, конечно, с каким юмором описывает А. И. Герцен в «Былом и Думах» то увлечение философскими вопросами, которое господствовало в среде нашей передовой московской молодежи тридцатых годов. «Люди, любившие друг друга, расходились на целые недели, не согласившись в определении «перехватывающего духа», принимали за обиды мнения об «абсолютной личности и ее по-себебытии». Все ничтожнейшие брошюры, выходившие в Берлине и других губернских и уездных городах немецкой философии, где только упоминалось о Гегеле, выписывались, зачитывались до дыр, до пятен, до падения листов в несколько дней». Вся жизнь, даже в ничтожнейших своих мелочах, рассматривалась сквозь философские очки. «Человек, который шел гулять в Сокольники, шел для того, чтобы отдаться пантеистическому чувству своего единства с космосом; и если ему попадался по дороге какой-нибудь солдат под хмельком или баба, вступавшая в разговор, философ не просто говорил с ними, но определял субстанцию народную в ее непосредственном и случайном явлении. Самая слеза, навертывавшаяся на веках, была строго отнесена к своему порядку, к «гемюту» или к «трагическому в сердце». То же и в искусстве... Философия музыки была на первом плане» и т. д.
Нечто подобное этому увлечению замечается теперь в нашей партии, выражающей передовые стремления нашего времени. Правда, предмет увлечения теперь совсем другой, от философии далекий. Наша революционная социал-демократия увлекается теперь организационными вопросами. Но теперешнее увлечение так же страстно, как и тогдашнее; так тогда зачитывались философскими статьями и брошюрами, так теперь жадно глотают брошюры и статьи, толкующие об организации. Как тогда друзья расходились между собою, не согласившись в определении какого-нибудь философского понятия, так теперь близкие товарищи отдаляются друг от друга и даже проникаются взаимным недоброжелательством, не сумев столковаться насчет формулировки того или другого параграфа устава. И как тогда, так и теперь, наше увлечение, при всей его исторической важности, не лишено некоторого оттенка чудаковатости. Если тогда самые естественные впечатления лишались всякой естественности, потому что на них смотрели через очки философии, то теперь самый простой вопрос революционной практики приобретает подчас забавно-схоластический характер благодаря тому, что его непременно стараются уложить в модную организационную схему. Видно, нам не суждено обходиться без смешных крайностей: «так печет русская печь», — говорил Погодин[58]. Но крайности крайностям рознь. Те чудачества, до которых доходили молодые московские гегельянцы, лишь в самых исключительных случаях могли иметь вредные практические последствия. Это были чудачества добродушные по преимуществу. Поэтому и взаимные ссоры московских философов были непродолжительны: люди расходились на недели, как свидетельствует А. И. Герцен. А наши взаимные ссоры из-за организационных вопросов, во-первых, длятся несравненно больше; во-вторых, благодаря ограниченности и неразумному усердию некоторых из наших «практиков», они грозят принести нашей партии очень большой, может быть непоправимый, вред: они могут, пожалуй, даже привести к расколу. Вот почему они не всегда просто смешны; порой они гораздо более возмутительны, чем забавны. Пусть же не удивляется читатель, если я иногда буду говорить о них резко. Нахман прав: «Разве можно быть спокойным, когда говорит не язык, а душа человека?» Некрасов выразил ту же мысль прекрасными словами:
К стыду нашему, надо сознаться, что вредных чудачеств замечается у нас в последнее время таки многонько. Мне, вероятно, довольно часто придется возвращаться к ним. Но теперь я буду иметь в виду исключительно те непростительные чудачества, которыми, можно сказать, обессмертили себя «представители» уфимского, средне-уральского и пермского комитетов. Я уже обещал им обстоятельно побеседовать с ними и теперь спешу исполнить свое обещание.
Эти интересные «представители» никак не могут допустить, что одно и то же лицо могло, не противореча самому себе, написать статью «Красный съезд в красной стране» и статью «Чего не делать». Это кажется им совершенно невероятным, и, узнав, что вторая из этих статей принадлежит мне, они первую приписали Ленину. Они говорят с большим пафосом: «Еще не высохли чернила, которыми Ленин писал и учил о том, какой вред приносят партии ее внутренние враги — ревизионисты, оппортунисты и экономисты, как пошли в «Искре» писать о тактичности, мягкости, миролюбии, снисходительности по отношению к этим внутренним врагам».
