Давид Самойлов. Исмаил Кадарэ
Исмаил Кадарэ вошел в литературу недавно. Первый сборник его стихов — «Юношеские впечатления» был издан в 1954 году и встретил сочувственное отношение албанских читателей и литературной общественности.
Яркое дарование молодого поэта, его поэтическое своеобразие за короткий срок выдвинули Исмаила Кадарэ в первые ряды литераторов современной Албании.
Биография его не сложна и не изобилует фактами. Кадарэ родился в 1936 году в городе Гьирокастра на юге Албании. В 1954 году окончил гимназию в родном городе и поступил на литературный факультет государственного университета в Тиране.
Студенческие годы совпали с периодом творческого становления поэта. В 1957 году вышел в свет второй сборник стихов Исмаила Кадарэ, удостоенный Республиканской премии и принесший молодому поэту широкое признание на родине.
В числе талантливых юношей, направляемых правительством народной Албании на учебу в Советский Союз, Кадарэ в 1958 году приехал в Москву и поступил на Высшие литературные курсы Союза писателей СССР. По признанию самого поэта, два года пребывания в столице нашей родины чрезвычайно обогатили его внутренний мир, расширили кругозор, открыли ему неисчерпаемые богатства классической русской и советской литературы. В живом общении с поэтами советских республик и братских социалистических стран жил эти годы молодой албанский поэт, учась, накапливая опыт, создавая новые интересные произведения.
Исмаил Кадарэ принадлежит к тому поколению албанских поэтов, которые формировались после победы албанского народа над оккупантами, предателями и буржуазно-феодальной реакцией в своей стране. Он рос в условиях народно-демократического строя и стал певцом современной Албании, уверенно идущей к социализму под руководством Партии труда.
Главная тема лирики Кадарэ — духовный мир современника, молодого человека, активного строителя нового общества. Читателя привлекает внутреннее богатство лирического героя поэзии Кадарэ, разнообразие его мыслей, полнота его чувств, стремление изобразить новизну его мироощущения новыми поэтическими средствами.
Кадарэ — по преимуществу лирик. Ему удаются стихи, передающие глубокие и сложные чувства человека наших дней. Кадарэ любит современность и щедро вносит в свои стихи ее стремительные ритмы, ее предметные атрибуты. Это чувство современности, новизны, пронизывающее всю структуру стихов, Кадарэ унаследовал от замечательного поэта XX века Мидьени и от своих старших современников, продолжателей традиции революционной албанской поэзии, — Алекса Чачи, Лазара Силичи и других. Огромное влияние на Кадарэ оказало знакомство с творчеством Маяковского.
Кадарэ — поэт «городской». В его стихах вырисовывается облик индустриальной Албании, идущей по пути социализма. Его поэзия — одно из свидетельств расцвета культуры в Албанской Народной Республике.
Творчество Исмаила Кадарэ находится еще в стадии формирования. Порой в его стихах заметны следы западного модернизма, и тогда ясная в своей основе поэзия Кадарэ становится нарочито усложненной и расплывчатой. Подобный упрек можно отнести, например, к интересной поэме «Такси над бездной», фрагменты из которой читатель найдет в нашем сборнике. Но «болезни» поэзии Кадарэ — это болезни роста. Мы вправе надеяться, что молодой поэт еще не раз порадует читателей новыми яркими творениями.
Запев
Я родился в стране…[1]
Я родился в стране синевы и лазури. Возле моря и неба мой выстроен дом. Там купаются в пене прохладные зори, Головой утопая в тумане густом. Если молния искры горячие мечет И порою доходит волна до крыльца, Развеваются буре и ветру навстречу, Словно гордые флаги, албанцев сердца. Я родился в стране синевы и лазури. Родина[2]
Я не могу насытить взгляда Тобою, родина моя, — Озера, горы и моря, И ясная голубизна Над дальним выступом скалы, Где кружат гордые орлы, И тучи, и дыханье бурь. Но лучшее в стране моей — Глаза людей. Я счастлив, что во мне живет Часть этой сини, Часть этой грозной седины, Крутой твердыни. И если кровь моя стечет на эту землю, В ней отразятся — Синий свод, простор, далекая заря, Орлы, моря. Коммунизм[3]
Он — как солнце над миром: Сперва озаряет тучи И освещает вершины, А потом заливает равнины. Лишь в темные гроты, Лишь в бездны Не проникает луч. Это жилища врагов. Бездны и темные гроты — Вот все, что осталось им на земле. Двадцатый век[4]
Ты родился в последнюю ночь Уходящего века. И состарили время и космос Твой гороскоп. Вот приметы твои: Ясный взгляд, Рост огромный, до неба, И энергия атома В сильных и умных руках. Мы твои сыновья: И те, кто пали, И те, кто построит В завоеванном мире Невиданный ранее мир. Мы растим тебе внуков, И мы никогда не позволим, Чтобы ветром качало Кресты на дорогах войны. Мать[5]
(Баллада) С пакетом листовок, усталый, немой, Сын вечером хмурым вернулся домой. Листовки велели расклеить ему — Он выскользнет ночью в кромешную тьму. Он маме сказал: «Через час разбуди…» «Спи милый…», — а сердце заныло в груди. Как мертвый уснул он, упав на кровать. И долго глядела на спящего мать. И волосы гладит, и шепчет скорбя: «Спи, милый… Есть время еще у тебя…» А стрелка все движется, сводит с ума, а там, за окном, — леденящая тьма. Он спит, улыбаясь, и видит во сне цветущее поле, лазурь в вышине. И маму — вся в белом танцует она, за ней — циферблат, как большая стена. Колеблются стрелки, и полночь близка, но шепчет родная: «Не время пока…» Но что это? Выстрелы слышатся вдруг, стреляют, стреляют, стреляют вокруг! Часы накренились и рушатся вниз, и мама исчезла… И голос: «Проснись!» Проснулся он, пот отирает с виска. «Ой, мама!» — к листовкам рванулась рука. Но нету листовок и матери нет… За окнами теплится хмурый рассвет. Он мать окликает, но вновь тишина. Вдали трескотня пулеметов слышна… Внезапно догадка мелькнула в уме — он бросился к двери и скрылся во тьме. Бежит он, в кармане зажав пистолет, и видит — по городу тянется след: на стенах, деревьях, на окнах квартир — листовки, листовки, как белый пунктир. Похороны Скандерберга[6]
Вздымая пыль, вперед помчались кони. В атаку снова бросился осман. «Где Скандербег отважный похоронен?» — Враги ревели, словно ураган. Земля под ними плакала в печали, Оделось небо черной пеленой. Все поле янычары обыскали… А под копытами лежал герой. И наконец нашли его османы. Костьми доспехи стали украшать — Его останки, точно талисманы, Должны в боях бессмертье даровать! И прах героя в битвах рассыпая, Метались турки по путям войны. Несли они на север от Дуная Его останки из родной страны. В жестоких битвах янычары пали. Они смешались с пылью на полях, И там, где вечно зеленеют пальмы, И там, где вьюга мечется в ветвях. Останки Скандербега вместе с ними Погребены в неведомой земле — В лесах и под стенами крепостными, В горах Балканских и в Чанак-Кале.[7] Где сердце Скандербега опочило? И где рука, дружившая с мечом? Лишь камни на бесчисленных могилах, Лишь звезды смотрят в сумраке ночном. Быть может, над костями воют волны, Свистит метель близ неподвижных рук. Над черепом дежурят львы безмолвно, И волки собираются вокруг. Но по ночам не спится полководцу Ни в глубине реки, ни на скале, Ни там, где ветер озлобленный бьется, Где волны стонут под Чанак-Кале. В могиле было тесно великану, Его укрыть могила не смогла. Умчался он, подобно урагану,— Его манили ратные дела. Умчался он в неведомые дали, Чтоб видеть поражение врагов. А может быть, героя призывали Места былых походов и боев? Над Скандербегом южных звезд сиянье, В чужих снегах лежит он недвижим. Как далеко он от родной Албании! Тоска о ней овладевает им. Там ждут его албанские селенья В ущельях горных и в долинах рек. Уходят и приходят поколенья. Но жив в сердцах великий Скандербег! Смерть Моиси Големи[8][9]
Он молчал, цепями скован. Голова в крови. А султан, как черный ворон, Каркал: «Говори! То ли ты лишился слуха, То ли — языка? Отвечай, неверный! Ну-ка! Ты ведь жив пока». Нет в плечах могучей силы. Темен белый свет. «Я мертвец», — как из могилы Слышится в ответ. Закричал султан в волненье, Пряча торжество: «Львам голодным на съеденье Бросьте-ка его!» …Изошли слезами реки. Желтый лист опал. Так погиб в далеком веке Славный генерал. Россия[10]
Не заходит солнце на просторе Той земли, не знающей конца. Словно степи, Широки сердца, А глаза там Голубее моря. Как амфитеатр, воздвиглись горы, Окружив гигантский яркий сад. На ступенях зрители сидят — Сосны и притихшие озера — И глядят с синеющих высот, Как Россия гордая цветет. Первое слово[11]
Пишут малыши, склонив головки, слово «мир», стараются, сопят. Маленькие пальчики неловки — трудная задача у ребят. И хотя работы много разной будет впредь у грамотной руки, ничего нет чище этой грязной вкривь и вкось написанной строки. Ленин[12]
Читаешь ему, бывало, стихи,
а он задумчиво смотрит в окно
на заходящее солнце…
Н. К. Крупская Об Ильиче я думал столько раз! Я слов искал особого накала, но имя Ленин редко, как алмаз, в моих стихотворениях сверкало. Ведь полыхать он должен, как заря, жить среди шквалов революционных, шагать в морозных вьюгах Октября под шелест флагов, бурей опаленных. И часто рвал стихи я, брови хмуря, — казалось мне, что в них живет не буря, а запах трав и спелого зерна, где сон тропинок стережет луна… Но ничего… Пускай любимый Ленин живет в полях, что с детства мне близки, идет по тихим улицам селений и слушает, как шелестят дубки. Шагал он через бури, в непогоду, сквозь грозные октябрьские ветра, но кто еще, как он, любил природу и тишину крестьянского двора! Имел он душу чуткую поэта, любил цвета заката и рассвета, и над озерной гладью паруса, и в утреннем багрянце небеса… В рассветной дымке солнца алый шар напоминал ему восход России, а на закате огненный пожар — кровь тех, кто жизнь Отчизне подарил. И в этот час, когда за грань земли медлительное солнце заходило, он знал, что поднимается вдали другое — незакатное светило. Вождя сейчас я вижу как живого, звучит спокойно ленинское слово, мне кажется — весь мир наполнен им: «Завоеванья наши отстоим!» Аккордеон на границе[13]
Над Дрином проносятся тучи понуро… В полночном безмолвии аккордеон поет, не смолкая, о волнах Амура — мелодией вальса простор напоен. Поют пограничники. В вальсе старинном встает перед ними большая страна. Амур в этой песне становится Дрином — бьет в берег албанский Амура волна. Тучи[14]
На чужбине, вдали От родимой земли, Пал солдат у подножья горы. Даль нема и пуста — И над ним ни креста И ни матери нет, ни сестры. Только с родины тучи Приплыли, узнали И оплакивать стали. Война…[15]
Война… Желаю тебе опозданья. Но не на пять минут, как на свиданье. Опоздай, Разминись С людьми На всю жизнь. Войди в мое сердце
Первой подруге[16]
Мои стихи встречая по журналам, их автора, наверно, иногда ты связываешь с тем влюбленным малым из юности, утекшей, как вода. И, может быть, хранишь еще (сознайся) мои посланья — синий бред чернил… Опять сомнений рой… Не сомневайся. Да, это я. Тебя любивший. Смил. Тот гимназист, что мучился жестоко, встречая холодок красивых глаз… Ты вправе сомневаться — ни намека нет о тебе в моих стихах сейчас. Как путник на заснеженной дороге высматривает отблеск фонаря, так ты мечтаешь отыскать в итоге то, что могло случиться там, в прологе… Но снег вокруг. А ты все ищешь… Зря. Бродили мы с тобой вдвоем…[17]
Бродили мы с тобой вдвоем, И ветер третьим был. Он белым кружевом играл На платье голубом твоем. На озере, едва-едва Своею легкою рукой Касаясь волн, Вязал он пены кружева, И наряжалась синева, Как будто бы хотела Быть на тебя похожей. Я понимал ее вполне: Ты, видно, нравилась волне. На лекции[18]
На улице дождь беспрерывный, унылый. Над партою голову ты наклонила. О чем ты мечтаешь, о чем? Когда-нибудь, когда года пройдут, Ты будешь мечтать о том, Что видишь сегодня тут. Все будет мило: и эта слякоть, И стекла, не перестающие плакать, Аудитория, этот дом. Ты даже можешь вернуться сюда, Постоять перед этим окном. Но никогда уже не будет рядом Моего за тобою следящего взгляда. Вечная песня[19]
1 На этих берегах Гнездятся птичьи стаи… Ты подожди, ты подожди, Пока я взрослой стану! Цветы нам поле даст, Грозу подарят горы. Ты подожди, ты подожди, Я вырасту так скоро! 2 И опьянели птицы, И время наступило… Прими меня, прими меня В свои объятья, милый! Мы в поле соберем цветы, В горах мы бурю встретим. Чего еще, чего еще Желать на этом свете? 3 Леса замолкли. Птицы От нас тепло уносят. Согрей меня, согрей меня — Уже подкралась осень! Цветы завяли в поле, Гора в снегу уснула… Как быстро пробежала жизнь, Как пестрый сон, мелькнула! Баллада о мельнике[20]
Жернова, вращаясь, Говорят с водой. Только ты печален, Мельник молодой. Мыслей вереница В голове кружит. Чернокрылой птицей В небе ночь дрожит. Что же опускается Сильная рука? Сыплется, ссыпается Белая мука. Ах, муќа постылая! В м́уке дни текут. За другого милую Замуж выдают. И тебе не знать бы, Что из той муќи Подадут на свадьбу Горы-пироги. Жернова, вращаясь, Говорят с водой. Что молчишь, отчаясь, Мельник молодой? Думы до рассвета. Как их отогнать? Ведь на свадьбе этой Не тебе гулять. Услыхать не смогут Завтра на селе, Как гремит тревогу Мельница во мгле. Не заметят гости, Сидя за столом, Как застрянет в горле У невесты ком. Как, затмив веселье, Шутки жениха, Ей глаза застелет Смертная тоска. Жернова, вращаясь, Говорят с водой. Чем ты опечален, Мельник молодой? Разогнать не в силах Горькую тоску, Будешь вместо милой Целовать муку. Радуясь, как солнцу, Вере дорогой, Что она коснется Той муки рукой. Жернова, вращаясь, Сыплют белый след. Ты один встречаешь Пасмурный рассвет. Пенье бесконечно Старых жерновов, Как сильна и вечна Мельника любовь. Невеста[21]
Глядит икона древними глазами. Лампады бледной маленькое пламя Колеблется. И девушка к огню Подносит фотографию того, Кого любила прежде — иноверца. Теперь она венчается с другим… Вот фотография горит, и только дым Останется. Сгорают очи, губы. И задохнулось сердце. Быть может, с инквизиции кострами Сравнится это немощное пламя. В церкви[22]
Чего ты с ненавистью смотришь на меня, Старуха в черном? Хоть я не христианин, Но я не покушаюсь на твои святыни. Я просто слушаю евангелье. Хочу Сравнить два перевода — Ноли и Кристоф́ориди.[23] Я, как филолог, слушаю. Как юноша, На девушку смотрю. И только. А девушка испуганно глядит В глаза апостола. Прижалась к матери И слушает, как проклинает мать еретиков. Я знаю[24]
Я знаю, что ты до меня Других целовала. Их было немало. Но губы твои так свежи! На них не осталось следов. Вот так и лодка гладь озера режет, А потом набегает волна — И след исчезает. Гладь снова ясна. И смотрятся в озеро тихие клены, И странник стоит восхищенный. Нет…[25]
Нет, любовь меня напрасно мучит. Ты мне синий не подаришь взгляд. Так, над югом проплывая, тучи Белый снег для севера хранят. Тропы и тротуары
Москва вечером[26]
Люблю я гулять по вечерней Москве, Когда время подходит к шести тридцати. Куда ни пойти — Тонет мысль в синеве. Столько мягкого света! А на перекрестках под часами Влюбленных силуэты. Светофоры разговаривают с вами Зелеными, красными, желтыми словами. Стоят притихшие громады зданий, Текут минуты, и в каждой Столько расставаний, надежд, свиданий, И жажды счастья, и любви тревожной… Целые годы заполнить можно. Мокрая осень[27]
Небо бесформенно, как мозг тупицы. Унылый дождь заливает улицы. Изредка вынырнет плащ или зонт, На велосипеде кто-то сутулится. Милиционер ушел с перекрестка, В тумане лишь светофора вспышка. Путаются в ногах деревьев Листья, как озорные мальчишки. Девушкам злая старуха-осень Носить запретила открытые платья. Как терпит она наготу деревьев — Вот чего не могу понять я. Московская весна[28]
Черные провода, полные птиц и невидимой дрожи, на фоне светлого неба спокойны и строги. Они похожи на гигантские нотные строки, где птицы — лохматые ноты — гордо гимны поют весне… Нотные провода, вы мелодия шумного города! Я вас вижу, читаю и пою иногда — вы по мне! Тоннели[29]
Метро «Арбатская». — Прощай! — сказала ты. Умчался поезд — наяву, во сне ли?.. Как черные большие рты, разинуты тоннели. Рифмованные слова[30]
В стихах слова, рифмуемые нами, на молодежь похожи временами: они, как в загс, приходят к нам, поэтам… Не каждый брак событие при этом. Есть браки гармоничные на диво: «любовь» и «кровь» — старо, но справедливо. Но разве может трепетная «роза» всю жизнь страдать от лютого «мороза»?! Когда у рифм характеры не схожи — не быть семье, хоть вылезь тут из кожи, и хочется им стать словами прозы, чтобы сходиться просто и без позы, любя не по созвучьям, а по сути… Стихи в двадцатом веке — те же люди… Весна[31]
Стали пустыми зимние бары. В летние дансинги стекаются пары. Все острее радость побед И боли врезанный в сердце след. Осень[32]
Птицы, как пассажиры в вокзалах, Собираются вместе и в дали летят. Как танцующий румбу стиляга, Скачет бешено град. В лесу[33]
Один я на зелени свежей лежу. Здесь клены качаются в шуме. И тень от деревьев в прохладном лесу Мои окружает раздумья. А ветви, под ветром листвою звеня, Как девичьи косы, повисли. И будто слетают с ветвей на меня Деревьев зеленые мысли. Ноктюрн[34]
Дыханье застывает на стекле, А за стеклом метель и снега клочья… Как мыслям не заледенеть во мгле В пути к тебе, среди морозной ночи?.. Радуга[35]
Радуга меж туч застряла, Будто бы в мозгу усталом Тихий миг, воспоминанье Светлое… Мир дремлет…[36]
Мир дремлет. Тихий час прохлады ранней. Свет в облаках, а лес еще в тумане, И над рекою сны… А на ветвях сосны звезда повисла. Смотрит так светло!.. Все зло притихло. Отступило зло. Серое небо[37]
Серое небо. Туча находит на тучу. И в мозгу толчея воспоминаний. Сижу у окна, И кажется мне — Не хлопья падают с выси, А тысячи писем, Никогда не полученных писем. Если Черное море[38]
Если Черное море приснилось тебе Зимней ночью холодной, Это лишь потому, Что я часто ему Говорил о тебе. Волны темные были тобою полны, И бежали они заполнять твои сны Шумом, пеной, лазурью… Это я виноват, Если Черное море приснилось тебе. Стихи о велосипеде[39]
Назначив встречу милой, сам не свой, крутя педали, я вдоль улиц правил… И вдруг — свисток! Подходит постовой. — Вы допустили нарушенье правил!.. Где фара?.. — Я надеюсь на глаза… — А тормоза?.. (Видали привереду!) — Помилуйте, к чему мне тормоза, ведь я же на свиданье к милой еду! — Ну, вот что, гражданин, платите штраф…— По-своему был прав он — и не прав! Я опоздал… А через пару дней глаза ее наполнила прохлада: казалось ей, что я небрежен с ней — не торможу в местах, где это надо. Я с той поры не езжу к ней — и вот с другим теперь она играет в прятки… Должно быть, у него другой подход И тормоза в отличнейшем порядке… Стволы и ветви[40]
Я был в лесу… В простой блокнотик в клетку стих за стихом сбегал с карандаша… Я вверх взглянул и вдруг увидел ветку — она клонилась, листьями шурша. Ее подружки рядом с ней витали, в блокнотик мой косились с высоты — наверное, стихи мои читали седым стволам, кривившим дупла-рты. Писал я, как любили, как мечтали… Шуршанье веток гнало тишину. И только старики-стволы молчали,— все вспоминали бури и войну. Искрилось море…[41]
Искрилось море, небо синело, Светлые волны затеяли танцы. Ветер-бродяга от нечего делать Шляпу сорвал с головы у албанца. «Шляпа албанская! Шляпа на волнах — Критик воскликнул, волнения полный, Видом чудесным приведенный в раж: — Вот он типичный албанский пейзаж!» Мы в бесконечность…[42]
Мы в бесконечность построили мост Без громовержца и Феба. Наступила пора производства звезд И изготовления неба. О Луне[43]
