РННА. Враг в советской форме

Русские коллаборационисты прибыли в Осинторф из Смоленска в начале марта 1942 г. Но прежде чем сюда приехала основная часть группы С. Н. Иванова, в поселок несколькими днями ранее вступила колонна штабных машин в сопровождении подразделения мотоциклистов (вероятно, это было подразделение обер-лейтенанта В. Бурхардта-Мюллера). Среди германских военнослужащих были замечены двое русских, свободно говоривших по-немецки. На них была форма офицеров РККА, только вместо петлиц были погоны, а вместо пятиконечных звезд на головных уборах — бело-сине-красные кокарды[113]. Оккупантами была проведена акция по принудительному переселению жителей 7-го поселка. В течение дня все помещения (в основном бараки, и немногочисленные дома) были освобождены от гражданских лиц[114].

Одно из типовых зданий в центральном поселке Осинторфа. В годы войны — казармы РННА. Фото И. Сирикова

К. Г. Кромиади описывает появление эмигрантов в Осинторфе так: «К моменту нашего прибытия… занят был только один центральный поселок… Познакомившись на месте с квартирными ресурсами, мы решили здание управления отвести под штаб и склады, больницу — под лазарет, а поселки — под казармы»[115]. Известно, что в центральном поселке (находился в 300 м от 7-го поселка) располагались военные и гражданские оккупационные структуры. Здесь немцы и выделили помещения под штаб и склады для русской группы. В 7-м поселке после выселения местных жителей стал дислоцироваться гарнизон, получивший наименование «Москва».

Вербовка советских военнопленных

Перед штабом РННА сразу возник вопрос о привлечении в свои ряды как можно большего количества бывших солдат и офицеров РККА. Кромиади почему-то объясняет дальнейший рост русской группы (развертывание взвода в роту, а роты — в батальон) тем, что потребовались люди, чтобы провести ремонт в ужасно запущенных бараках и домах, выделенных под казармы[116]. Проблема размещения личного состава, конечно, имела место быть, но преувеличивать ее значение не следует, поскольку в 7-й поселок завербованных пленных доставляли далеко не только для ремонта жилых строений.

Психологические мотивы, толкавшие солдат и командиров Красной армии на вступление в РННА, по большей части представляются объяснимыми. Зима 1941–1942 гг. была крайне тяжелой. К февралю 1942 г., по подсчетам К. Штрайта, в немецком плену умерли от болезней и голода или просто были убиты — 2 млн красноармейцев[117]. В зоне ответственности группы армий «Центр» до второй половины весны 1942 г. смертность пленных оставалась самой высокой[118].

Советские военнопленные

Командование группы армий «Центр» предоставило офицерам РННА возможность посещать несколько лагерей для военнопленных, откуда они имели право набирать личный состав. Из разных источников, в частности, из документов советских органов госбезопасности, можно узнать, в каких лагерях производился набор.

Так, в докладной записке особого отдела НКВД Северо-Западного фронта от 6 января 1943 г. сообщалось об отборе немецкой разведкой военнопленных в Оршанском и Витебском лагерях. Несколько ниже отмечалось, что военнопленные, пройдя подготовку, переправлялись в район Вязьмы для уничтожения «действующих отрядов Белова» (генерал-лейтенанта Павла Алексеевича Белова, чье кавалерийское объединение зимой — летом 1942 г. действовало в оккупированных районах Смоленской области)[119].

В докладной записке начальника особого отдела НКВД Калининского фронта Н. Г. Ханникова о борьбе с агентурой противника в 1942 г. (от 20 января 1943 г.) говорилось о бывших красноармейцах, направленных абвером за линию фронта. Пленных отбирали в Вязьме, Смоленске, Рославле, Борисове, Орше, Витебске. Для осуществления диверсий привлекались кадры РНА (под этой аббревиатурой, обозначавшей «Русскую национальную армию», в документах НКВД в 1942–1943 гг. подразумевались именно участники осинторфского эксперимента)[120].

Рассказывает о наборе «изменников» и С. П. Шмуглевский. Кадры для бригады, вспоминает он, подбирались «в Оршанском, Могилевском, Витебском и Смоленском лагерях военнопленных. Пленных доводили до полного изнурения голодом и каторжными работами, а потом, как возможность спасения от смерти, предлагали вступить в „РОА“ (так в тексте; на самом деле, в указанный период РННА не имела к Русской освободительной армии генерал-лейтенанта А. А. Власова никакого отношения. — Примеч. авт.)»[121].

Один из командиров РННА, майор Иван Матвеевич Грачев после войны вспоминал: «Я попал в немецкий плен… и был доставлен в лагерь для военнопленных в Орше. К тому времени под руководством старых эмигрантов — Кромиади, Сахарова и Иванова — начала формироваться Осинторфская бригада. Под началом Сахарова оказался один бывший слушатель советской военной академии. Именно он и убедил меня присоединиться к бригаде»[122] (заметим, что, по неполным данным в Оршанском лагере погибли около 10 тыс. советских военнопленных[123]).

Офицер РННА И. Грачев. Впервые опубликовано: Александров К. М. Офицерский корпус армии генерал-лейтенанта А. А. Власова. М., 2009. С. 359

В документах часто фигурирует Смоленский лагерь. В данном случае имеется в виду уже упоминавшийся пересыльный лагерь № 126, созданный на окраине города, рядом с Краснинским шоссе (размещался на территории бывшего военного склада № 105). Сотрудники абверкоманды-203, в том числе офицеры РННА, периодически посещали его, вербовали в нем агентуру[124]. Аналогичные мероприятия проводились в Могилеве (дулаг № 185), Орше (дулаг № 230), Витебске (шталаг № 313), Вязьме (дулаг № 231), Рославле (дулаги № 127, № 130, № 155) и в других местах концентрации военнопленных[125].

Кромиади так описывает процедуру приема: «Прием людей из лагерей для РННА производился на добровольных началах. Формальная сторона этого приема была простой: приемщик, кто бы он ни был, обращался к коменданту лагеря военнопленных с упомянутым выше удостоверением, выданным Иванову в штабе фельдмаршала фон Клюге. Комендант выстраивал пленных, и приемщик обращался к ним с соответствующей речью. На изъявлявших желание поступить в РННА составлялся список, и людей тут же выводили из лагеря»[126].

Речь вербовщика, отмечает Кромиади, производила впечатление: желающих вступить в русское формирование было много, но брали не всех. Автор упоминает об особом «подходе» приемщиков, связанном с «моральными требованиями». Проявлением этих требований стал, например, прием людей, получивших обморожения рук и ног и взятых в Осинторф в немалом количестве[127]. Данное сообщение Кромиади нуждается в дополнительном подтверждении, ведь пленные с тяжелыми заболеваниями непригодны к несению строевой службы. Скорее всего, прием в ряды РННА «полуинвалидов» носил исключительный характер.

Бывший офицер РННА Петр Васильевич Каштанов после войны вспоминал, что лично он при вербовке задавал пленным вопрос: «За что вы собираетесь бороться? За концентрационные лагеря и колхозы?» Каштанов указывает, что «обычно этого было достаточно»[128].

Свидетельство о вербовке пленных оставил и Ламсдорф. По его словам, из лагерей офицеры РННА «забирали кого угодно… Приказ был командира участка фронта, был приказ его отдавать нам пленных, которых мы выбирали. Но шли все, потому что или голодной смертью умереть в лагере, или идти к нам. Шли к нам, конечно, потому, что оставаться в лагере никому не хотелось. А были и такие, которые оставались в лагере»[129].

О вербовке в РННА говорят и участники партизанского движения, к примеру, партийные работники Витебской области Я. А. Жилянин, И. Б. Позняков и В. И. Лузгин: «По лагерям рыскали вербовщики — отъявленные предатели, присланные Берлином недобитые белогвардейцы, — которые призывали пленных, оказавшихся в тяжелом положении, добровольно вступать в „Русскую национальную народную армию“.

— Если вы не пойдете добровольцами в „РННА“, то умрете с голоду и от непосильной работы в лагерях, — с откровенным цинизмом говорили вербовщики»[130].

В воспоминаниях начальника Белорусского штаба партизанского движения (БШПД) Петра Захаровича Калинина указывается: «Вербовка проводилась таким образом. В лагерь приезжала группа гестаповцев (речь идет о сотрудниках абвера, тайной полевой полиции и СД. — Примеч. авт.) в сопровождении организаторов „РНА“ и нескольких агентов, подготовленных в гестаповской школе под Берлином. Военнопленных выстраивали и отбирали из них тех, кто по здоровью был еще пригоден к службе. Затем им объявляли: создается „русская национальная армия“, и каждый имеет возможность „добровольно“ вступить в нее, чтобы сражаться за „свободную Россию“»[131].

В качестве причин, побудивших советских военнослужащих пойти в РННА, партизаны и подпольщики чаще всего называют четыре. Во-первых, многие хотели выйти из лагеря и при первом же удобном случае перейти к партизанам, во-вторых — не умереть с голоду («Все равно, мол, подохнем, а там хоть пожрем вволю»), в-третьих — отсидеться («Пока суд да дело, а там, глядишь, и война кончится»), и, в-четвертых — исходя из идеологических побуждений[132].

Начальник Белорусского штаба партизанского движения П. Калинин

Касаясь ситуации, связанной с вербовкой в РННА, Калинин заостряет внимание на том, что представители абвера спустя некоторое время отказались от приема в ряды коллаборационистов летчиков и танкистов[133]. Возможно, это объясняется тем, что белоэмигранты воспринимали бойцов и командиров, служивших в танковых войсках и военно-воздушных силах СССР, как заведомо нелояльных кандидатов. Историк С. Г. Чуев в этой связи отмечает: «После записи шел отбор пригодных, который, в основном, сводился к беседе и последующему отсеву негодных кандидатов — ими считались летчики и танкисты. Эмигранты считали, что эти рода войск комплектуются исключительно надежными комсомольцами и коммунистами»[134]. По прибытию в Осинторф, бывшие танкисты и авиаторы могли оказывать на остальной контингент разлагающее влияние. В целях недопущения подобных тенденций штаб РННА ужесточил правила приема, отдав приказ об отсеивании данной категории военнопленных еще на первом этапе вербовки. Впрочем, в дальнейшем произошел некоторый отход от указанной практики.

Приезжая в пересыльные лагеря и сборно-пересыльные пункты тылового района группы армий «Центр», вербовщики из числа немецких и русских сотрудников германской разведки в первую очередь искали убежденных противников советской власти, обращая особое внимание на жертв и непосредственных очевидцев сталинских репрессий. Историк А. Окороков отмечает: «Первостепенное внимание уделялось… привлечению добровольцев, прежде всего тех, кто так или иначе пострадал от действий советских властей в период коллективизации и сталинских чисток, кто был озлоблен репрессиями по отношению к себе и к своим близким и искал случая, чтобы отомстить… Из их числа готовили младших командиров для формировавшихся частей, а признанных особо надежными направляли в распоряжение спецслужб… для подготовки к разведывательно-диверсионным акциям в советском тылу»[135].

Помимо этого, использовались специальные приемы (пленных могли истязать, не кормить, шантажировать, дезинформировать и т. д.), с помощью которых пленных ставили перед выбором: либо — смерть, либо — служба Германии. Это сыграло свою роль, но несколько ослабило качество личного состава, позволив проникнуть в ряды РННА военнопленным, сумевшим скрыть свое членство в компартии (а в некоторых случаях — даже службу в НКВД!). Впрочем, как показала практика, многие бывшие большевики без особых мук совести поменяли свои политические убеждения и со временем стали убежденными противниками советской власти.

Осинторф. Подразделение РННА перед казармой. На переднем плане (слева направо): И. Сахаров, В. Геттинг-Зеебург, С. Иванов

Отправление команд в Осинторф проводила группа немецких солдат, прикомандированных к штабу РННА. Отобранные кандидаты размещались в вагонах, после чего эшелон трогался в путь, следуя до станции Осиновка. Здесь из бывших военнопленных формировали колонну, которая пешим порядком следовала до поселка (дорога до Осинторфа составляла около 6 км).

В мемуарах Кромиади мы находим весьма туманные рассуждения: «К людям, вышедшим из лагеря, нужно было отнестись, как к больным; сплошь и рядом происходили поступки, за которые виновный не в состоянии был отвечать»[136]. За этими словами, вероятней всего, скрываются эпизоды убийств, краж и тому подобных преступлений, процветавших в среде доведенных до изнеможения и отчаяния советских военнопленных. Л. А. Самутин, который сам прошел через лагерь, свидетельствует, что осенью 1941 г. в местах концентрации пленных «образовались шайки лагерных бандитов, пытавшихся выжить ценой жизни своих товарищей. В нормальных условиях существования эти люди никогда не стали бы бандитами, но в том нечеловеческом состоянии, в которое их привел немецкий плен, они ими стали»[137].

Отобранные кандидаты далеко не всегда успешно достигали Осинторфа. С развитием подпольно-партизанского движения на захваченной территории Витебской области пешие команды вновь набранных коллаборационистов все чаще подвергались нападениям «народных мстителей», которые, как правило, их уничтожали. Так, в докладной записке комиссаров партизанских отрядов бригады «Дядя Кости» И. С. Шурмана и Л. И. Селицкого (от 30 июля 1942 г.) отмечается: «10 июля 1941 г. уничтожена Кудеевская волостная управа, убит бургомистр и 8 полицейских, убит обер-лейтенант полевой комендатуры и еще 1 офицер, производившие в окрестных деревнях Орши мобилизацию молодежи в полицию и в „национальную русскую армию“»[138].

Прибывавшие в Осинторф команды обычно проходили несколько стандартных, но необходимых процедур. Военнопленных кормили, стригли наголо, пропускали через дезинфекционную камеру и баню. Затем каждому выдавалось новое обмундирование и определялось место для отдыха. В течение первой недели вчерашних заключенных старались не беспокоить, откармливали и следили за их здоровьем. На седьмой день с ними проводили подробное собеседование, которое повторялось еще через две недели интенсивного восстановления[139].

И. М. Грачев после войны вспоминал: «В бригаде в Осинторфе служили бывшие советские военнопленные. Мы могли посещать немецкие лагеря и вербовать там солдат. Добровольцев было значительно больше, чем требовалось. Когда новое пополнение прибывало, мы предоставляли этим солдатам 3–4 недели отдыха, так как они были не в состоянии начинать нести службу немедленно. В течение этого времени они хорошо питались и обмундировывались»[140].

Сегодня сложно установить, какие вопросы задавали бывшим военнопленным во время собеседований и какие решения принимал штаб РННА, ознакомившись с результатами опросов. Правда, Кромиади пишет о том, что «в любое время любой офицер или солдат мог заявить о своем желании вернуться в лагерь». Но, разумеется, случаев добровольного возвращения за колючую проволоку он припомнить не смог[141].

Данные периодических опросов коллаборационистов в дальнейшем анализировались представителями германских спецслужб, на основании чего составлялись характеристики и прогнозы в отношении возможного дальнейшего поведения конкретных военнослужащих. Насколько известно, большая часть рядового и офицерского состава осинторфской бригады в течение определенного времени не вызывала у немцев беспокойства и считалась надежной.

Занимаясь формированием подразделений, руководство РННА изучало персональные данные тех, кому оно собиралось доверить командование личным составом. На штабные и командные должности, в основном, назначались бывшие советские кадровые командиры (реже — командиры запаса). Многие из них в прошлом воевали в составе 33-й армии, 4-го воздушно-десантного и 1-го гвардейского кавалерийского корпусов.

К. Кромиади и В. Баерский в бронеавтомобиле ФАИ

Личный состав РННА, неоднократно пропущенный через сито всевозможных проверок, в целом оказался устойчивым, за исключением некоторых групп военнослужащих, в основном, состоявших из младших офицеров. В конце августа 1942 г., когда Кромиади покидал Осинторф, он не без гордости смотрел на офицеров соединения. «Начальником штаба, — отмечает он, — был майор Генерального штаба Риль; начальником артиллерии — полковник Горский, батальонные командиры — полковник Кобзев, майор Грачев, майор Иванов, майор Генерального штаба Николаев, полковник Х. (его судьба неизвестна), начальник разведки — майор Бочаров… Молодой врач Виноградов набрал превосходный кадр врачей и не только хорошо обслуживал все подразделения, но и создал прекрасный лазарет и в центральном поселке амбулаторию для гражданского населения»[142]. Грачев также свидетельствует, что «по сравнению с другими аналогичными формированиями личный состав бригады отличался в лучшую сторону»[143].

Военнослужащие РННА принимают присягу. Осинторф. Лето 1942 г.

Следует подробнее рассказать о некоторых офицерах РННА из числа бывших советских военнослужащих.

Безусловно, самым известным из них был Георгий Николаевич Жиленков, впоследствии занявший одно из ключевых мест во власовском движении. Казалось бы, он не имел никаких внешних оснований для того, чтобы оказаться в стане коллаборационистов. До войны Георгий Николаевич прошел вполне образцовый путь большевистского руководителя: вышел из рабочего сословия (родился в 1910 г. в семье железнодорожного мастера), окончил фабрично-заводское училище, посещал партийные курсы, стал слесарем-передовиком, был выдвинут на освобожденную комсомольскую работу, вступил в ВКП(б). Окончив Московский индустриально-технический техникум, продолжил карьеру по партийной линии и к началу войны вошел в столичную номенклатуру ВКП(б), став секретарем Ростокинского районного комитета партии.

С началом войны Жиленков, не будучи военным, был назначен членом Военного совета 32-й армии, а в августе ему было присвоено звание бригадного комиссара. Жиленков попал в плен в октябре 1942 г., скрыл свое звание и фамилию, избежав таким образом расстрела (как известно, распоряжение ОКВ от 6 июня 1941 г., известное как «Приказ о комиссарах», и дополнение к нему от 8 июня, требовали от войск «немедленного уничтожения политических комиссаров всех рангов, в случае если они будут захвачены в бою или окажут сопротивление»[144]). Шесть месяцев Жиленков скрывался под фамилией «Максимов», работая «хиви» при 252-й пехотный дивизии. В конце мая 1942 г. он был опознан лесником П. Черниковым и арестован сотрудниками отдела I с штаба 252-й дивизии. В ходе допроса Георгий Николаевич дал согласие сотрудничать с абвером. В июне 1942 г. он был повторно допрошен в Смоленске начальником оперативного отдела штаба группы армий «Центр» полковником Хеннингом фон Тресковым и начальником отдела I с штаба группы армий «Центр» майором Рудольфом-Кристофом Фрайхером фон Герсдорфом. Затем Жиленкова перевели в Летцен, в особый лагерь 1-го военного округа (Кёнигсберг), где его допрашивал заместитель начальника отдела «Иностранные армии Востока» подполковник А. Ренне. До своего прибытия в Белоруссию Жиленков участвовал в акциях военной пропаганды, используя при этом звание генерал-лейтенанта (хотя оно и не соответствовало званию бригадного комиссара РККА; очевидно, это было сделано из прагматических соображений). В это же время он, возможно, был завербован сотрудниками полиции безопасности и СД. 17 августа 1942 г. Жиленков прибыл в Осинторф и был назначен начальником организационно-пропагандистского отдела штаба РННА[145].

И. Сахаров и Г. Жиленков. Осинторф. Лето 1942 г.

И. М. Грачев охарактеризовал Жиленкова не с самой лучшей стороны: «Жиленков был… чем-то вроде политкомиссара, писал отчеты и т. д. Мы считали, что именно благодаря им Власов в конечном итоге и достиг своего положения при немцах. Власов и Жиленков в первый раз встретились в Смоленске (именно из-за Осинторфской бригады). К этому моменту Жиленков уже в полной мере показал себя. Многим не нравились его личные качества: он был пьяницей и грубияном. В 1942 г. десять военнослужащих получили возможность съездить на „экскурсию“ в Германию. Среди них оказался и Жиленков. Во время поездки он все время приставал к сопровождавшему их зондерфюреру отпустить его в публичный дом. Это было и в Берлине, и в Гамбурге, а позже он добился своего, будучи во Франции. Жиленков был гораздо более сдержан в изъявлении антинемецких чувств, чем Баерский»[146].

В отличие от Жиленкова упомянутый в воспоминаниях Грачева Владимир Гелярович Баерский (более известен под псевдонимом «Владимир Ильич Боярский», который был присвоен ему в июле 1942 г.) был профессиональным военным. В РККА он прошел путь от рядового красноармейца, участника Гражданской войны (в Красную армию он добровольно вступил в августе 1920 г.) до полковника, командира 41-й стрелковой дивизии. Части его соединения в мае 1942 г. сражались на Юго-Западном фронте и к концу месяца были разгромлены немецкими войсками. 25 мая Баерский был взят в плен. До своего появления в Осинторфе Владимир Гелярович содержался в особом лагере ОКХ под Винницей, который курировал отдел «Иностранные армии Востока». Баерский пошел на сотрудничество с немецкой разведкой, подписал совместно с Власовым обращение к германскому командованию о необходимости формирования РОА и русского правительства. В августе 1942 г. Баерский принял предложение возглавить РННА[147]. И. М. Грачев вспоминал, что «Баерский был хорошо образованным молодым офицером и порядочным человеком; его антинемецкие убеждения были настолько сильны, что он не мог скрывать их. В узком кругу мы постоянно напоминали ему, чтобы он вел себя более осторожно, так как необдуманное поведение может привести вред нашему делу»[148].

К слову, сам Грачев также был кадровым командиром Красной армии, капитаном РККА. Он попал в немецкий плен в сентябре 1941 г. Лишь чудом ему удалось пережить суровую зиму в пересыльных лагерях. Летом 1942 г. он дал согласие сотрудничать с немецкой разведкой и был направлен в РННА. Пройдя аттестацию, Грачев получил назначение на должность командира II батальона соединения «Граукопф» (дислоцировался в Шклове). После изменения структуры соединения он продолжил службу в составе 700-го полкового штаба. В 1943 г. Грачев служил в полиции Могилева, сотрудничал с СД, а позже в качестве агента эсэсовской разведки взаимодействовал с различными органами абвера (некоторое время он исполнял обязанности начальника разведшколы в Вано-Нурси, в генеральном комиссариате «Эстония»). В 1944 г. Грачев, работавший к тому времени под псевдонимом «Владимир Тарасов», присоединился к армии генерал-лейтенанта А. А. Власова, в которой возглавил разведывательный отдел[149].

Бывший майор РККА Алексей Матвеевич Бочаров (псевдоним — Бугров) воевал в составе 33-й армии генерал-лейтенанта М. Г. Ефремова и, оказавшись в окружении под Вязьмой (первая половина весны 1942 г.), пытался вырваться из «котла», но попал в плен. Не желая разделить печальную участь многих военнопленных, Бочаров согласился пойти на службу в РННА. В конце мая 1942 г. он принимал участие в диверсионной операции абвера, направленной на уничтожение штаба 1-го гвардейского кавалерийского корпуса генерал-лейтенанта П. А. Белова (о чем будет рассказано ниже). Бочаров не раз отмечался командованием РННА. С июня 1942 г. он возглавил разведывательный отдел штаба, а с осени — контрразведку экспериментального соединения «Граукопф». В конце войны Алексей Матвеевич вступил в Вооруженные силы Комитета освобождения народов России (ВС КОНР)[150].

Заслуживает внимания и личность бывшего майора Красной армии Рудольфа Фридриховича Риля (псевдоним — Владимир Федорович Кабанов). Попав в плен осенью 1941 г., Риль на допросе заявил, что, являясь немцем по национальности, он готов помогать вермахту в борьбе с большевизмом. В конце 1941 г. — в начале 1942 г. Риль служил в одном из подразделений немецкой военной разведки в Витебске. После того, как в Осинторфе началась операция «Граукопф», его откомандировали в РННА. Весной 1942 г. он получил назначение на должность начальника штаба соединения, а с 1 января 1943 г. формально командовал русскими батальонами, входившими в состав 700-го полкового штаба. В конце лета 1943 г. Риль, будучи уже сотрудником СД, был направлен из Рейха в Псковскую область, где в рамках проекта «Цеппелин» формировалась 1-я Гвардейская бригада РОА, предназначенная для ведения диверсионной и разведывательной деятельности в тылу советских войск. В 1943 г. он вступил в армию Власова[151].

В числе бывших кадровых командиров Красной армии, оказавшихся на службе в РННА, можно назвать также капитана РККА Михаила Ивановича Головинкина. Будучи командиром батальона, он в составе 20-й армии участвовал в июльском сражении под Смоленском, после чего был взят в плен (между 16 и 20 июля 1941 г.). Головинкину удалось пережить суровую зиму, и в июне 1942 г. он был завербован в РННА. Сам Михаил Иванович вспоминал: «Речи пропагандистов в лагере на меня не произвели впечатления. Понял для себя главное — можно уйти из лагеря, а там будь, что будет! А вот когда первый раз наш командир, царский полковник Кромиади разъяснил цели и задачи создаваемой бригады, тогда я впервые осознал возможность нового пути развития России»[152]. Из Осинторфа Головинкина направили в Шклов, и до 2 сентября 1942 г. он командовал батальоном «Волга». После этого он командовал II, затем — учебным батальонами РННА, сформировал штурмовую роту, неоднократно участвовал в боях с партизанами, был ранен. В конечном итоге, Головинкин, как и большинство его коллег, оказался на службе в ВС КОНР[153].

Поистине поразительна судьба уже упоминавшегося выше Петра Васильевича Каштанова. Согласно его собственному свидетельству, он рос в семье высокопоставленного советского чиновника, члена Рабоче-крестьянской инспекции. В 1939 г. он поступил в морское пограничное училище НКВД в Севастополе, затем был переведен в Ленинградское военно-политическое училище войск НКВД, но в этот момент началась война, и вместо учебы Каштанов был направлен сержантом в погранвойска НКВД; он стал политработником полкового звена, а затем секретарем ВКП(б) части. В феврале 1942 г. он попал в плен. Кромиади пишет, что Каштанов согласился служить в РННА «только для того, чтобы подкормиться, дождаться теплых дней и уйти в лес». Однако к партизанам Петр Васильевич не ушел. Причиной тому послужил серьезный разговор, произошедший между ним и Кромиади. В последующем капитан Каштанов «стал одним из активных антибольшевистских борцов», командовал ротой, участвовал в антипартизанских акциях, получил тяжелое ранение в живот, но выжил после операции, проведенной хирургом Виноградовым. Затем служил в 700-м полковом штабе. Осенью 1943 г. вместе с батальоном Каштанов был переброшен во Францию, в 1944 г. вступил в ВС КОНР и был назначен начальником личной охраны генерала Власова[154].

Бывшие советские партизаны Жилянин, Позняков и Лузгин называют бойцов и командиров «Граукопфа» «антисоветчиками, шкурниками и трусами»[155]. Шмуглевский разделяет солдат и офицеров РННА на две группы — «откровенных предателей» и «людей, надломившихся», перешедших на сторону немцев в силу трагически сложившихся для них обстоятельств, но готовых при удобном случае уйти к партизанам[156]. Именно в расчете на вторую группу бойцов осинторфской бригады «народные мстители» стремились разложить соединение «Граукопф». Коллаборационистов убеждали в том, что проявленное малодушие и согласие на сотрудничество с врагом вполне можно искупить, если вовремя повернуть оружие против оккупантов[157].

Формирование и обеспечение батальонов. Переподчинение РННА командующему корпусом охранных войск

Операция «Граукопф» предполагала создание специального соединения, которое абвер на Восточном фронте мог бы использовать в своих целях — по группам, поротно или побатальонно, в зависимости от поставленных задач. Очевидно, ставка делалась на большое количество диверсантов, поэтому штабу РННА давалось задание увеличить число личного состава для разведывательных и диверсионных мероприятий.

Грачев вспоминал: «Изначальные задачи этого формирования были довольно скромны: оно создавалось для выполнения разведывательных и диверсионных задач: до того момента, когда я вступил в бригаду, несколько разведывательно-диверсионных групп уже, по всей видимости, были переброшены через советские линии»[158].

В конце апреля — начале мая 1942 г. обозначилась тенденция к дальнейшему укрупнению формирования. Вероятно, в планах немецкой военной разведки РННА должна была превратиться в разветвленный центр по подготовке разведчиков-диверсантов. Осинторф, расположенный в стратегически важном треугольнике Смоленск — Витебск — Орша, предполагалось превратить в особую базу, чьи лагеря-поселки были весьма удобны для того, чтобы наладить работу по обучению агентов.

Из воспоминаний Кромиади следует, что руководство РННА, согласовав соответствующие вопросы, взялось за формирование батальонов, но с тем расчетом, чтобы впоследствии развернуть на их базе полки. Но не следует забывать, что первоначально речь шла не о полевых, а о разведывательных подразделениях. В связи с этим заявления Кромиади о предполагаемом развертывании батальонов в полевые полки, тем более по немецкому штатному расписанию, представляются нам сомнительными[159].

А вот для разведывательного соединения, каковым РННА первоначально и являлась, батальонная система подходила как нельзя лучше. Во-первых, не нарушался приказ Гитлера о том, чтобы восточные формирования не превышали численности батальонов и, во-вторых, эти части легко можно было использовать — как вместе, так и порознь, что для абвера было удобно.

В июне 1942 г. наступил новый этап в жизни РННА. В проект «Граукопф» включился командующий корпусом охранных войск и начальник тылового района группы армий «Центр», генерал Максимилиан фон Шенкендорф. Озабоченный ростом партизанского движения на подведомственной территории, он вышел на генерал-фельдмаршала фон Клюге с предложением об использовании особого соединения «Седая голова» в антипартизанских операциях и для выполнения охранных функций. Началась смена приоритетов.

Здесь уместно привести характеристику, данную Шенкендорфу немецким историком и публицистом Юргеном Торвальдом: «Генерал фон Шенкендорф, как и многие другие генералы, вступил на территорию СССР, не имея никаких знаний о нем и не ознакомившись с русскими проблемами; однако благодаря природному уму и врожденной гуманности он сразу же многое заметил и многое понял не только в вопросах военной стратегии, но и психологические моменты и, руководствуясь собственными соображениями, вел свою политику в областях среднего участка Восточного фронта… Сделав свои выводы, он пошел против правительственного течения… „Самотеком“ возникли первые военные и охранные формирования из бывших солдат Красной армии, добровольцев и мирного гражданского населения, которые боролись против Красной армии на стороне немцев, думая, что… они несут своей Родине освобождение от ненавистного коммунистического режима… Все эти добровольные образования внезапно рождались в тылах немецкой армии, и полевые штабы генерала фон Шенкендорфа обеспечивали тыл своих частей от нападений отрядов НКВД и партизан, большей частью, только благодаря самоотверженности добровольцев»[160].

Итак, к разведывательно-диверсионному направлению деятельности РННА добавились теперь и задачи по борьбе с «бандами». Эти изменения коснулись не только русской стороны проекта «Граукопф», но и немецкой. В июле 1942 г. начальником абверкоманды-203 (и куратором РННА по линии разведки и контрразведки) был назначен подполковник Вильгельм Хотцель, а подполковник Вернер фон Геттинг-Зеебург был переведен в Финляндию[161]. Именно Хотцель сориентировал штаб соединения на подготовку части личного состава для ведения боев с партизанами.

Еще в июне 1942 г. соединение поступило в оперативное подчинение генерала фон Шенкендорфа, который, внешне сохраняя деловые отношения с военной разведкой, пошел по пути снижения ее влияния на проект «Граукопф», используя для этого свои связи в ОКХ и в командовании группы армий «Центр» (он дружил с начальником оперативного отдела штаба группы армий «Центр», полковником Х. фон Тресковым[162]). Видимо, этим можно отчасти объяснить скандал, произошедший между Геттинг-Зеебургом и офицером, сопровождавшим начальника штаба группы армий «Центр», генерала Отто Велера, во время визита последнего в Осинторф.

Кромиади в этой связи пишет: «Один из офицеров, сопровождавших генерала, сцепился с нашим Зеебургом, и между ними разыгрался скандал, в результате чего Зеебурга куда-то перевели. Его уход от нас был для РННА незаменимой потерей… Что представляет собой заменивший его подполковник Хотцель, мы не знали, но с первого же раза он произвел на нас нехорошее впечатление. Видно было также, что он собирался командовать и мало интересовался нашим отношением к нему… Он оказался самым неподходящим человеком. Хитрый и неискренний, с холодным сердцем и неприятным взглядом, Хотцель решил использовать нас исключительно в борьбе против партизан. Он и думать не хотел, что мы формировались для другой цели и что наши задачи совсем другие… Насколько наши солдаты и офицеры полюбили Зеебурга, настолько же возненавидели Хотцеля»[163].

Шенкендорф не мог сразу свести до минимума влияние абвера в соединении. Хотя подполковник Хотцель и приступил к выполнению приказа о выделении русских подразделений для антипартизанских операций, он был все-таки представителем военной разведки и, действуя в ее интересах, оставил определенные «рычаги» в руках начальников армейских спецслужб, которыми они продолжали пользоваться, несмотря на утрату полной власти над РННА.

Говоря об изменении приоритетов в служебно-боевой деятельности РННА, следует провести параллель с рядом других формирований русских коллаборационистов, связанных с немецкой разведкой. С весны 1942 г. на территории Генерал-губернаторства (а затем — на территории Белоруссии) действовали «дружины» Боевого союза русских националистов (позднее сведенные в 1-ю русскую национальную бригаду СС «Дружина»). Это формирования под командованием бывших советских командиров Владимира Владимировича Гиля (Родионова) и Андрея Эдуардовича Блажевича были созданы эсэсовской разведкой в рамках плана «Цеппелин» и изначально предназначались для сбора разведывательной информации, осуществления диверсионных и террористических актов в советском тылу, ведения пропаганды, разлагающей население и армию противника. Однако на практике «дружинники» были задействованы, в основном, в карательных и антипартизанских операциях[164].

Начальник VI управления РСХА Вальтер Шелленберг после войны объяснял это так: «Для переброски агентов в Россию в наше распоряжение была предоставлена боевая эскадрилья, причем весьма ограниченное число самолетов и еще более ограниченные запасы горючего подлежали распределению между военными и политическими секторами секретной службы… Вследствие этого, отправка наших агентов на задания часто задерживалась. А, как известно, ничто так не нервирует агента и не подрывает его моральное состояние, как слишком продолжительное ожидание»[165]. В итоге подготовленные диверсанты фактически стали использоваться не по назначению — то есть в антипартизанских операциях.

Такую же ситуацию мы наблюдаем и в случае с добровольческим особым полком СС «Варяг», сформированным в 1943 г. из русских эмигрантов и советских военнопленных в Югославии. Руководитель «Цеппелина» Вальтер Куррек первоначально ориентировал командира «Варяга», гауптштурмфюрера СС Михаила Александровича Семенова, на подготовку диверсантов, которых планировалось забрасывать в советский тыл. Фактически личный состав полка был задействован в операциях против партизан И. Б. Тито на территории Словении[166].

Итак, осинторфское соединение продолжало подчиняться абверу лишь формально, а фактически стало частью охранных войск тыла группы армий «Центр». Со временем это нашло отражение и в немецких оперативных документах, в которых фигурировала РННА. Если с июня по ноябрь 1942 г. РННА официально именовалась Экспериментальным соединением «Седая голова» (Versuchsverband «Graukopf»), то с 1 по 14 ноября 1942 г. — уже Экспериментальным соединением «Центр» (Versuchsverband «Mitte»)[167].

Несмотря на противоречия, сопровождавшие служебно-боевую деятельность русских коллаборационистов в течение полугода, фактический выход из орбиты абвера и включение РННА в состав охранных войск позволили ей развиваться и набирать силу.

Формирование батальонов в соединении «Граукопф» началось в начале июня 1942 г. Подразделения бригады дислоцировались в Шклове, Березине и в Осинторфе, где находилось три гарнизона — «Москва», «Урал» и «Киев» (согласно Кромиади)[168]. В сообщении советских органов госбезопасности, проявлявших огромный интерес к немецкому эксперименту, указывалось на функционирование в Осинторфе трех лагерей — «Москва», «Урал» и «Волга». По информации оперативно-чекистской группы НКВД по БССР, I батальон располагался в 7-м поселке Осинторфа и условно назывался «Волга». II батальон находился в Шклове (Шкловский район Могилевской области) и получил название «Москва». III батальон, расквартированный в Центральном поселке, назывался «Урал»[169].

В дальнейшем в связи с выводом батальона «Волга» из состава РННА в бригаде приступили к формированию нового подразделения в организованном для этого лагере «Киев». В итоге, к концу августа 1942 г. в соединении были созданы штаб бригады, три батальона (по 200 человек в каждом), курсы для усовершенствования командного состава (КУКС), разведывательная, пулеметная и хозяйственная роты, автомобильный, саперный, и комендантский взводы, взвод связи, а также подготовлена база для создания еще нескольких подразделений. Некоторые специалисты склоняются также к версии, что в конце лета — начале осени 1942 г. в РННА был создан пехотный полк[170].