В № 63 «Искры»[59] я уже довел до сведения «представителей», что статья «Красный съезд» написана не ленинскими, а моими собственными «чернилами». Теперь я постараюсь выяснить им логичность того, что показалось им до крайности нелогичным.
«В передовой статье «Красный съезд в красной стране», — говорят они, — между прочим, указывается на вред, причиняемый социал-демократической партии Германии не только ревизионизмом, но и ревизионистами, приветствуется резолюция второго берлинского округа, настаивающая на исключении Бернштейна, Гере и Брауна из партии, указывается на то, что ревизионист Бернштейн, остающийся в рядах партии, наделает ей еще много хлопот... В этой статье с сожалением указывается на принятие Международным социалистическим конгрессом в Париже «каучуковой резолюции» Каутского, церемонно относящейся к ревизионистам и ревизионизму».
Все это так: тут мои взгляды переданы верно, хотя говорится о них тем странным языком, каким пишутся у нас обвинительные акты по политическим процессам. Но дело-то в том, что я и до сих пор очень твердо держусь этих взглядов и не менее твердо держался их в то время, когда писал статью «Чего не делать». И если «представители» с горечью восклицают: «Ревизионисты могут себя поздравить с блестящей победой: они обошли и приручили, наконец, одного из самых непримиримых и энергичных (своих? — Г. П.) противников», то это одно «недоумение», как выражается избитый жандармами купец у Г. И. Успенского. В статье «Чего не делать» я рекомендовал «тактичность, мягкость, миролюбие, снисходительность» вовсе не по отношению к господам вроде Бернштейна[60], Гере[61] и братии и не по отношению к тем политиканам, которых непременно должна была иметь в виду резолюция Каутского (от меня же получившая эпитет каучуковой) и которые, под предлогом «пересмотра марксизма», толкали французский пролетариат в объятия буржуазной демократии. Эти господа и эти политиканы — наши враги, потому что они враги революционного социализма, и кто стал бы относиться к ним снисходительно, кто захотел бы помириться с ними, тот тем самым показал бы, что он мирится с изменой всему нашему делу. Но я говорил о людях, которые совсем не похожи на них. Я говорил, во-первых, о тех российских социал-демократах, которые когда-то увлекались ревизионизмом, не заметив его антипролетарской сущности, а потом, и именно с тех пор, как увидели и оценили эту его сущность, повернулись к нему спиною, признали все основные положения «критикуемого» ревизионистами ортодоксального марксизма и теперь только по некоторой инерции мысли сохранили известные дурные (я хотел сказать: метафизические) привычки мысли. Я говорил, во-первых, о тех наших товарищах из так называемого меньшинства, которые не только никогда не увлекались ревизионизмом, но которые, наоборот, всегда принадлежали к числу самых энергичных и способных его противников. Я говорил, что интересы нашего дела, — т. е. того же ортодоксального марксизма, — требуют, чтобы мы не отталкивали от себя ни бывших экономистов, ни нынешнее наше «меньшинство». И я не перестану говорить это до тех пор, пока не замолкнут голоса не по разуму усердных ревнителей «ортодоксии», обвиняющих их в ересях и кричащих: «распни их! распни!»
