Помоги проекту - поделись книгой:
Пикантность ситуации заключалась в том, что ангел выбрал для явления именно тот момент, когда Гай взламывал сейф вышеозначенного «Лондонского и Валлийского кредитного банка».
Следует сказать, что мистер Хорбари был подлинным виртуозом – за пять лет он обчистил сейфы двадцати семи лондонских банков, и ни разу не был пойман. За всю свою жизнь в руках полиции Гай побывал лишь однажды – в возрасте семи с половиной лет его взяли с поличным при попытке кражи карманных часов на Рождественской ярмарке в Челси. Суд постановил отдать малолетнего преступника в исправительное заведение миссис Блессинг, откуда Гай благополучно сбежал через восемь дней, прихватив столовое серебро директрисы и золотой монокль классного надзирателя.
С тех пор минуло много лет, которые Гай Хорбари употребил со всей возможной пользой, всячески совершенствуя практические навыки и приобретая новые знания в своей профессиональной сфере. Деньги Гая не интересовали – будучи весьма состоятельным человеком (спасибо двадцати семи банкам!), он жил в скромном домике на тихой улочке в западной части Лондона, тратил мало, одевался опрятно, но неприметно, так что в толпе клерков, ранним утром спешащих на службу, вы бы ни за что не выделили его. Что действительно захватывало мистера Хорбари – так это процесс добывания денег. Он отлично знал конструкцию новейших английских, американских, французских и бельгийских сейфов, и не было на свете такого замка, который не покорился бы ловким рукам Гая Хорбари.
В тот день – а точнее, в то раннее утро, поскольку Гай Хорбари любил работать за пару часов до начала присутствия – все шло по заведенному, давно отработанному плану. Предстояло взломать несгораемый шкаф производства фирмы «Сайлас Херринг и компания» – детская забава для такого мастера, как мистер Хорбари. Неторопливо вынул он из кожаного футляра особый стетоскоп с чрезвычайно деликатной сердцевиной, как вдруг словно бы кто-то невидимый набросил на Гая Хорбари железный обруч, намертво прикрутивший локти к бокам. От неожиданности Гай выронил стетоскоп на каменный пол банковского хранилища. Внутренности погибшего прибора хрустально звякнули напоследок.
Именно в этот момент Гай и заметил ангела.
Небольшой – величиной с куклу, каких Гай видел в витрине «Хэмлиз», – он сидел верхом на сейфе, расправив белые крылья и болтая ногами.
Некоторое время Гай и ангел молча смотрели друг на друга, при этом каждый думал о своем. «И ведь не пил же никогда, и табаку не курил и не нюхал даже», – думал Гай, с тоскою глядя то на ангела, то на разбитый стетоскоп. «Dignare, Domine, die isto sine peccato nos custodire», – думал ангел, легонько покачиваясь из стороны в сторону.
Наконец Гай, которому надоело бороться с невидимым обручем, сковывающим движения, решил начать беседу:
– Ну, чего тебе надо, видение? Стетоскоп мой ты уже угробил, новый не меньше месяца делать будут…
– Я ангел, а не видение! Спой со мной, Гай Хорбари! – молвил ангел, сверкая голубыми глазами.
Гай от изумления только рот раскрыл, но ангел уже затянул тоненьким голоском «Ближе, Господь, к Тебе». Еще больше изумился мистер Хорбари, когда услышал собственный голос, старательно выводящий: «Там лестница наверх, к свету ведет. Страхи оставлю здесь, вся печаль сойдет».
К концу гимна Гай с ангелом отлично спелись, так что «Te Deum», последовавший за первым гимном, они уже исполнили, как заправские певчие, а когда второй гимн окончился, ангел исчез. Одновременно с ангелом исчез и стягивающий локти обруч. Гай размял руки, вынул из кармана сюртука часы. До открытия банка оставался всего час, а значит, пора было уносить ноги.
Аккуратно собрав обломки стетоскопа, Гай Хорбари выбрался из банковского хранилища в маленький переулок, провонявший плесенью и гнилой капустой. Пять раз повернув налево и один раз направо, Гай вышел на Стрэнд, где быстро поймал кэб и отправился домой. Дома же он повалился на кровать, словно подкошенный, и проспал ровно сутки. Проснувшись, Гай припомнил все, что случилось с ним в хранилище «Лондонского и Валлийского кредитного банка», покачал головой, словно отгоняя странные события минувшего дня, и решил нанести визит знакомому умельцу, который всегда делал для Гая особенно сложные инструменты – нужно было заказать новый стетоскоп.
Однако стоило Гаю только подумать про стетоскоп, как он, сам того не желая, громко запел «С ангелом за руку вверх я взойду». И с того момента всякий раз, стоило мистеру Хорбари лишь подумать о банках, сейфах или инструментах для их взлома, он тут же начинал петь гимны. Нередко эта напасть приключалась с ним на улице – идя мимо какого-либо банка, Гай не мог не подумать о том, какой модели в нем сейфы и за сколько минут он мог бы их вскрыть. А подумав, затягивал песнопение. Прохожие с удивлением косились на набожного господина, который не может дотерпеть до ближайшей церкви и распевает гимны прямо посреди оживленной улицы, и Гаю приходилось поспешно ретироваться в переулки и подворотни.
Так продолжалось недели две, как вдруг однажды на Оксфорд-стрит к поющему возле банка «Барклай» Гаю подошел священник и спросил:
– Милейший, а вы не хотели бы петь в церковном хоре?
Так Гай Хорбари стал певчим в церкви Святого Мартина в полях, и вскоре слава о его чудесном пении разнеслась далеко за пределами прихода. Из разных концов Лондона приезжали желающие послушать гимны в исполнении мистера Хорбари, а по большим праздникам – особенно в Рождество и на Пасху – народу собиралось столько, что многим приходилось располагаться на улице.
Гай же Хорбари, не утратив интереса к сейфам и замкам окончательно, но охладев к процессу их взлома, стал в свободное от пения время конструировать новые модели несгораемых шкафов. Интересно при этом отметить, что теперь, когда он думал про сейфы в ключе созидательном, а не разрушительном, неконтролируемое пение гимнов его больше не беспокоило!
Волшебная пуговица
Однажды мистер Грегори Дунс, хозяин мастерской по пошиву одежды для джентльменов, проглотил пуговицу.
«Ну, не смешите! – скажете вы, махая руками. – Разве это новость?! Ведь каждую минуту по всему Соединенному Королевству сотни – если не тысячи! – портных проглатывают пуговицы, булавки и прочую мелочь! Да что там мелочь – вот, говорят, в Девоншире был случай: один портной случайно проглотил недошитый редингот! Об этом даже была заметка в «Девонширской хронике» от 23 июня 1897 года! А вы говорите – пуговица!»
Все это, конечно, так, однако в истории мистера Дунса есть ряд любопытных деталей, заслуживающих внимания.
Но не будем забегать вперед. Для начала осмотримся на месте событий.
Мастерская мистера Грегори Дунса располагалась на первом этаже старого четырехэтажного дома по Уивер-стрит. На деревянной вывеске, которую не подновляли как минимум лет десять, была изображена катушка ниток с воткнутой в нее иглой, а вокруг этой незамысловатой символики портняжного ремесла шла темно-синяя надпись кривыми буквами: «Грегори Дунс. Платье для джентльменов. Пошив на заказ».
Вся мастерская состояла из двух комнат. Большую часть первой занимал деревянный помост под широким окном, выходящим на улицу – на этом помосте, скрестив ноги, словно йог, с рассвета до заката сидел хозяин мастерской и шил очередной сюртук или жилет. Здесь же, рядом, лежали раскроенные части будущего платья, ножницы, нитки, коробочки с пуговицами и булавками, портняжный мел и прочие материалы и инструменты, которые могли в любой момент понадобиться в работе. Напротив окна, у стены, стоял грубо сработанный стеллаж, на котором лежали отрезы материи. Справа от стеллажа помещался старый манекен – мыши кое-где прогрызли холщовую обивку, и на пол из дыр то и дело просыпались опилки. Слева от стеллажа была дверь, которая вела в крошечную каморку, что служила портному одновременно столовой, спальней и туалетной комнатой.
Из приведенного выше описания легко догадаться, что дела мистера Грегори Дунса шли не очень хорошо. Если уж говорить совсем начистоту – он с трудом сводил концы с концами, а порой бывало и так, что концы эти вовсе отказывались сводиться. Ибо не так много джентльменов, могущих себе позволить платье на заказ, проживало на Уивер-стрит, а достопримечательностей вышеозначенной улицы было недостаточно, чтобы привлечь сюда публику из других районов города. По крайней мере, так было до того, как мистер Дунс проглотил пуговицу.
Как бы то ни было, каждый день спозаранку мистер Дунс усаживался на свой помост и принимался за работу. Как и многие портные, он имел привычку держать во рту всякие мелочи вроде булавок или иголок. Однако в тот день, когда произошло описываемое событие, портной держал во рту не булавки и не иголки. Сюртук мистера Стрикленда из адвокатской конторы был почти готов, оставалось лишь пришить пуговицы – ими-то и были заняты уста мистера Дунса. И вот, когда оставалась лишь одна не пришитая пуговица, мистер Дунс неожиданно икнул, сглотнул – и пуговица оказалась у него внутри.
Говорят, что икота нападает тогда, когда кто-то вспоминает о нас. По крайней мере, в отношении Грегори Дунса эта примета оказалась чистой правдой: за несколько секунд до того, как с ним приключилась вышеописанная оказия, его тетушка миссис Барнеби, проживающая в Торки, сказала своему внуку:
– Хочешь ты того или нет, Чарли, а в школу идти придется. Потому что сейчас ежели без мозгов, то одна дорога – ящики на вокзале грузить. Или вон прозябать в портняжках, как наш непутевый родственничек Грегори Дунс. Даром что в столицах живет, а за душой ни гроша! Хорошо, моя дорогая сестра, упокой Господи ее душу, не видит, во что он превратился…
Засим последовала икота мистера Дунса, приведшая к проглатыванию пуговицы.
Ощутив, как тяжелая оловянная пуговица проследовала вниз по пищеводу, Грегори Дунс забеспокоился. А ну как от этой пуговицы все его кишки перепутаются или, скажем, пойдет лишай по всему телу? (Мистер Дунс, как справедливо отметила тетушка из Торки, не блистал умом и образования был самого скудного.)
Отложив в сторону незавершенную работу, портной надел башмаки и побежал в аптеку, к мистеру Патрику Джерому. Последний внимательно выслушал сбивчивый рассказ мистера Дунса и продал ему две унции слабительного, наказав первую дозу принять сразу по возвращении в мастерскую.
Мистер Дунс в точности выполнил указания аптекаря. Порошок оказался чудо до чего эффективный, и портному несколько раз приходилось стремительно срываться со своего рабочего помоста и бежать в каморку, где под кроватью стоял внушительных размеров ночной горшок, украшенный цветочным узором. И все же главного ожидаемого результата порошок не принес – пуговица все не появлялась! Не появилась она и на следующий день, и два, и три дня спустя! Прошла неделя, запас слабительного иссяк, а пуговица по-прежнему оставалась внутри мистера Дунса, к изрядному огорчению последнего.
Мистер Дунс вновь навестил аптекаря; тот, напустив на себя ученый вид, выдвинул предположение, что пуговица растворилась в животе у портного, и что больше беспокоиться не нужно.
Невзирая на объяснения аптекаря, мистер Дунс, конечно, все равно беспокоился. Однако вскоре события стали развиваться таким образом, что времени на беспокойства по поводу пуговицы у портного не осталось вовсе.
На пустыре неподалеку от Уивер-стрит начали возводить некое деревянное сооружение, вскоре оказавшееся прыжковой вышкой! Красочная вывеска, украсившая сооружение, гласила:А вскоре на пороге мастерской мистера Дунса объявился и сам профессор Лебрен. Для запуска аттракциона ему было необходимо пять парашютов, и сшить их он предложил Грегори Дунсу! Последний робко признался, что он был бы рад услужить, но никогда ранее не шил ничего подобного. Однако профессор заверил, что снабдит портного точнейшими инструкциями, и вскоре работа закипела.
Спустя три дня парашюты были сшиты и проверены самим профессором, а Грегори Дунс получил пять гиней, раздал долги, сшил себе новый сюртук и купил новый манекен.
Спустя три недели аттракцион профессора Лебрена стал так популярен, что мистеру Дунсу пришлось спешно (за срочность – отдельная плата!) сшить еще пять парашютов. А через три месяца профессор построил еще пять вышек в разных концах города, и Грегори Дунс сменил вывеску. Теперь на новенькой, лаково блестящей доске на голубом фоне был нарисован полосатый бело-красный парашют, а вокруг него значилось: «Грегори Дунс. Пошив парашютов».
Дела профессора Лебрена быстро шли в гору, а вместе с ними шли в гору и дела мистера Дунса. Свой неожиданный успех Грегори Дунс связывал исключительно с проглоченной пуговицей, о чем и поведал как-то знакомому в пабе «Корона и перья». После этого по Лондону прокатилась волна пуговичных глотаний; особенно усердствовали портные – один проглотил целую горсть пуговиц зараз и трое суток держал оборону, отгоняя от себя родственников и доктора, порывавшихся поставить глотателю клизму.
Однако никому так и не удалось повторить успех мистера Грегори Дунса.
Сапожная мастерская леди Кроули
Леди Кроули отродясь не работала.
«Ну, натурально! – скажете вы. – На то она и леди!» И будете, конечно, правы.
Однако с третьего февраля тысяча восемьсот девяносто третьего года по пятнадцатое апреля того же года леди Кроули каждую ночь стала видеть один и тот же сон. Будто бы в загородное имение «Форест Грин», доставшееся ей от покойного мужа – лорда Кроули, нагрянули судебные приставы.
– Леди Кроули? – сурово вопрошали приставы.
– Да, я леди Кроули, вдова его милости лорда Кроули! – отвечала хозяйка «Форест Грина».
– Ха-ха-ха! – зловеще хохотали приставы, доставали из портфелей какие-то бумаги и принимались потрясать ими перед лицом леди Кроули. – А вот никакая вы не леди!
– Как так – не леди? – восклицала леди Кроули. – И не машите у меня перед носом своими бумажками, не то я позову дворецкого, и он вмиг вышвырнет вас вон!
– Ха-ха-ха! – снова хохотали приставы. – Да ваш дворецкий уже давно в Шропшире! Нет у вас больше дворецкого! Да и дом этот вы захватили незаконно!
– Что вы такое несете! – срывалась на визг леди Кроули. – Подите все прочь!
Но приставы и не собирались уходить. Вместо этого они нестройным хором зачитывали из принесенных документов:
– Леди Кроули, вы обвиняетесь в незаконном присвоении титула и имущества, а также в пособничестве и укрывательстве!
– Ко… кого же я укрыла? – еле ворочая языком от потрясения, интересовалась леди Кроули.
– Вашего мужа, преступно завладевшего титулом лорда в обмен на три бочки соленой скумбрии и двести стоунов пеньки!
– Какой еще пеньки?! Не видела я никакой пеньки! – билась в истерике леди Кроули.
– Не видели? А это что такое? – говорили приставы и, открыв крышку рояля, вынимали оттуда здоровенный пук пеньки. В это же время дверь, ведущая в библиотеку, открывалась сама собой, и оттуда выкатывалась бочка с нарисованной на боку рыбой, предположительно – скумбрией.
Леди Кроули хотела кричать, но из раскрытого рта не доносилось ни звука; она пыталась бежать, но ноги словно бы наливались чугуном, и не было никакой возможности сдвинуть их с места хотя бы на дюйм. Тем временем приставы снимали со стен картины и собирали в мешок безделушки с каминной полки.
– Что же мне теперь делать? – вновь обретая голос, спрашивала леди Кроули.
– Работать! – дружно отвечали ей приставы, и в этом месте леди Кроули просыпалась.
Сон этот совершенно лишил покоя хозяйку «Форест Грина». Что она только ни делала, какие меры ни принимала, но ни патентованные пилюли «Безмятежный сон» от доктора Форда, ни настой трав, собранных в полнолуние на южном берегу Темзы, ни спиритический сеанс связи с покойным лордом Кроули (который напрочь отрицал факт покупки титула) желанного избавления от дурного сна не принесли. Леди Кроули, наконец, переехала из «Форест Грина» в городскую резиденцию на Сент-Джеймс-стрит, но и это не помогло.
Пятнадцатого апреля леди Кроули решила, что с нее хватит. «Надо найти работу, и сон оставит меня в покое!» – рассудила она, и стала думать, чем бы заняться.
Сначала она решила, что станет мясником и будет ловко разрубать свиные туши (однажды она видела, как это делают, проезжая в экипаже мимо Смитфилдского рынка). Потом подумала, что неплохо бы сделаться лодочником и весь день плавать туда-сюда по реке (однажды они с мужем прокатились от Вестминстера до Тауэра, и леди Кроули чрезвычайно впечатлил лодочник, который, вроде бы, говорил по-английски, но она не смогла разобрать ни слова). Затем последовали такие варианты, как торговля устрицами, контрабанда шерсти, покраска заборов, ремонт часов, изготовление комодов, разведение кроликов, выступление в мюзик-холле и доставка угля. Но все было не то…
А потом леди Кроули вспомнила, как будучи шестилетней девочкой, любила забраться в родительский гардероб и там возиться с обувью. Она обожала запах кожи и ваксы, ее завораживали микроскопические серебряные пуговки на сапожках маменьки и массивные пряжки на папенькиных туфлях. «Вот что, – решила леди Кроули, – я стану сапожницей!»
Первую пару сапог на шнурках (оба левые) леди сшила дворецкому, который, кстати сказать, родом был действительно из Шропшира. И как только сапоги были готовы, сон с приставами перестал сниться! Воодушевленная успехом, леди Кроули стала работать с утроенной энергией.
За дворецким настала очередь кухарки – она стала обладательницей пары шелковых туфель, сшитых из распоротых диванных подушечек. После кухарки новыми туфлями из тисненой кожи (пошел в расход экран для камина в гостиной) разжилась горничная.
После того, как все слуги получили по паре эксклюзивной обуви от своей хозяйки, леди Кроули решила, что пора выходить на рынок. Для этого она арендовала крохотную каморку на Пуддинг-Лейн. В двери, ведущей на улицу, по заказу леди Кроули прорубили окошко, а над окошком появилась вывеска с изображением сапога и надписью «Сапожная мастерская леди Кроули».
Не станем утверждать, что обувь, пошитая леди Кроули, была образцом сапожного мастерства, однако же в заказах недостатка не ощущалось – многие были не прочь обзавестись сапогами или туфлями от леди-сапожницы. Мастерская леди Кроули скоро стала местной достопримечательностью, а сама леди хорошела с каждым днем. И вот однажды во время ланча, который леди Кроули любила проводить в пабе «Пудинг и колесо», она познакомилась с веселым лодочником. Он рассказал ей много интересного и, в частности, просветил насчет тех выражений, которые леди не смогла разобрать во время памятной лодочной прогулки по Темзе с покойным лордом Кроули.
Спустя три недели леди Кроули и лодочник поженились, а когда знакомые аристократы выражали недоумение по поводу такого ее решения, она неизменно говорила: «А что такого? Да и потом – все равно мой покойный муженек не был настоящим лордом. Разве вы не знали? Он купил титул за три бочки соленой скумбрии и двести стоунов пеньки!»
Булавка Купидона
– Ай! – воскликнула миссис Гонория Перлингтон. – Вы меня укололи, глупая курица!
– Ах, миссис Перлингтон, простите, – бледнея и краснея одновременно, лепетала мисс Фартинг. – Я, право же, не хотела!
– Не хватало еще, чтобы вы хотели! – скрежетала уколотая миссис Перлингтон, потирая голову, увенчанную затейливой прической, предназначение коей заключалось в том, чтобы редкие и безнадежно прямые волосы почтенной дамы казались пышными и буйно вьющимися. Поверх этой прически юная мисс Фартинг пыталась пристроить шляпу чрезвычайно популярной в этом сезоне модели «Дартмурская орхидея», однако, поскольку миссис Перлингтон не могла ни секунды усидеть на месте спокойно, пытаясь поддерживать беседу сразу со всеми работниками и посетителями шляпного магазина, включая удалившуюся в подсобные помещения директрису, рано или поздно авария должна была случиться, и она случилась.
Во время очередного пируэта миссис Перлингтон (она пыталась, не прерывая беседы с приятельницей, сидящей по левую руку, обернуться через правое плечо и посмотреть на вновь прибывшую посетительницу) шляпная булавка, направляемая умелой рукой мисс Фартинг, сбилась с курса и ранила вертлявую клиентку. Конечно, рана была пустяковая – так, легкий укол, однако миссис Перлингтон потирала голову с таким видом, словно в нее выстрелили трехфунтовым ядром.
«Тоже мне, история, – возможно, скажете вы, – да в этих шляпных магазинах и не такое бывает! Вспомнить хотя бы тот случай с безумной Маргарет Троули, что работала в лавке на Бридж-стрит. Однажды ей почудилось, что покупательница задумала превратить ее в дверной молоток, и тогда Маргарет схватила портняжные ножницы и с криками “Умри, ведьма!” бросилась на несчастную женщину. Только Божья милость и быстрая реакция посыльного Бакстера уберегли всех от кровавой драмы. А вы говорите – укол булавкой!»
Все так. И все же случай, произошедший в шляпном магазине «Перо амазонки» – особенный.
Заведение, которое открыл пятьдесят три года назад на Шафтсбери-авеню дедушка нынешней директрисы, неизменно пользовалось уважением на шляпном рынке столицы, и мисс Фартинг этим местом очень дорожила. Инцидент же с миссис Перлингтон грозил обернуться последствиями, поскольку раненая желала насладиться спектаклем сполна и не спешила принимать сбивчивые извинения мисс Фартинг.
– Подумать только! – привлекая всеобщее внимание, восклицала миссис Перлингтон. – Ведь вы мне эдак могли запросто и глаз выколоть! Вы, милочка, вчера вечером не иначе как хватили лишнего в пивной, вот ручонки-то и не слушаются!
– Да что вы, миссис Перлингтон! – задыхаясь от обиды, пыталась защищаться мисс Фартинг. – Да я никогда…
В этот момент в торговый зал выплыла директриса миссис Чимней. Наметанным глазом оценив мизансцену, она отправила вот-вот готовую разрыдаться мисс Фартинг на склад за новыми лентами, а не желающей успокаиваться миссис Перлингтон предложила «Дартмурскую орхидею» за полцены, каковое предложение было незамедлительно принято.
К концу дня об инциденте практически забыли, поэтому, когда на следующее утро на пороге «Пера амазонки» вновь замаячила фигура миссис Перлингтон, у мисс Фартинг, как принято выражаться, все внутри похолодело.
«Вот черт, – подумала мисс Фартинг, – опять эта мегера притащилась! Ну, все, плакали мои премиальные….»
– А я к вам, милочка, – медово улыбаясь, молвила мегера.
– Миссис Перлингтон, я правда страшно расстроена, что так вчера вышло и не знаю уж, как… – забормотала мисс Фартинг, но пострадавшая от укола шляпной булавкой не дала ей договорить.
– Ну что вы, дорогая, не будем об этом! – и, вцепившись в руку ошеломленной мисс Фартинг, миссис Перлингтон прошептала:
– Вы вот что, милочка… ах, дело столь деликатного свойства – мы не могли бы отойти вон в тот уголок? – мисисс Перлингтон потащила за собой совершенно сбитую столку мисс Фартинг. – Да, вот здесь поспокойнее… Видите ли, я… В общем, дорогая, уколите меня еще раз! Я вам заплачу! Или хотите – куплю самую дорогую шляпу! Или даже две! Я…
– Ми… миссис Чимней! – робко позвала мисс Фартинг, подозревая, что вчерашняя клиентка скоропостижно помешалась и может быть опасна.
– К черту миссис Чимней! – прихрипела миссис Перлингтон. – Мне нужны вы! Я не знаю, куда вы там вчера попали вашей булавкой, но вечером, когда мы с мужем легли спать… Вы не поверите! В жизни я не испытывала ничего подобного… Роберт даже испугался и хотел позвать доктора… В общем, умоляю вас – уколите меня еще раз! Любые деньги!
Мисс Фартинг оторопело глядела на миссис Перлинтон, а та, в свою очередь, с нетерпением глядела на мисс Фартинг.
– Но, миссис Перлингтон, а если я попаду не туда…
– Ерунда, – махнула рукой миссис Перлингтон, словно бы отгоняя такую возможность, – вы попадете, куда надо! Смелее!
С этими словами миссис Перлингтон уселась в примерочное кресло, а мисс Фартинг взяла булавку.
– Вы уверены, мадам?
– Колите, не томите! Колите же! – вскрикнула миссис Перлингтон, и мисс Фартинг, испугавшись, что на крики вновь явится директриса, уверенно ткнула булавкой в пышную куафюру посетительницы.
– Ай! – воскликнула миссис Перлингтон и испуганно зажала рот руками.
Затем она купила дорогущую шляпу «Фея ночи» и отбыла с затуманенным взором (видимо, предвкушая ночные утехи с Робертом), а мисс Фартинг, мысленно покрутив у виска, вернулась к своим обычным обязанностям.
Однако на этом чудеса не закончились.
На самом деле, на этом они только начались!
На следующий день в «Перо амазонки» явилась приятельница миссис Перлингтон и, подмигнув мисс Фартинг, заявила, что желает получить укол шляпной булавкой. В качестве благодарности были куплены две шляпы – «Шелковый поцелуй» и «Утренний бриз».
Через два дня пришли три дамы; еще через день их было уже пятеро. К концу недели количество желающих получить укол шляпной булавкой в голову выросло до одиннадцати человек в день! Никогда еще «Перо амазонки» не знало такого наплыва посетителей. Миссис Чимней радостно подсчитывала неожиданные прибыли и, видя, что все посетительницы норовят попасть именно к мисс Фартинг, сделала последней солидную прибавку.
Однако вскоре мисс Фартинг решила, что далее маскировать иглоукалывание продажей шляп нет никакого резона, и спустя месяц со дня достопамятного инцидента с ранением миссис Перлингтон недалеко от «Пера амазонки» открылось заведение под названием «Булавка Купидона». От клиенток не было отбоя, а самой преданной и постоянной была, конечно же, миссис Перлингтон, которая после курса укалывания булавкой очень постройнела и помолодела и которой теперь очень к лицу была шляпка «Дартмурская орхидея».
Дивных ароматов рой
– Нет, нет и нет! – орал мистер Леонард Смитсон, директор издательства порнографической литературы, размахивая убористо исписанной рукописью. – Это никуда не годится! Вы идиот!
Автор рукописи, мистер Джозеф Фицрой, в адрес которого изрыгались проклятья, сидел, вжавши голову в плечи, и сосредоточенно рассматривал непарные шнурки своих изрядно изношенных штиблет. Левый шнурок был черного цвета, а правый, однажды порванный и посему имеющий разлохматившийся узелок, – коричневого. Однако разница в шнурках не шла ни в какое сравнение с той угрозой, которая нависла над мистером Фицроем в лице разъяренного издателя.
Вообще, Джозеф Фицрой считал себя мастером пейзажной лирики и писал короткие стихотворения в прозе, воспевающие природные богатства западного побережья, однако издательства одно за другим отказывались публиковать эти сомнительные с точки зрения коммерческой выгоды этюды. И вот однажды, обнаружив себя на краю долговой ямы, мистер Фицрой взялся выполнить заказ вышеупомянутого мистера Смитсона, который слыл экспертом в области непристойной литературы, держал собственное издательство и книжный магазин «для джентльменов», а также, по свидетельствам знатоков, обладал самой внушительной коллекцией порнографических изданий в Европе. Мистер Смитсон заказал начинающему писателю роман, который должен был, по словам издателя, стать смелым отражением современной чувственности, вырвавшейся из тенет ханжества и лицемерия, и украсить собой Рождественскую рассылку 1882 года для постоянных клиентов издательства.
Мистер Фицрой получил аванс и два месяца работал, не покладая рук, над произведением, которое он (как ему казалось, очень удачно) озаглавил «Тайная жизнь распутной лилии». Двадцать третьего сентября рукопись была закончена, упакована и вечерней почтой отправлена мистеру Смитсону. Спустя два дня Джозеф Фицрой получил телеграмму, озадачившую своей лаконичностью: «Завтра десять утра издательстве тчк Смитсон».
И вот теперь мистер Фицрой сидел в кабинете издателя, рассматривал непарные шнурки и думал, как лучше свести счеты с жизнью – утопиться в Темзе или броситься под поезд на вокзале Чаринг Кросс. Мистер Смитсон тем временем не унимался:
– Скажите-ка, милейший – только честно! Вы сами как считаете – может такой фрагмент возбудить истинного джентльмена? – и, поискав нужное место в растерзанной рукописи, издатель принялся с выражением читать вслух:
«Фрау Штриц сидела у трюмо, разглядывая в зеркале свое белоснежное, словно лилия, тело. Из одежды на ней не было ничего, кроме легчайшей шелковой шали цвета высокогорной фиалки с нежнейшим розовым отливом. По всей комнате разливался терпкий аромат фрезии и душистого горошка.
Поделиться книгой: