Наконец, ближе к вечеру охранник молча вывел Антона из камеры и доставил в кабинет Ротманна. Штурмбаннфюрер велел задержанному сесть за свободный стол, где уже лежало несколько листов бумаги и ручка с вечным пером.

– Напишите-ка еще раз все о себе, и поподробнее, – предложил он, – время у нас еще есть.

«Видно, ничего пока не произошло», – с тревогой подумал Антон и взял ручку. Сначала он повторил то, что уже писал в первый раз. Затем, дав некоторые сведения о своем родном городе, он стал максимально подробно излагать собственные мысли и ощущения с первой минуты своего появления у парковой ограды. Никакой информации о грядущих событиях войны и послевоенной жизни он пока решил не давать. «Это им еще нужно хорошенько попросить», – зло подумал он. Напоследок Антон путано изложил свою теорию произошедшего. Он предположил, что стал жертвой научного эксперимента, причем неудачного эксперимента, проведенного кем-то и когда-то в далеком будущем. В будущем даже относительно его времени, поскольку подобное и в нем было еще совершенно невозможно. Конечно, всё это походило на бред сивой кобылы, но ничего другого не оставалось. Если без конца говорить «не знаю», можно нарваться на неприятности. В общем, рассказ получился довольно путаным, да и необходимость писать на чужом языке не способствовала успеху в эпистолярном жанре.

Когда Антон уже заканчивал, в комнату вошел какой-то парень лет двадцати пяти-двадцати семи. Одет он был в старую шинель без знаков отличия, но с желтой повязкой на левом рукаве. На повязке черными буквами было написано «Im Dienst der Deutschen Wehrmacht». Антону даже не надо было читать эту надпись – он сразу понял, что это такое. Такие повязки со словами «На службе германских вооруженных сил» носили гражданские лица, привлеченные армией в качестве помощников, а также военнопленные, изъявившие желание помогать немцам. «Наверное, хиви», – подумал Антон, вспомнив о многочисленной категории добровольных помощников из числа советских пленных, сменивших ценой предательства лагерные бараки на вполне сносное житье. По данным послевоенных немецких историков, в вермахте их насчитывалось до 600 тысяч человек. Большинство из них входили в штат дивизий сухопутных войск и несли службу в тыловых подразделениях.

Ротманн предложил Антону поговорить с этим человеком.

– О чем?

– О чем угодно, только по-русски.

«Ах вот в чем дело, – понял Антон. – Хотят проверить мое знание языка».

– Кто вы и зачем сюда пришли? – вдруг неожиданно для самого себя спросил он по-русски оторопевшего парня с повязкой.

– Я… Александр Николаевич Маслов. Мне велели явиться в гестапо, я и пришел.

– Давно в Германии? – продолжил Антон деловито допрашивать «добровольца», как он сразу окрестил его про себя.

– С прошлого года. Попал в плен и…

– Ну понятно. Чем занимаешься?

– Служу переводчиком на зенитной батарее во время налетов. Работаю с нашими на расчистке завалов, ну и что прикажут…

– Перемещаешься по городу свободно?

– В основном да.

– Что значит «в основном»?

– Есть места, куда нам заходить не разрешено.

– Это куда же?

– На территорию порта…

– Ладно, достаточно, – прервал их разговор Ротманн. Он подошел к «добровольцу» и спросил: – А теперь скажите мне: человек, с которым вы только что разговаривали, говорит по-русски свободно ?

– Да, герр штурмбаннфюрер, – вытянулся перед Ротманном Маслов, – он говорит без малейшего акцента.

– Идите, – сказал после небольшой паузы эсэсовец и, подойдя к двери, велел Курту проводить парня. Обращаясь уже к Антону, спросил: – Ну, вы закончили?

Дописав еще несколько слов, Антон поставил дату, расписался и отдал два листка бумаги штурмбаннфюреру. Тот велел Антону пересесть на другой стул и, отойдя к окну, стал читать.

В этот момент в кабинет вошел запыхавшийся Юлинг. Он был в расстегнутом плаще, держал поясной ремень с кобурой в руках, видимо, только что приехал и шел, раздеваясь на ходу. Бросив ремень и фуражку на стоящее у стены кресло, он плюхнулся на свободный стул.

– Отто, могу я с тобой поговорить? С глазу на глаз, – добавил гауптштурмфюрер, не глядя на Антона.

– Это так срочно ?

– Да, Отто, очень срочно.

– Курт! – крикнул Ротманн. – Уведите арестованного.

Когда Антона увели, Юлинг вскочил и начал расхаживать по кабинету.

– Я только что из канцеллярии крайсляйтера. Я был там по делу этого, как его… Керстена и его списков. Знаешь, что я там узнал? – он остановился и, упершись в стол Ротманна руками, воззрился на него нетерпеливым взглядом.

– Ну, у крайсляйтера можно узнать всё, что угодно, – успокаивающим голосом, с улыбкой сказал тот.

– Роммель умер! – не обращая внимания на шутливый тон собеседника, полушепотом выпалил Юлинг.

– Не может быть! – Ротманн замер с зажженной спичкой в руке. – Когда?

– Сегодня в первой половине дня. – Юлинг снял плащ и швырнул его на кресло. – Будет сообщение по радио. Больше мне ничего узнать не удалось.

Ротманн бросил догоревшую спичку на пол, встал и, подойдя к двери, приоткрыл ее. Курт барабанил на машинке. Он снова плотно закрыл дверь и вернулся к столу.

– О чем вчера говорил этот поляк? – спросил Юлинг.

– Да не поляк, а русский.

– Это сейчас неважно. Для чего ты попросил меня наводить справки о состоянии здоровья фельдмаршала? Ты представляешь, какая будет рожа у Шмица, которому я вчера звонил, когда он узнает об этой смерти? – Юлинг опять начал разгуливать по кабинету. – Сегодня, видите ли, просят узнать о здоровье всеми уважаемого фельдмаршала, а через несколько часов тот умирает! Так о чем говорил этот пол… этот русский?

– Сядь и успокойся. – Ротманн достал из шкафа бутылку и две рюмки. Разлив коньяк, он подал одну из них Юлингу и, не дожидаясь его, выпил свою. – Он говорил о том, что сегодня, 14 октября 1944 года, Эрвин Роммель умрет от кровоизлияния в мозг.

Юлинг уставился на свой коньяк остекленевшим взглядом. Потом выпил его и спросил:

– А что он сегодня рассказывал?

– Ничего. Его только что привели, а тут ты ворвался.

– Так прикажи, чтобы вернули! Пусть объяснит, откуда у него могли быть такие сведения.

Ротманн взял со стола листки с новыми показаниями Антона и протянул их Юлингу.

– На, читай. Тут он все подробно объясняет.

Пока Вилли читал, Ротманн прикурил наконец сигарету и стоял в задумчивости у окна. Поверить в то, что он, этот человек без документов, но с набором странных вещей в карманах, действительно из XXI века? Но тогда вся реальная действительность превращается в какую-то игру. Всё становится несерьезным. Жизнь, смерть, война. Все эти понятия станут чепухой, если кто-то может скакать по ступеням прошлого и будущего, появляясь в прошлом до своего рождения или в будущем после своей смерти. Если можно так обращаться со столь незыблемым фактором бытия, как ход времени, то ради чего всё остальное? Ведь святее времени нет ничего в этом мире. Даже в Библии с ее чудесами и потопами, огненной серой с небес и воскрешением мертвых нет ничего подобного. Нет потому, что такие вещи превратили бы мир в бардак, лишив его всякого смысла… Никто, кроме полоумных писак вроде Уэллса, не смеет касаться времени. Нет, должно быть другое объяснение. Можно допустить всё, что угодно, но только не это. Иначе… как там у Шекспира? Распалась связь времен? Да нет, пожалуй, похуже – не распалась, а запуталась и переплелась.

Если хоть на секунду допустить это, наши страдания и надежды, преступления и кровь – всё превратится в фарс. Мы все станем марионетками в руках смеющихся над нами кукловодов. А какие могут быть у марионеток идеи и великие учения? Разве могут они совершать великие поступки, эти куклы на веревочках?

Юлинг положил листки на стол и сказал:

– Чушь собачья! Он просто что-то знает. И мы должны выяснить что.

– Ладно, успокойся. – Ротманн сложил листки в папку и убрал ее в сейф. – Только прошу тебя – никому об этом ни слова. Как бы там ни было, а дело это непростое. Очень непростое. Но мы в нем разберемся. А сейчас надо подождать официального сообщения.

– Но учти, раз уж я замешан в этом деле, я хочу быть в курсе твоего расследования, – забирая плащ, ремень и фуражку, сказал Юлинг и вышел.

Юлинг заведовал отделом охраны и контрразведки на заводах рейха, разумеется, в рамках территории, подконтрольной гестапо города Фленсбурга. В поле зрения отдела были тысячи иностранных рабочих, от которых можно было ожидать неповиновения или мятежа. Под не менее пристальным наблюдением находились и свои. В их районе было много военных предприятий и судоремонтных верфей. К сорок четвертому году почти вся промышленность, где шла хоть какая-то производственная деятельность, уже так или иначе относилась к военной отрасли. На войну работали столяры и плотники, закройщики и забойщики скота, автослесари и рабочие сотен других профессий. За всеми требовался надзор, для чего повсюду были созданы сети осведомителей, с агентами которых приходилось постоянно работать. И даже если всё было совершенно спокойно, наверх с определенной периодичностью должны были уходить отчеты и статистика.

Конечно, гестапо не в одиночку занималось такими вопросами. Эту работу дублировала и хорошо организованная и чрезвычайно разветвленная германская полиция, главным образом та ее часть, которая называлась полицией охраны правопорядка рейха, так называемая ОРПО. Кроме собственно полиции охраны правопорядка, задержавшей Антона, в ее составе была жандармерия (сельская, горная, моторизованная), полиция охраны морских побережий (а также внутренних водных путей), полиция охраны заводов, зданий, железных дорог. К ней относилась и пожарная полиция, введенная в состав ОРПО в 1936 году. Была полиция охраны почт, административная полиция и некоторые другие. Все это были вполне самостоятельные структуры со своей униформой и знаками различия. Ко всему этому следует добавить боевые полицейские подразделения, дислоцированные на территории Германии, в состав которых входило даже несколько танковых полков. Гитлер, боясь внутреннего мятежа, не отправлял их на фронт. Это были части быстрого реагирования, предназначенные для переброски в случае необходимости в любую точку страны. Правда, за всю войну подобной необходимости так и не возникло.

Со всеми этими организациями нужно было постоянно поддерживать оперативное взаимодействие, так что и при самой спокойной обстановке работы всегда хватало. Но не о таком масштабе деятельности мечтал когда-то гауптштурмфюрер СС Вилли Юлинг.

Вильгельм Юлинг, к имени которого следовало добавлять роскошное Фердинанд, принадлежал к той группе немецкой молодежи, для которой тридцать третий год распахнул все двери к славному будущему. От них требовалось только безоговорочно верить и подчиняться.

В отличие от Ротманнов он никогда не испытывал нищеты и в детстве мало интересовался, чем живут его отнюдь не бедные родители. По материнской линии он приходился внучатым племянником фон Рентхельду, заводы которого вполне могли быть основой благополучия и их семьи. Будущий отец Вильгельма Фердинанда, принимавший участие в Великой войне, остался жив и вернулся в чине гауптмана с обоими классами Железного креста на мундире. Правда, после войны он был уволен из армии, сжатой Версалем до пределов жалких десяти дивизий, но, как истый патриот, сохранил активную жизненную позицию. В составе «Черного рейхсвера» он еще некоторое время бился в уличных сражениях с поляками в Верхней Силезии. Окончательно вернувшись домой с новым ранением и черным Силезским орлом на груди, Юлинг-старший занялся, наконец, домашним хозяйством, оставаясь ярым сторонником реванша и борьбы за отмену всех версальских ограничений. Как раз незадолго до этого у них и появился единственный сын Вилли.

Однажды, когда поздним майским вечером Вилли с группой сверстников играл в соседнем дворе, прибежавший мальчишка радостно сообщил, что неподалеку, на университетской площади, начинается факельное шествие, а потом там будет зажжен огромный костер. Все устремились в указанном направлении и на площади перед Берлинским университетом действительно обнаружили скопление народа. В основном это была молодежь. В центре площади возвышалась сооруженная из досок пирамида, рядом с которой стояла большая канистра. Поодаль находилось нечто вроде трибуны или кафедры, также сколоченной из свежих досок. Там суетились несколько десятков молодых людей, вероятно школьников старших классов или студентов. Все они имели на рукавах повязки гитлерюгенда. Несколько взрослых дядь с такими же повязками давали указания, размахивая какими-то списками и делая в них пометки. Вдали урчали два грузовика с крытыми кузовами, из которых спускали на землю небольшие стопки, перевязанные веревками. Подойти ближе не удавалось, так как вся территория вокруг будущего костра была оцеплена. Вилли с друзьями удалось пробиться к самому оцеплению. Рядом с ними оказалась стайка девчонок из юнгмедель. Они весело смеялись, размахивая маленькими флажками со свастикой.

Тем временем уже совсем стемнело, и вдруг в десятках мест вокруг вспыхнули факелы. Небо от их света совсем померкло. Стало страшно и весело. Девчонки завизжали, подняв флажки над головой. Все ожидали чего-то значительного и необычного.

В этот момент к ребятам подошел молодой, но серьезного вида парень со шнуром старшего руководителя.

– Эй вы, пимпфы! Нечего глазеть. Давайте-ка на подмогу! – Мальчишки гордо посмотрели на девчонок и бросились в указанном им направлении. Через пару минут они, пыхтя и отдуваясь, полубегом переносили стопки с книгами – а это оказались именно книги – от грузовиков к деревянной кафедре, на которой в это время устанавливали микрофон. Там ребята постарше развязывали веревки и под руководством еще более старших сортировали книги по кучам. Ни Юлинг, ни его товарищи толком не понимали, что творится, но причастность к происходящему делала их просто счастливыми.

Еще через несколько минут начался митинг. Над площадью полетели слова оратора.

– Язык и письменность коренятся в народе. Немецкий народ несет ответственность за то, чтобы его язык и его письменность оставались чистыми… – вещал взволнованный, но хорошо поставленный голос молодой девушки. – Сейчас разверзлась пропасть между написанным и немецкой народностью. Это состояние – позор! Чистота языка и написанного на нем зависят от тебя! Твой народ передал тебе язык для сохранения… Наши опаснейшие враги – еврей и тот, кто у него в кабале!

Вилли не знал тогда о «Двенадцати тезисах против негермаyского духа», которые зачитывала студентка. Конечно, он что-то слышал об этом в школе краем уха, но вокруг тогда происходило столько интересных событий, что тринадцатилетнему мальчишке, как и его друзьям, было некогда вникать во всякие акции и кампании. Он остановился с очередной стопкой книг в руках и вдруг понял, что участвует в казни. Взглянув на обложку верхней книги, Вилли прочел имя автора – В. Хагеман. Сейчас вспыхнет костер, и этот томик в бледно-зеленом переплете будет брошен в огонь. За что? А впрочем, раз жгут, значит, есть за что!

– Еврей может думать только по-еврейски. Если он пишет по-немецки – он лжет! – продолжал звенеть над площадью юный и твердый голос немецкой молодежи. – Мы хотим искоренить ложь и заклеймить предательство, мы хотим создать для студенчества вместо очагов бездумия очаги дисциплины и политического воспитания!

– Ну, ты чего встал? – окрикнул Вилли пробегавший мимо Гельмут Форман, сын врача, семья которого жила по соседству с Юлингами. – Там еще знаешь сколько осталось!

Выйдя из оцепенения, Вилли поднес к трибуне свой груз, который у него буквально выхватили из рук. Бечевки уже не развязывали, а вспарывали ножами, благо у каждого они висели на поясных ремнях.

– …Мы требуем от цензуры, чтобы еврейские произведения издавались только на еврейском языке. Строжайше запретить им употреблять готический шрифт. Готический шрифт только для немцев!.. Мы требуем от немецкой молодежи показать волю и способность для самостоятельного осознания и решения. Мы требуем от немецкой молодежи держать в чистоте немецкий язык. Мы требуем от немецких студентов… Мы требуем от немецких преподавателей… Мы требуем, чтобы немецкая высшая школа стала оплотом немецкой народности и полем битвы за немецкий дух!

Голос над площадью смолк. Наступила минутная пауза, но вот несколько человек с факелами подошли к подготовленному костру, и он взорвался жарким пламенем, взметнувшимся в ночное небо. Стоявшие рядом отпрянули от неожиданности и попятились в стороны. Начался решающий момент «аутодафе», сценарий которого был составлен в духе «варбургфеста», когда в октябре 1817 года германские студенты тоже жгли крамольные книги.

– Против классовой борьбы и материализма, за народную общность и идеализм в жизни! Во имя всего этого я предаю пламени писания Маркса и Каутского! – возвестил стартовый лозунг новый оратор, после чего в костер полетели первые книги.

Это были пухлые тома, которые пытались швырнуть в огонь так, чтобы они растрепались в полете. С них как бы срывали одежды. Что может быть более комичным и жалким, нежели летящая в огонь растрепанная книга классика? Таким образом старались унизить в глазах публики, привыкшей почитать печатное слово, и сами книги, и их авторов. Малолетки из юнгфолька засвистели, атолла одобрительно загудела и зааплодировала.

– Против подлости мышления и политического предательства, за беспредельную преданность народу и государству! Во имя всего этого я предаю пламени сочинения Фридриха Фостера!

– Против разлагающего душу преувеличения значимости секса, за аристократизм человеческой души! Во имя всего этого я предаю пламени писания Зигмунда Фрейда!

Выкрикивавшие лозунги ораторы сменяли один другого. Юноши чередовались с девушками, как бы высказывая таким образом чаяния и стремления всей немецкой молодежи.

– Против искажения нашей истории и умаления наших великих деятелей, за почитание нашего прошлого! Во имя всего этого я предаю огню сочинения Эмиля Людвига и Вернера Хагемана!

Юлинг услышал знакомую фамилию и тут же представил себе, как в огонь летит тот зеленый томик, который лично он доставил к месту казни.

– Против литературного предательства солдат Великой войны, за воспитание народа в духе истины! Во имя всего этого я предаю огню сочинения Эриха Марии Ремарка!

Вслед за «Западным фронтом» в костер еще долго летели книги Теодора Вольфа и Георга Бернгарда, Альфреда Керра и Осецкого, Толстого и Чехова. Их стали бросать прямо связками, уже не разбирая очередности. Объявляли анафему Генриху Манну, а в костер швыряли Эрнеста Глезера и Эриха Кестнера. Многие книги не хотели гореть, образуя черную дымящуюся груду возле костра. Тогда из толпы туда летели факелы. Какой-то особенно рьяный функционер гитлерюгенда, наверняка не представлявший себе и сотой доли того, о чем говорилось и за что жгли эти книги, подбежал к груде с полупустым ведерком и плеснул на нее так, что выронил и само ведерко. Его едва успели оттащить от взметнувшегося пламени, ухватив за куртку.

Глядя на всё это из окон соседних домов, многие из тех, кто уже не причислял себя к молодежи, понимали, что что-то новое и радикальное стремительно входит в их жизнь. Несколько дней назад они сами вычищали свои домашние библиотеки от скверны, подчиняясь разосланному каждому немцу предписанию с «черным списком». Перед тем как отложить обреченную книгу, некоторые из них вынимали свои закладки или просматривали страницы – нет ли там пометок. Поэтому они знали, чьи мысли горели сейчас на университетских площадях по всей Германии. Любовь и веру в человека, наивные мечты, большие надежды и безнадежные утопии, и судьбы, судьбы тысяч людей пожирал бескомпромиссный огонь национал-социализма. Сегодня, на сотый день канцлерства Адольфа Гитлера, 10 мая 1933 года из этого огня рождалась новая страна. Имя ей было Третий рейх. Его отныне и на тысячу лет вперед следовало писать только черными готическими буквами.

К шестнадцати годам Вилли Юлинг сам уже был активным членом гитлерюгенда. Он гордо носил чин шарфюрера, всегда ходил с повязкой на рукаве и ножом на поясе, на черной бакелитовой рукояти которого выделялся красно-белый ромб со свастикой. Судьба к тому времени давно уже одарила его новым родственником. Когда Вилли было всего три года, на его тетке – дочке фон Ретхельда – женился некий адвокат с распространенной фамилией Вольф. Он был старше Вилли ровно на двадцать лет и стал на основании этого брака его законным дядей. К тридцать шестому году этот самый дядя Карл был уже депутатом рейхстага от Гессена и, что более важно, начальником личного штаба рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера и его доверенным лицом. С таким дядей двери, открытые в тридцать третьем году для золотой арийской молодежи, распахнулись для юного Вилли еще шире. За ними, можно сказать, появилась красная ковровая дорожка, ведущая на вершины иерархической лестницы Третьего рейха. Конечно, для этого нужно было еще немало потрудиться, а кое-где и поработать локтями.

И Вильгельм не терял времени даром. В семнадцать лет он, отработав положенный срок в лагерях Имперской трудовой службы, поступил не без протекции дяди в один из четырех орденсбургов, располагавшийся в Фогельзанге.

Став юнкером самого престижного нацистского учебного заведения, Вилли не готовил себя к карьере партийного деятеля, для воспитания которых и были созданы эти четыре «орденских замка». Хозяйственные заботы гауляйтера, до больших золотых дубовых листьев в красных петлицах которого он мог бы дорасти годам к сорока, его не привлекали. Он уже давно видел себя только в черном мундире СС. Конечно, попасть в эту организацию можно было и без всяких там престижных школ, но Юлинг хотел войти в ряды избранных в высшей степени подготовленным и сразу занять в них почетное место впереди. Вслух об этом он предпочитал пока не говорить. У данного учебного заведения были всё же иные задачи.

Прилежно занимаясь и быстро став камерадшафтсфюрером в среде юнкеров, он воспитывал в себе командирские качества, отрабатывая их на личном составе подчиненного ему отряда из тридцати пяти человек. При этом Вилли не забывал регулярно писать письма дяде Карлу, постоянно напоминая о себе и высказывая в них наивысшую преданность делу фюрера и партии. Зная о том, что все письма проходят через руки адъютанта замка, он попутно укреплял свое положение и в глазах администрации. Каждое такое письмо заканчивалось неизменными: «Искренне ваш…» и «Хайль Гитлер!».

Как-то в рамках большого курса «Основоположники национал-социализма» Вилли со своими товарищами изучал жизнь и смерть своего знаменитого тезки Вильгельма Густлова. Тогда на учащихся произвели большое впечатление слова этого швейцарского нациста, сказанные им однажды: «Больше всех в мире я люблю свою мать и жену. Но если фюрер прикажет убить их, я это сделаю без колебаний». Преподаватель дважды прочел их студентам, как пример высшей степени преданности, к которой должны стремиться все они. Затем он долго и пафосно зачитывал речь Гитлера, произнесенную на похоронах Густлова в Шверине, уроженцем которого покойный был и куда с помпой было доставлено его тело из Давоса. Дойдя в своем выступлении до убийцы преданного делу партии великого немца, фюрер сказал: «Я объявляю этого негодяя Давида Франкфуртера своим личным врагом!» Тогда Юлингу пришла в голову крамольная мысль, вернее, даже не мысль, а вопрос: что значит быть личным врагом фюрера? Личный враг такого человека сам должен быть незаурядной личностью, имя которого непременно останется в истории…

Три года учебы прошли незаметно. Он никогда не скучал по дому и даже не был особенно убит горем, когда узнал летом тридцать девятого о смерти своего отца. Такие события, как присоединение к рейху Австрии или Судет, ввод войск в Рейнскую область или победоносное возвращение легиона «Кондор», занимали его гораздо больше. В такие дни в его бледно-голубых глазах, казалось, можно было прочесть разом все девизы, начертанные на клинках хольбайновских кинжалов и изысканных кортиков всех национал-социалистских организаций. В сущности, таким же был и его отец.

И вот наступил великий сороковой год! Франция еще не пришла в себя от ошеломляющего разгрома. Англичане и всякое отребье, набранное ими в доминионах, едва унесли ноги из Дюнкерка, побросав всё, что притащили с собой на континент. Дания, Норвегия, Бельгия и Голландия существовали на карте Европы лишь постольку, поскольку это им еще было разрешено фюрером. О разорванной надвое между рейхом и большевиками Польше уже никто и не вспоминал. На очереди Южная Европа, а там и весь мир!

Двадцатилетний Вилли Юлинг сидит на террасе загородного дома и пьет кофе в обществе бригаденфюрера СС Карла Фридриха Вольфа, своего дяди и лучшего друга. Сорокалетний генерал, долгое время не обращавший особого внимания на своего назойливого племянника, наконец решает, что в судьбе парня надо поучаствовать. Всматриваясь в возмужавшее лицо темного блондина с бледно-голубыми глазами, он догадывается, что этот может далеко пойти. Да и недавняя мучительная смерть отца Вилли от рака и скорое повторное замужество его матери за государственным служащим среднего ранга обязывают генерала помочь юному карьеристу,

– Ладно, давай свое заявление, раз уж ты всё решил. Отправишься сначала на подготовительные сборы, а там посмотрим. Если хочешь, поедешь в Баварию в Бад Тельц, в школу офицеров СС. Но учти, тамошние юнкера – все унтер-офицеры, прошедшие фронт. Половина из них с крестами. Это тебе не орденсбург с пай-мальчиками из юнгфолька.

Бой барабанов, свет семидесяти пылающих факелов в ночи и шелест черных знамен.

В этот безлунный ноябрьский вечер уже полностью стемнело. Небольшой треугольный двор, окруженный с трех сторон каменными стенами с крутыми черепичными крышами наверху, вымощен булыжником. Две более длинные стороны треугольника образуют стены в два этажа, третью – трехэтажная. Кладка простая, без каких-либо украшений, даже грубая. В редко расположенных окнах нет ни малейших признаков света. По углам возвышаются круглые башни. Две по сторонам короткой трехэтажной стены пристроены снаружи периметра и из колодца двора почти не видны. Их венчают одинаковые черепичные купола в форме колоколов. Третья, низкая и гораздо более широкая, стоит в вершине острого угла, и часть ее стены с главным входом, закрытым массивной дубовой дверью, выдается во двор. Над ней нет никакого шатра, и плоскую, вымощенную плитами площадку наверху окружает каменный парапет с несколькими смотровыми проемами. Эта четырехэтажная башня напоминает шахматную ладью с шестью или семью длинными невысокими зубцами. Во всём облике строения ощущается суровый аскетизм и мощь.

Это замок Вевельсбург. Найденный как-то Гиммлером в лесах Вестфалии, он стоял на высоком холме с крутыми, местами почти отвесными, склонами. Полуразрушенное, но всё еще мощное строение как нельзя более вписывалось в замыслы рейхсфюрера о создании духовного центра своего черного ордена. Приступив в 1934 году к его реставрации, он к началу войны восстановил былое величие, сохранив в нем стиль и дух германского Средневековья. Замок стал его штаб-квартирой, хранилищем реликвий, местом торжественных обрядов и тайных ритуалов. Все помещения обрели особое значение, а некоторые стали мистическим местом, куда доступ был возможен только посвященным. В стенах Вевельсбурга располагался и филиал Аненербе – еще одного детища Гиммлера – целой сети институтов по изучению наследия великих предков. Здесь же в одном из трех корпусов проживали юнкера, сюда привозили для принятия торжественной присяги анвартеров – кандидатов в члены СС. Разумеется, из состава элиты рейха.

В этот поздний, холодный и ветреный вечер 9 ноября 1940 года, в семнадцатую годовщину мюнхенского восстания, во дворе замка мелкой дробью бьют двенадцать барабанов. Вдоль двух длинных стен стоят сто девяносто восемь человек в черных мундирах без погон, с черными, обшитыми серебристым кантом петлицами, на которых еще ничего нет. Это анвартеры. Белые рубашки, черные галстуки и ремни, красные повязки со свастикой и черные блестящие стальные шлемы с отчетливо различимыми черными рунами в белом щите над левым ухом. В руках каждого третьего горящий факел. Девяносто девять человек вдоль одной стены, девяносто девять – вдоль другой.

У трехэтажной стены восточного корпуса располагается еще одна группа людей. Человек сорок. Все тоже в черном, с яркими погонами на правых плечах и в таких же стальных шлемах, что и анвартеры. Накрапывающий мелкий осенний дождик делает и без того блестящую поверхность касок сверкающей в отблесках десятков факелов. Белые аксельбанты, парчовые пояса и длинные прямые шпаги на левом боку стоящих подчеркивают торжественность момента. Ночь, барабанная дробь, хлопки огромных, тяжелых от сырости полотнищ, едва различимых в ночи над башнями замка, – всё это придает и без того волнующему зрелищу облик некоего языческого обряда или казни. Кажется, вот-вот раздастся крик жертвенного животного и на камни брызнет, пузырясь, еще живая, алая кровь.

В первом ряду блеск очков выделяет из общей массы лиц одутловатую физиономию Гиммлера. Рядом с ним стоят группенфюреры, позади – чины поменьше. Половина присутствующих являются гостями церемонии. Это – гауляйтеры, крайсляйтеры, руководители гитлерюгенда и представители некоторых других национал-социалистских организаций и корпусов. Все они, кроме всего прочего, члены СС, также в черном, и, если бы не награды, невозможно было бы отличить партийного функционера районного масштаба от командира боевого танкового полка.

В геометрическом центре двора двое эсэсовцев в белых перчатках с раструбами держат большой красный флаг с черной свастикой в белом круге. Его древко располагается горизонтально над землей, и полотнище почти касается мокрых камней двора. Это знамя крови, блютфане, главная святыня нацистов, переданная фюрером на хранение в СС и доставленная сегодня из Мюнхена на самолете всего на несколько часов. Сразу же после ритуала этот флаг, пробитый пулями на подступах к Одеонсплац в двадцать третьем году, будет отправлен самолетом обратно. Тысячи человек в Мюнхене, как и по всей Германии, сегодня приносят клятву верности на знаменах.