В самом деле, посмотрите на «меньшинство». По вопросам программы оно стоит на одной с нами теоретической позиции. Даже гораздо более: его вожаки, — т. т. Старовер[62], П. Аксельрод, В. Засулич, Л. Мартов, — принимали самое деятельное и плодотворное участие в выработке и защите нашей программы. По основным вопросам тактики они явились даже главными выразителями взглядов (надеюсь, ортодоксальных?) нашей партии, потому что ими предложена была наибольшая часть тех решений, которые наш второй съезд принял даже без прений. Правда, до тактических вопросов очередь дошла лишь в последний день съезда, т. е. когда уже и некогда было о них спорить. Но если бы мы и не были вынуждены спешить, то все-таки мы без проволочек приняли бы предложенные меньшинством проекты решений, может быть, сделав в них некоторые, совершенно несущественные поправки преимущественно стилистического свойства: так хорошо выражали эти проекты тактические воззрения, которые мы излагали и защищали в «Заре»[63] и в «Искре». Некоторые отмечают, что проект решения, предложенного мною по вопросу о либералах, не похож на проект, предложенный т. Старовером. Но, во-первых, за проект Старовера голосовало чуть не все «большинство» съезда, и, следовательно, если он содержал в себе что-нибудь еретическое, то в ереси повинны многие «твердые» искровцы; а во-вторых, и ереси-то в нем ровно никакой не откроешь никаким реактивом. Я сам сделал на съезде несколько частных замечаний по его поводу. Но мне и не снилось, что эти мои частные замечания могут быть истолкованы в смысле обвинения т. Старовера в склонности к ревизионизму. В таком истолковании опять слишком много уже знакомого нам усердия не по разуму.
Заговорив о «меньшинстве», я считаю полезным объяснить здесь, как надо понимать тот упрек, который я делал ему по поводу первого параграфа нашего устава. На съезде я сказал, что этот параграф, в том виде, в каком его предложил т. Мартов и в каком он был принят, открывает дверь для вторжения в нашу партию разных оппортунистических элементов. Чтобы устранить эту опасность, говорил я, надо принять ту его формулировку, которую отстаивает т. Ленин. Я и теперь продолжаю думать, что ленинская формулировка была удачнее. Но ведь это — частность, на основании которой архинелепо было бы делить наших товарищей на козлищ и овец, на непримиримых и умеренных. И замечательнее всего то, что многие из тех, которых теперь можно назвать не только «твердыми», а прямо «твердокаменными», и которые готовы со свету сжить все слишком «мягкое», по их мнению, «меньшинство», сами голосовали за мартовскую формулировку. Надо надеяться, что они хоть самих-то себя не подозревают, на этом основании, ни в «мягкости», ни в оппортунизме.
«Ина слава луне, ина слава солнцу». Иное дело частный вопрос о том или другом параграфе устава, а иное дело тот общий вопрос, из-за которого спорят и борются между собою, во всех странах цивилизованного мира, ревизионисты с ортодоксами. На том основании, что я с большим одобрением отнесся бы к исключению из списков социал-демократии господина Бернштейна, отрицающего все основы революционного социализма, вовсе еще не следует, что я должен враждовать с т. Мартовым, предложившим свою формулировку первого параграфа. Господин Бернштейн — неисправимый ревизионист, и мы обязаны до конца бороться с ним в интересах пролетариата; а т. Мартов — непримиримый враг ревизионизма, ортодокс чистейшей воды, и мы обязаны идти с ним рука об руку и плечо с плечом в интересах того же самого класса. По отношению к господину Бернштейну надо быть как можно более неуступчивым, а по отношению к товарищу Мартову надо быть уступчивым как можно более. Неужели все это не просто? Неужели все это не ясно? Неужели все это не понятно само собою?
