Первое апреля октября

- Ты замечаешь, что едва ли не каждый день преподносишь мне новые сюрпризы?

- Оставь, Пит. Не сейчас.

- Какого чёрта! - распаляюсь я. - Почему этот козёл берёт тебя за задницу, а ты улыбаешься?!

- Пит...

- Тебе приятно что этот вонючий бородатый самец с автоматом лапает тебя?

- Так дай ему по морде, - не выдерживает и зло произносит она. - Ты же мужчина?

Бородатый смотрит на меня, на неё... на меня... на неё. Потом спрашивает что-то. Она небрежно пожимает плечами, кивает на меня, что-то отвечает.

Бородатый подходит ко мне. Встаёт, подбоченясь. Сплевывает себе под ноги.

Если он сейчас застрелит меня, я уже никогда не смогу её убить.

- Карамба, - наконец произносит он, меряя меня взглядом, и снова сплёвывает себе под ноги. - Дамос ум пасео, американо, - добавляет через минуту, указывая стволом автомата на еле видную на каменистой почве тропинку, уходящую влево.

- Он предлагает тебе прогуляться, - комментирует Джилл.

И добавляет ехидно:

- Откажешься?

И этому бородатому козлу:

- Си, но эмос эстадо нунка эн корасон дель Монте-Вильяно.

Даллас, 2004

У нас нет детей. И не будет. Потому что Джилл перевязала трубы. Давно. Ещё до меня. Я узнаю об этом только на третьем году нашей совместной жизни, когда уже сильно озабочен тем, что мы не можем зачать ребёнка и сам начинаю предпринимать шаги к выяснению причин.

- Я знаю, Пит, я должна была сказать тебе сразу... Но... Пойми меня, милый, я боялась... Боялась, что ты оставишь меня...

- Это же... Да ты..!

- Прости, Пит, прости!.. Ты не бросишь меня? Ведь ты не бросишь меня теперь? Скажи, что не бросишь!

Мои дела идут хуже и хуже. Фирма, в которой я работаю, вот-вот отдаст концы и тогда я, при моей редкой профессии, останусь без твёрдого заработка.

А Джилл лежит на диване, болтает по телефону, листает женские журналы и, кажется, присматривает на моей голове место, куда можно было бы наставить рога.

Я не знаю, почему это происходит. Я женился совсем не на той Джилл, с которой теперь живу.

Я хочу детей.

Я ненавижу её.

Ненависть вылезла из тёмного угла и вальяжно развалилась на нашей супружеской кровати.

Монте-Вильяно, 2007

Эти двое даже не обыскали нас! Неужели они настолько глупы? Или настолько беспечны в присутствии своих автоматов?

Это очень хорошо, что мой нож остается пока при мне. Но если они попытаются забрать его у меня, мне придется убить Джилл прямо у них на глазах...

Они все такие - бронзовокожие, бородатые, в беретах и костюмах цвета хаки, с автоматами и саблями (или как там это у них называется). Целый лагерь, раскинувшийся на склоне горы, десяток плетёных и обмазанных глиной избушек.

А командир у них – баба. Бронзовая, в хаки, но - без бороды. С индейскими, многочисленными, чёрными и сальными косичками, свисающими на огромные груди под курткой, с широким приплюснутым носом на скуластом, покрытом татуировкой, лице. Уродина.

Мы стоим в центре импровизированной крепости из мешков, набитых, наверное, песком и уложенных по кругу стеной, высотой в человеческий рост. Она сидит напротив, на табурете. Нас разделяет тёмное пятно погасшего костра. За её спиной стоят двое бородатых с автоматами наготове.

У них неожиданно находится переводчик – ублюдочного вида бородатый сморчок. Но с автоматом, как и все.

Когда баба произносит что-то на своем тарабарском языке, сморчок усмехается и говорит нам:

- Поске Хабана спрашивать американос, что они забывать в Монте-Вильяно.

- Сказать Поске Хабане, что мы путешествовать, - усмехаюсь я.

Скорее бы всё это закончилось. Мне нужно убить Джилл.

Сморчок бормочет перевод бабе. Та с минуту рассматривает меня. Потом – минут пять – Джилл. Снова что-то произносит, не глядя на переводчика.

- Поске Хабана спрашивать американос, что вы мочь сделать для революсьон? - переводит сморчок. - Сколька баксы мочь американос давать?

- У нас мало баксы, - качаю я головой. - Очень мало баксы. Ничего не давать. Обратитесь к наш президент.

Сморчок неодобрительно кривится и переводит мой ответ.

Баба сплёвывает в чёрный круг угасшего костра зелёную жвачку из каких-то листьев. И произносит одно слово. Всего одно. Сморчок может не затрудняться – я и так понимаю, что оно значит.

Нет, это невозможно. Я ещё не сделал главного. Смысл всей моей жизни – убить Джилл. А она – вот она, жива и здорова, стоит рядом со мной. И тоже, кажется, понимает, что сказала атаманша.

- Пит... Дай им денег, - произносит она, с мольбой заглядывая в мои глаза, когда откуда-то на зов сморчка появляются двое головорезов с кривыми саблями наголо и направляются к нам.

Да ладно ты, я и сам понимаю, что напрасно выпендривался.

- Ничего не давать, кроме двести баксы, - торопливо говорю я сморчку. - Двести баксы для революция! Вива ля революсьон!

Баба делает движение рукой, верзилы останавливаются, не дойдя до нас пары шагов.

- Ты никогда не знала счёта деньгам, - говорю я этой стерве. - Я пахал как проклятый, а ты целыми днями валялась на софе с женскими журналами, жевала жвачку и придумывала, какую бы новую тряпку за штуку баксов себе купить.

- Ты же сам уговаривал меня не работать, - возражает она.

- Я же не думал, что от скуки ты начнешь вертеть задом направо и налево.

- Хам! - шипит она.

Я достаю бумажник, отсчитываю десять двадцаток и протягиваю подбежавшему ко мне сморчку. Он берёт деньги, выдергивает у меня из руки бумажник, возвращается с добычей к атаманше. Значит, дело не в их революционной совести, которая не позволяет грабить американских подданных. Наверное, не более чем обычное для всех революционеров разгильдяйство, помешавшее сразу обыскать меня.

- Ты распустилась до того, что начала думать, будто я тебе чем-то обязан, - продолжаю я. - Ты требовала всё больше и больше. Ты обращалась со мной как с вечно в чем-то виноватым приживальцем. Ты превратилась в содержанку. Но мне не нужна была содержанка!

Бумажник жаль. Но сейчас не до него.

Я вижу, как мой нож входит в её печень, рассекая бурую плоть. Тошнота снова подкатывает к горлу...

- Тебе вообще никто не нужен! - бросает она, отворачиваясь.

- Поске Хабана спрашивать, за что вы ссориться? - прерывает сморчок наш диалог.

- Скажите Поске, что...

- Она зваться Хабана, - обиженно перебивает переводчик. - Хабана — это имя, а «поске» – значить по английскому «гражданин».

- О'кей. Сказать поске Хабане, что мы не ссориться. У нас тоже революция. Революсьон.

Он ухмыляется и передает мои слова уродине Хабане.

Рио-де-Жанейро, 2005

Это была наша первая поездка. Джилл всегда мечтала побывать в Бразилии, увидеть карнавал, статую Спасителя, Сальвадор и Игуасу.

Я не знаю, зачем я ей нужен. Я знаю, что ей нужен мой кошелёк, а не я. Но чёрт возьми, мой кошелёк — совсем не предел мечтаний для женщины и менее красивой, обаятельной и страстной, чем моя Джилл. Дела у фирмы, где я работаю, идут всё хуже и хуже. Мой скромный личный бизнес тоже не становится успешнее от провала в наших с Джилл отношениях и той уймы впустую потраченных на новые наряды, путешествия, бары и слежку за женой времени и денег.

В сотый раз спрашиваю себя, что мне мешает расстаться с этой женщиной, и не нахожу ответа. Мой психолог, которому я отстёгиваю по сотне за сеанс, лишь загадочно улыбается и несёт какую-то ахинею про пауков-самцов и детские комплексы. Но я и с этим прощелыгой не могу расстаться, потому что только ему способен рассказать о Джилл всё. И каждую пятницу я исправно, с чувством неизбывной глухой тоски и безнадюги, оставляю у него сотню долларов.

Я пытался вернуться к друзьям, на которых как-то забил после женитьбы, но оказывается, что друзья мои — совсем незнакомые мне люди, с которыми даже подходящую тему для разговора найти нелегко.

Я волокусь за Джилл на Корковаду, тащусь за ней на Пан де Асукар, глазею на Паку Империал и Ботанический сад и вдрызг напиваюсь на Копакабане.

В какой-то лавчонке, в Петрополисе, я зачем-то покупаю нож — скорее красивый, чем смертоносный: с костяной рукоятью и гравированным, словно покрытым изморозью, клинком.

Джилл, которая прекрасно провела время в компании двух загорелых мачо, лишь бросает на мою покупку мимолётный взгляд и дёргает бровью.

Монте-Вильяно, 2007

Мы сидим в вонючей яме.

Нас отвели на край лагеря. Если бы я думал, что ведут убивать, то, наверное, уже сделал бы главное. Но они не собирались убивать нас. Во всяком случае – пока. Когда я сказал, что в гостинице – там, в Абижу – у меня осталась кредитка и ещё немного наличных, они долго совещались. Потом сказали, что Джилл останется у них, а я пойду в Абижу и вернусь с деньгами, если её жизнь мне дорога.

Они даже не представляют себе, насколько дорога мне её жизнь! Но могу ли я оставить жену здесь? Что, если они убьют её? А если я почему-либо не вернусь в срок, они наверняка убьют. Могу ли я рисковать?

Но хорошо, что нас посадили в яму до завтра. Завтра, они сказали, я пойду в Абижу. Завтра. Значит остаток дня и ночь мы проведём в этой вонючей яме на краю лагеря. Вдвоём!

Яма тесная, два человеческих роста в глубину, вся провонявшая экскрементами и мочой предыдущих сидельцев. Я не вижу лица Джилл – только светлое пятно с двумя чёрными провалами там, где должны быть глаза. Только тёмный провал там, где должна быть душа.

Она почти не дышит. Сидит, зажав нос и вдыхая через полусжатые губы – маленькими брезгливыми глотками. Дура. Что толку? Дышала бы нормально – потихоньку принюхалась бы.

Ну, да ничего, недолго уже тебе осталось мучиться. Недолго. Надеюсь. Надеюсь, я смогу собраться с силами за оставшееся время.

- Ты вернёшься за мной?

Её голос звучит так неожиданно, что я вздрагиваю.

Он звучит глухо, почти не отражаясь от земляных стен.

Хороший вопрос! Ну что ж, давай немного поиграем напоследок.

- А ты как думаешь?

Молчанье.

- Значит, не вернешься, - наконец произносит она сдавленно.

- А ты хотела бы? - спрашиваю я.

Снова молчанье. Кажется, она всерьёз задумалась над моим вопросом. Совершенно серьёзно.

- Не знаю, - слышу я наконец.

- Вот видишь, до чего ты дошла!

- Я?! Дошла?.. Впрочем, да... Но я шла за тобой. Это ты довёл меня. До этой ямы.

- Скажи ещё, что это я притащил тебя в это чёртово Монте-Вильяно! Не ты ли, с твоей идиотской страстью к путешествиям и никчёмными замашками шикарной дамы, таскаешь меня по всей Южной Америке?! Будто мы так хорошо живём, что можем позволить себе такие поездки. Тебе бы только пускать пыль в глаза своим подружкам, всем этим недоделанным Бетти, Энни, Лиззи...

- Деньги, деньги... Всё только деньги..., - устало выдавливает она.

- Деньги?! Деньги, да! Или ты думаешь, что они падают на меня с неба? Или ты думаешь, что я пашу как вол только затем, чтобы ты могла удовлетворять все свои никчёмные капризы и ни в чём себе не отказывать?