Похитители грёз

Слово «Конгресс» заставило Гэнси тяжело вздохнуть, а Блу, посмеиваясь, прошептать:

— Конгресс!

Не так давно мать Гэнси объявила, что она собирается баллотироваться на должность. В те первые дни кампания еще не влияла напрямую на Гэнси, но было неизбежно, что и его призовут. Они все это понимали: красивый Гэнси, бесстрашный исследователь и круглый отличник был козырной картой, которую полный надежд политик обязательно разыграл бы.

— Она не может меня заставить, — сказал Гэнси.

— Ей и не надо, — фыркнул Ронан. — Маменькин сынок.

— Увидь во сне мне решение.

— Не надо. Природа уже наградила тебя позвоночником. Знаешь, что я говорю? Гребанный Вашингтон.

— Вот почему ты никогда не должен доходить до подобного, — парировал Гэнси.

В другом ряду около Камаро притормозил автомобиль. Ронан, как знаток уличных битв, заметил его первым. Вспышка белой краски. Затем вытянутая рука и оттопыренный средний палец. Другой автомобиль дернулся вперед, потом отъехал назад и снова дернулся вперед.

— О Боже, — вздохнул Гэнси. — Это Кавински?

Конечно, это был Джозеф Кавински, тоже студент Аглионбайской Академии и Генриеттовский отъявленный тусовщик. Пресловутая Митсубиши Эво Кавински была мальчишеской красоткой лунно-белого цвета с прожорливой черной пастью решетки радиатора и громадным забрызганным изображением ножа по обеим сторонам тела. Митсубиши только что забрали после месячной конфискации полицией. Судья сказал ему, что если его снова поймают за гонкой, то разобьют Митсубиши и заставят его смотреть, что делают с богатенькими молокососами-стритрейсерами в Калифорнии. Судя по слухам, Кавински засмеялся и ответил судье, что он больше никогда не остановится.

Надо полагать, он так не говорил. Был слух, что отец Кавински подкупил шерифа Генриетты.

Чтобы отпраздновать освобождение Митсубиши, Кавински только что наложил три слоя антилазерной краски на фары и прикупил новый радар-детектор.

Был и такой слух.

— Терпеть не могу этого придурка, — сказал Адам.

Ронан знал, что тоже должен его ненавидеть.

Водительское окно опустилось и показало Джозефа Кавински в темных очках в белой оправе, которые отражали только небо. Звенья золотой цепочки на шее насмешливо блестели. У него было невинное лицо беженца с ввалившимися глазами.

Он лениво улыбнулся и одними губами сказал что-то Гэнси, оканчивающееся на «…ик».

В Кавински не было ничего не подлого.

Сердце Ронана забилось быстрее. Мышечная память.

— Давай, — настаивал он. Четырехполосная магистраль, серая и горячая, простиралась перед ними. Солнце зажигало красно-оранжевый капот Камаро, а под ним вяло грохотал полностью форсированный и трагически малоиспользуемый двигатель. Вся ситуация требовала, чтобы кто-то нажал на педаль газа.

— Я знаю, что вы не имеете отношения к уличным гонкам, — кратко сказал Гэнси.

Ноа заржал.

Гэнси не смотрел в глаза ни Кавински, ни пассажиру Кавински, вездесущему Прокопенко. Последний всегда был дружелюбен с Кавински, по типу того, как электрон дружелюбен с ядром, но в последнее время, казалось, получил официальный статус друга.

— Давай, чувак, — просил Ронан.

Адам выдал пренебрежительным сонным голосом:

— Не знаю, с чего ты взял, что выгорит. Свинья загружена пятью людьми…

— …Ноа не в счет, — ответил Ронан.

Ноа воскликнул:

— Эй.

— Ты мертв. И ничего не весишь.

Адам продолжил:

— …у нас включенный кондиционер, и у него, возможно, в его Эво, тоже, так? От нуля до шестидесяти за четыре секунды. Что дает нам: от нуля до шестидесяти за пять? Шесть? Посчитайте.

— Я побил его, — сказал Ронан. Было что-то ужасное в наблюдении распадающейся перед ним гонки. Прямо тут адреналин ждал выплеска. И никто иной, а Кавински. Каждый сантиметр кожи Ронана покалывало от бесполезного ожидания.

— Не на той машине, которая у тебя есть. Не на БМВ.

— На той, — парировал Ронан. — На моей БМВ. Он хреновый водитель.

Гэнси настаивал:

— Бесполезно. Этого не будет. Кавински — гусь.

В другом ряду Кавински потерял терпение и медленно тронулся вперед. Блу увидела автомобиль. И воскликнула:

— Он! Он не гусь. Он засранец.

На мгновение все парни в Камаро замолчали, обдумывая, где Блу могла узнать, что Джозеф Кавински — засранец. Не то чтобы она ошибалась, конечно.

— Видите, — выдал Гэнси, — Джейн согласна.

Ронан уловил отблеск лица Кавински, оборачивающегося на них в солнечных очках. Оценивающего их как трусов. Руки Ронана чесались. Потом белый Митсубиши Кавински умчался вперед, тускнея в слабой белой дымке. К тому времени, как Камаро достиг выезда из Генриетты, от них не осталось и следа. Жар струился по магистрали между штатами, создавая мираж воспоминания о Кавински. Как будто его и не было.

Ронан откинулся на своем месте, борьбу из него словно высосали.

— Ты никогда не желаешь повеселиться, старик.

— Это не веселье, — сказал Гэнси, включая поворотник. — Это проблемы.

Глава 4

Серый Человек не всегда намеревался быть отрицательным героем. По сути, у Серого Человека был диплом о высшем образовании в области, абсолютно не связанной с избиением людей. В какой-то момент он даже написал небезуспешную книгу под названием «Братства в англосаксонских стихах», которая вошла в обязательную программу изучения, по крайней мере, семнадцати курсов в колледжах по всей стране. Серый Человек бережно собрал столько этих курсов для чтения, сколько смог найти, и положил их в папку, наряду с обложками журналов, первыми страницами и двумя благодарственными письмами, адресованными его псевдониму. Всякий раз, когда ему хотелось маленького фейерверка своему сердцу, он доставал папку из подкроватного ящика и рассматривал содержимое, наслаждаясь пивом. Он был уверен в успехе.

Однако что-то столь прекрасное, как Англосаксонская поэзия, было для Серого Человека скорее хобби, чем карьерой. Он предпочел работу, к которой можно было бы подойти с прагматизмом, и которая давала ему свободу читать и изучать, когда ему было удобно. Вот так он и оказался в Генриетте.

Как думал Серый Человек, в конце концов, это была приятная жизнь. После беседы с Декланом Линчем он заехал в «Pleasant Valley. Ночлег и Завтрак» за пределами города. Было довольно поздно, но Коротышка и Патти Ветцель, казалось, не возражали.

— Как долго вы у нас пробудете? — спросила Патти, вручая Серому Человеку чашку с анатомически неправильным петухом на ней. Она посмотрела на его багаж у входа: серый вещевой мешок и серый твердый чемодан.

— Наверное, пару недель для начала, — ответил Серый Человек. — Четырнадцать дней в вашей компании.

Кофе был удивительно ужасен. Мужчина снял с плеч светло-серый пиджак и показал темно-серый свитер. Оба Ветцель глазели на его внезапно показавшиеся плечи и грудь. Он спросил:

— У вас есть что-нибудь более колючее?

Хихикнув, Патти услужливо достала три «Короны» из холодильника.

— Нам не нравится выглядеть, словно пьяницы, но… лайм?

— Лайм, — согласился Серый Человек. На мгновение не раздавалось ни звука, только три понявших друг друга человека взаимно наслаждались алкогольным напитком после долгого дня. Эти трое обнаружили другую сторону молчания верных друзей.

— Две недели? — спросил Коротышка. Серый Человек был бесконечно очарован способом, которым Коротышка произнес эти слова. Самой основной предпосылкой Генриеттовского акцента, казалось, было объединение пяти основных гласных английского языка в четыре.

— Плюс-минус. Я не уверен, как долго продлится контракт.

Коротышка почесал живот.

— А чем вы занимаетесь?

— Я наемник.

— Сложно найти работу в наше время, да?

Серый Человек ответил:

— Мне было бы проще в бухгалтерии.

Ветцель это очень понравилось. После нескольких минут теплого смеха, Патти отважилась:

— У вас такие глубокие глаза!

— Они мне достались от матери, — солгал он. Единственное, что он получил от матери, это неспособность загорать.

— Счастливая женщина! — сказала Патти.

У Ветцель не было жильцов уже несколько недель, и Серый Человек позволил себе быть в центре их гостеприимства около часа, а затем извинился с еще одной «Короной». К моменту, когда дверь за ним закрылся, Ветцель были решительными сторонниками Серого Человека.

Он задумался: так много мировых проблем были решены при помощи чисто человеческой добропорядочности.

Новым жильем Серого Человека стал весь подвал особняка. Он проследовал за лучами света, заглядывая в каждую раскрытую дверь. Везде одеяла, антикварные колыбели и тусклые портреты уже умерших детей викторианской эпохи. И пахло, как и двести лет назад, соленой ветчиной. Серому Человеку нравилось ощущение старины. Однако, здесь было много петухов.

Вернувшись к первой спальне, он расстегнул молнию на вещмешке, который там оставил. Он порылся в штанах, косметике и в украденных артефактах, завернутых в боксеры, пока не добрался до маленького устройства, которое использовал для определения Грейворена. На небольшом слуховом окошке над кроватью он разместил электромагнитный детектор, старое радио и сейсмометр, а потом распаковал сейсмограф, измерительный приёмник и ноутбук из чемодана. Все это было предоставлено профессором. Оставшиеся собственные устройства Серый Человек разместил в более примитивных местах.

В данный момент стрелки на циферблатах и счетчиках, обезумев, дергались. Ему говорили, что Грейворен вызывал энергетическую аномалию, но это был просто… шум. Он нажал на кнопки сброса всего оборудования, у которого эти кнопки были, и встряхнул остальные. Показания остались бессмысленными. Возможно, дело в самом городе, казалось, все это место заряжено. «Скорее всего, — подумал он без особой тревоги, — оборудование окажется бесполезным».

«Все же у меня есть время». Впервые профессор поставил его на работу, которая казалась невозможной: реликвия, позволяющая вынимать предметы из снов? Разумеется, ему хотелось верить в подобное. Магия и интриги — составляющие сказаний. И за время, прошедшее после первой встречи, профессор приобрел множество других артефактов, существование которых было невозможно.

Серый Человек вытянул папку из своего вещмешка и раскрыл её на покрывале. Программа курса лежала наверху: Средневековая История, Часть I. Обязательно для чтения: «Братства в англосаксонских стихах». Надевая наушники, он включил The Flaming Lips[2]. Он чувствовал себя практически счастливым.

Рядом зазвонил телефон. От прилива радости Серого Человека не осталось и следа. Номер, отразившийся на экране, был не бостонским, а, следовательно, не его старшего брата. Поэтому он ответил.

— Добрый вечер, — произнес он.

— Да? Предполагаю. — Это был доктор Колин Гринмантл, профессор, который платил за его жилье. Единственный мужчина, глаза которого были более глубокие, чем у Серого Человека. — Знаешь, что могло бы облегчить звонок тебе? Если бы я знал твое имя, я мог бы назвать его.

Серый Человек не ответил. Гринмантл провел последние пять лет без имени и мог провести без него еще пять. Со временем, думал Серый Человек, если бы он долго сопротивлялся его использованию, он сам бы смог забыть собственное имя и целиком стать кем-нибудь другим.

— Ты нашел его? — спросил Гринмантл.

— Я только прибыл, — напомнил ему Серый Человек.

— Ты мог бы просто ответить на вопрос. Ты мог бы просто сказать «нет».

— «Нет» не одно и то же с «еще нет».

Теперь Гринмантл молчал. Сверчок стрекотал на земле за маленьким окошком. Наконец, он сказал:

— Я хочу, чтобы ты продвигался быстро.

В течение уже долгого времени Серый Человек охотился за вещами, которые не могли быть найдены, не могли быть куплены, не могли быть приобретены, и его инстинкты твердили, что Грейворен не объявился бы быстро. Он напомнил Гринмантлу, что прошло уже пять лет с тех пор, как они впервые начали поиски.

— Неважно.

— С чего внезапная спешка?

— Другие люди разыскивают его.

Серый Человек бросил взгляд на приборы. Он не стремился позволять Гринмантлу разрушать свое неторопливое изучение Генриетты.

Он сказал, что уже было известно Деклану Линчу.

— Всегда были другие люди, разыскивающие его.

— Они не всегда были в Генриетте.

Глава 5

Позже той ночью на Фабрике Монмаут Ронан проснулся. Проснулся, как матрос, ведущий судно на скалы, рисковый, невнимательный, летящий с той скоростью, на которую только способен, приготовившийся к удару. Ронану снилось, что он едет домой. Дорога в Барнс была извилистой, как спираль лампочки, резкие повороты и подъем по пересеченной местности. Это не прирученные горы Гэнси и предгорья. Эти восточные холмы Сингер Фолз были резкими зелеными впадинами, внезапными возвышенностями и крутыми, усыпанными камнями, словно метками топоров, лесами.

Ронан грезил об этом пути снова и снова, чаще, чем он проезжал его в реальной жизни. Дороги в кромешной тьме, внезапно вырисовывающийся старый сельский дом и одинокий вечный свет в комнате с его тихой матерью. Но в его снах он никогда не возвращался домой.

Он не вернулся и в этот раз. Но он грезил о чем-то, что хотел забрать.

В своей кровати он изо всех сил старался двигаться. Сразу после пробуждения, после сна, его тело никому не принадлежало. Он глядел на него сверху, как скорбящий на похоронах. Внешность этого раннеутреннего Ронана совсем не отображала то, как он себя чувствовал внутри. Все, что не пронзило себя на жесткой линии губ спящего парня, запуталось бы в безжалостных крюках его тату, протянутой под его кожей.

Иногда Ронан думал, что попадет в ловушку, вот так плавая вне своего тела.