Все это и просто, и ясно, и понятно само собою, только — увы! — не для всех и не для каждого. Уметь быть уступчивым в частностях ради интересов общего и целого необходимо. Но быть уступчивым в частностях сумеет только тот, у кого голова наполнена не одними только частностями и кто способен возвыситься до понимания общих интересов движения. А у кого весь кругозор имеет не больше полувершка в поперечнике, для того мелочи — все, и тот из-за мелочей с легким сердцем пойдет на все. У Щедрина где-то фигурирует какой-то советник Иванов, который был так мал ростом, что решительно «не мог вместить ничего пространного». Такие Ивановы имеются, к сожалению, и у нас. И нашей партии подчас плохо приходится от этой низкорослой породы людей. Не то, чтобы они отличались косностью и консерватизмом. Напротив, они очень подвижны и изменчивы, «как в поле ветерок». Сегодня они идут с «экономистами», а завтра всем «собором» перекочевывают на сторону «политиков»; сегодня они и слушать не хотят тех, которые говорят им о необходимости организации, а завтра они слышать не хотят ни о чем, кроме организации; сегодня они решают организационные вопросы по принципу «демократизма», а завтра они становятся отчаянными централистами. Но с кем бы они ни шли, что бы ни защищалось ими и чем бы они ни увлекались, — в своем умственном развитии они никогда не делают ни одного шага вперед, а их головы всегда остаются решительно не доступными ни для чего «пространного». Они хотят вести рабочий класс, а сами неспособны без поводыря перейти даже от одной своей смешной крайности к другой. Их не покидает мучительное сознание этой неспособности, и, нули, стремящиеся поскорее пристать к какой-нибудь единице, они, подобно крыловским лягушкам, просившим себе царя, старательно ищут себе «вождя», и когда им удается обрести такового, — а от времени до времени всегда находится какой-нибудь кривой, достойный чести водить этих слепорожденных, — они воображают, что пришел Мессия, и на тот или другой лад, под тем или другим предлогом, под тем или другим названием требуют для него диктатуры. Я сподобился видеть уже не одного такого Мессию и боюсь, что в будущем мне предстоит еще не один раз испытать это несказанное удовольствие.
Нашим советникам Ивановым ничего не стоило бы разорвать нашу партию по той простой причине, что понятие о партийном единстве тоже представляет собою «пространное» понятие, а их головы, как мы уже знаем, ничего «пространного» отнюдь не вмещают.
Если бы судьбы российской социал-демократии зависели от этих вечных недорослей, то она никогда не сделалась бы серьезной общественной силой. Но, к счастью, в ней есть много других, сознательных, элементов; иначе она и не была бы выразительницей самых передовых стремлений своего времени. Эти сознательные элементы не дадут восторжествовать советникам Ивановым; они отстоят единство и честь нашей партии.
Но вернемся к «представителям». Кроме моего отношения к «меньшинству», их смущает также мое отношение к нашим бывшим «экономистам».
Когда «экономисты» преобладали в нашей партии и когда на их стороне были — как это само собою разумеется — все советники Ивановы, я жестоко воевал с ними. Они не сомневались тогда, что они будут победителями. Вышло не так: они оказались побежденными, и теперь мне приходится защищать их подчас от тех самых советников Ивановых, которые, прежде стоя в их рядах, обвиняли меня в ереси за мое отрицательное отношение к «экономизму», на все голоса крича, что я бланкист, «народоволец». Теперь советники Ивановы переменили фронт и во что бы то ни стало хотят «раскассировать» своих бывших учителей и союзников, меня же обвиняют в «экономизме». Я не считаю нужным защищать здесь самого себя, но о бывших наших «экономистах» скажу, что раз они увидели свою ошибку и поправили ее, отказавшись от ревизионизма, которому они одно время, по недоразумению, сочувствовали, то мы были бы клеветниками, если бы продолжали называть их ревизионистами. Раз они признали нашу программу, они — наши единомышленники, и тот, кто вздумал бы третировать их как неполноправных членов партии, поступил бы в высшей степени несправедливо и страшно нерасчетливо. У нас — революционных социал-демократов — так много настоящих, непримиримых и неисправимых врагов, что с нашей стороны было бы безумием искусственно создавать себе неприятелей, отталкивая от себя тех, которые вместе с нами стоят на точке зрения революционного пролетариата. Отталкивая их, мы ослабляем свои собственные силы и тем самым относительно увеличиваем силы наших врагов, — тех, которые боролись и борются с нами не по недоразумению, а повинуясь безошибочному классовому инстинкту. Отталкивая бывших «экономистов», мы действуем, стало быть, во вред той революционной социал-демократии, которую мы хотим защищать, и на пользу тому оппортунизму, с которым мы хотим сражаться: мы идем в одну комнату, а попадаем в другую. Какой промах может быть смешнее этого? Какое положение может быть более жалким?
Мне не хотелось бы, чтобы советники Ивановы, гремящие теперь против бывших «экономистов», имели хоть какой-нибудь повод к ложному истолкованию моих слов. Поэтому оговорюсь.
Поделиться книгой: