С переселением в бывшую камеру-одиночку Марка Иванова тюремная жизнь Юрца заметно улучшилась. Теперь вся плата за выступления попугая перед зэками доставалась ему одному, и он уже думал о том, чтобы научить попугая новым зэковским стихам. Припас для этого тетрадку со свеженькими творениями тюремных поэтов. Однако специально не спешил - свобода Юрцу не грозила еще лет восемь, хотя планы он на свободу уже имел. И даже знал, чем там, на этой свободе, займется. А займется он тем же самым, чем собирался заниматься до заключения: будет обучать попугая стихам и водить его по зэковским "малинам" чтобы веселить всех уголовных жителей большой страны: от шестерок до воров в законе. Воры народ щедрый, а если им что-то понравится, наградят от души. Ну а уж попугай им точно понравится - в этом у Юрца сомнений не было. Он даже придумал сам себе новую кличку - "Попугайщик". Был уверен, что приживется она мгновенно и заменит надоевшую ему, неприятную нынешнюю кличку, принесенную в тюрьму с воли, "Юрец-Тонкий конец". Нравилось ему, что в новой кличке явно слышится слово "пугать", оно даже громче слышится, чем "попугай"!

Пытаясь научить попугая новому репертуару, Юрец столкнулся с непредвиденными трудностями. Оказалось, что попугай не умеет читать! Это Юрец понял после зря потраченных двух часов, на протяжении которых он, зажав в правой руке лапы попугая, тыкал его бестолковой сине-зеленой головой в раскрытую в нужном месте тетрадь. Попугай смиренно закрывал глаза и терпеливо ждал, когда экзекуция закончится. Намучившись и наматерившись, Юрец сунул попугая Кузьму обратно в клетку, и тут вспомнил он, что Марк Иванов, этот артист ублюдочный, стихи попугаю вслух читал! Вот как, значит, его учить надо, - понял Юрец и огорчился. Читать он не любил ни вслух, ни молча. Но, конечно, раз уж от этого не уйти, так уж лучше отложить это дело на какое-нибудь будущее, и чем более дальнее, тем лучше.

Наступила осень, но особенно это в тюрьме не почувствовалось. Зарешеченное окошко находилось высоковато, да и не было у Юрца интереса выглядывать наружу в поисках природы - определителя времени года.

Дверь в его камеру никогда не закрывалась - сохранил за ним начальник тюрьмы Крученый право на свободное шлянье по учреждению. Но осень, не та, что на воле, а другая, сентиментально-душевная, держала Юрца в камере. Словно бы чувствовал он, что отдохнуть ему надо немного. Потосковать о чем-нибудь. Вот и сидел, то на птицу придурковатую глядел злобно, то о неизвестной женщине-блондинке мечтал, для того чтобы мужчиной себя ощутить.

Однажды вечером, когда как раз он о женщине-блондинке мечтал, в дверь постучали. И Юрец сразу сел на нары, выпрямив спину, и выжидательно уставился на дверь.

Зашел Крученый. Лицо озабочено, глаза красные.

"Чего это он не спит, гад?" - подумал Юрец, а сам улыбнулся приветливо начальнику тюрьмы - все одно легче, чем "здрасте" говорить.

- Ну? - спросил, зайдя, начальник.

- Ничего, - сказал Юрец. - Я приболел тут, так почти никуда не ходил, никого не видел.

- Приболел? Может, в санчасть тебя? - Крученый подошел ближе.

- Да не, простуда...

- Тверин умер, слышал?..

Юрец отрицательно мотнул головой.

- Не слышал... - констатировал Крученый. - Большие перемены будут...

Юрец напрягся. От перемен, особенно больших, он ничего хорошего не ждал.

Крученый застегнул на своей гимнастерке две верхних пуговицы, потянул жилистую шею, потом снова схватился руками за воротник и верхнюю пуговку расстегнул.

- Жмет, подлая, - пробормотал он. Присел рядом с Юрцом на нары.

- Ты на волю хочешь? - спросил он, ехидно глядя прямо в маленькие звериные зрачки Юрца. - Хочешь?

Юрец осторожничал. Видел он, что Крученый находится в каком-то странном состоянии, и дерзить или говорить резко с ним сейчас было опасно.

- Ну, может, хочу, - проговорил Юрец. - Маму повидать бы...

- Врешь, - оборвал его начальник тюрьмы. - Нет у тебя мамы...

- Ну нет, - согласился Юрец, понуро опустив голову, играя теперь на жалость.

Но как и у Юрца, у Крученого жалости не было.

- Короче, хочешь на волю? - спросил снова Крученый.

- Хочу...

- Ну и иди на хер, - сорвался на грубость начальник тюрьмы. -А Завтра амнистию объявляют...

- Честно? - обрадовался внезапно Юрец.

- Честное тюремное, - мрачно сказал Крученый. Юрец скривил тонкие лисьи губы. Не понимал он: шутит Крученый или правду говорит.

- - А может, останешься? - с улыбочкой спрашивал начальник тюрьмы. Камера у тебя хорошая, жратва даром, дверь открыта...

Почувствовал вдруг Юрец, что эта амнистия от самого Крученого зависит, и поэтому тот наглеет так. Понял Юрец, что если не будет сейчас настаивать, доказывать, что хочется ему на волю, то останется здесь и дальше, до конца длинного срока.

- Я ж хочу выйти и завязать, - заговорил он миролюбиво.

- А что ж ты делать умеешь? - поинтересовался Крученый.

- Да вот хочу, как тот артист, с попугаем выступать! Тоже артистом стану... - и, увидев ехидство на припухлом краснокожем лице Крученого, спросил осторожно: - А птицу по амнистии выпустят?

- А амнистии все равно, зверь ты или птица. Выпускают по статьям, а не по морде. Выпустят птицу, ее статья подходит...

Юрец уже был почти полностью уверен, что все, о чем говорит Крученый, правда. А значит, совсем скоро он вместе с попугаем окажется на свободе. Найдут себе какую-нибудь хавыру для начала, а потом пристроятся получше. По "малинам" ездить будут на гастроли. Водка, мясо, пиво, женщина-блондинка... Все станет настоящим, и не надо будет об этом мечтать, ведь никто не мечтает о том, что у него уже есть!

Крученый посидел, еще про что-то говорил, жаловался, что почти один в тюрьме останется. Юрец еле сдержался, чтобы не посоветовать ему перебраться в эту камеру-одиночку в связи с его, Юрца, отбытием. Но, слава зэковскому богу, промолчал, и ушел Крученый из камеры в таком же настроении, как и пришел, не хуже.

А через три дня амнистия подтвердилась, и объявили Юрцу, что выпускают его через неделю, когда все его волчьи бумаги будут подготовлены тюремной канцелярией.

Услышав про канцелярию, Юрец сплюнул. Знал он эту канцелярию: две бабы на одну печатную машинку - мать и дочка-полоумок, жена и дочь малорослого надзирателя Икоткина, которого зэки меж собой называли Исукин. Пока эти две дуры все бумажки отпечатают, может не одна неделя пройти.

Но прошла неделя, и справку об освобождении принесли Юрцу прямо в камеру. Вместе с чемоданом и перевязанной бечевкой пачкой денег, заработанных без мозолей, но хитростью, ушами и языком.

Юрец почувствовал весь шик момента и стал специально медленно собираться. Долго завязывал и перевязывал шнурки на старых лаковых туфлях, вызывая недовольство надзирателя. Потом проверял под нарами - не оставил ли чего. Потом просил деланно надзирателя: если что найдет оставленное им, Юрцом, чтобы Крученому передал, а тот чтобы хранил до следующего раза.

Наконец железная дверь тюрьмы закрылась, и Юрец первым делом посмотрел на полуденное небо, на солнце, покрасневшее сгоряча, пытаясь разогреть эту уже пожелтевшую листьями осень. Потом опустил Юрец глаза и увидел перед собой трех среднего возраста мужчин в костюмах с галстуками, а за ними - черную машину, в каких начальство возят. От неожиданности и недопонимания опустил Юрец клетку с попугаем и чемодан с шестью тысячами рублей на булыжник.

А мужчины стали медленно подходить к нему. И только один из них, светловолосый, лет тридцати, высокий, на голову выше Юрца, только он слегка улыбался. А остальные подходили молча, с обеих сторон, словно бы отрезая ему путь к побегу.

"И это воля? - пронеслась в голове у Юрца загнанная, харкающая, кровью мысль. - Это - воля?!"

- Гражданин Хайлуев? - спросил вежливо светловолосый.

- Да, - с хрипотцой, неожиданно возникшей в горле, ответил только что вышедший на свободу.

- Юрий Григорьевич?

-Да.

- Садитесь в машину, - улыбаясь сладко, как афишная женщина, приглашающая с заборов хранить деньги в сберегательной кассе, произнес светловолосый.

Юрец бросил два быстрых взгляда по сторонам. Но бежать не хотелось. А потом: как бежать - с чемоданом и клеткой или налегке? Без них он бы еще и удрал, наверное. Но это ломало все планы на будущее. А с клеткой ему не убежать.

И, понурив голову, взял Юрец в руки клетку и чемодан и зашагал к машине. А по бокам шли эти двое молчаливых. Один из них открыл ему дверцу и перехватил из его рук чемодан, пока он впервые в своей жизни садился осторожно в черный начальственного вида автомобиль.

Глава 11

После тяжелого дня лег Банов на подстилку из сухой травы в своем шалаше и заснул. Уже засыпая, чувствовал, как пальцы болят - не меньше пяти десятков писем написал он в тот день от имени Эква-Пырися.

Где-то рядом за сложенной из веток стенкой шалаша ухал филин.

Старик Эква-Пырись сидел у костра и задумчиво сжигал прочитанные письма те, которые он почему-то считал "личной перепиской".

Последнее время настроение старика стало быстро изменчивым. Он то вспыхивал, сердился ни с того ни с сего, то так же резко и неожиданно успокаивался и умиротворялся. Стал больше интереса к письмам проявлять. Брал ворох бумаг, исписанных разными почерками, тех, что уже прочитал Банов, и, посчитав их пустыми и бесполезными, складывал в одну стопку. Перечитывал самолично, потом несколько из этих писем забирал из стопки и ночью, когда Банов спал, сжигал их.

Снова заухал филин рядом с шалашом Банова. Кремлевский Мечтатель оглянулся, посмотрел на не видимую в ветвях деревьев птицу и сказал: "Мда-а".

Банов засыпал. После трудного дня ему всегда легко засыпалось. Иногда он только ложился и уже засыпал, не успевая сознательно выбрать удобную для сна позу.

Чистейший еловый воздух щекотал ноздри, пробирался в легкие и там уже "плавал" из правого легкого в левое и назад, понимая значение собственных движений для жизнедеятельности человеческого организма.

Пробирался он и выше, в мозг, где становился частью сна, сна, уже полностью охватившего Банова.

Там, в этом сне, солнечным летним утром, вдыхая полной грудью этот мятный еловый воздух, шел Банов на опушку, давно уже знакомую, шагах, может, в пятидесяти от шалаша Эква-Пырися. Шел и смотрел на только предыдущим вечером достроенный деревянный дом. Смотрел и гордился, что вот он сам, бывший пулеметчик и директор школы, сам, своими руками без чьей-либо помощи, построил этот уютный небольшой деревянный дом.

Обошел Банов дом во сне несколько раз, полюбовался им. Правда, окна были еще не застеклены, ручек на дверях не хватало, но уже договорился он с солдатом Васей, что принесет солдат сюда вниз несколько стекол, а ручки и прочую мелочь вышлет с главпочтамта посылкой по адресу: "Москва, Кремль, Эква-Пырисю". Так оно намного надежнее.

Зашел внутрь. Потопал ногами по деревянному настилу пола - хороший глухой звук издал пол под ногами Банова - крепкие доски, сороковки!

Наклонился, проверил щели под рамами, ладонь подставил, проверяя, есть ли сквозняк там. Но сквозняка не было, ведь законопатил Банов все щели разорванными на тряпки "подарочными" костюмами Эква-Пырися. И вот тут уже Банов втихомолку порадовался, что все эти костюмы, присланные Кремлевскому Мечтателю, были такого огромного размера. Все, конечно, кроме того, который они купили вместе с Кларой и прислали ему и который, собственно, носил старик до сих пор.

Осмотрев внимательно дом и закрыв входную дверь, постоял Банов с минуту на порожке сосновом, на небо посмотрел, на солнце.

Благостное настроение на душе у него возникло.

Но вспомнил тут он, что сидит сейчас старик один у костра. Сидит, наверно, и его, Банова, ждет. Уже, должно быть, и почту принесли. И Вася-солдат, должно быть, со своим судком подходит, посвистывая на ходу.

Вернулся Банов к костру и, действительно, два холщовых мешка с почтой увидел. Взял тот, что с письмами был, и, удостоверившись, что Вася завтрак еще не принес, вытащил связанные бечевкой пачки писем, разложил их на траве перед собой и заметил, что среди пачек этих одна бумажка как бы отдельно лежит. Взял, развернул, прочитал:

"Телеграмма. Уважаемый Эква-Пырись. Приезжаю воскресенье встречайте. Клара Ройд".

Прочитал. Сразу пот холодный на лбу выступил. "Как приезжает, на чем? Когда?" - посыпались на Банова мысленные вопросы.

И потому, что не мог он на них ответить, и понять он не мог - как это она может сюда, на Подкремлевские луга приехать, задрожал Банов во сне, задрожал и проснулся в ужасе. И действительно, на лбу его холодный пот был, и голова немного болела, словно от простуды. И насморк в носу откуда-то возник.

Ругнулся Банов шепотом, встал с подстилки, выглянул из шалаша.

Тихо было вокруг. Едва проглядывала за деревьями огненная точка костра.

Придавил Банов указательным пальцем правую ноздрю, наклонился немного и высморкался, что было силы и воздуха в легких.

Тут же, видно, испуганный этим непонятным шумом, захлопал крыльями, взлетая, филин. Захлопал крыльями и заухал на лету, удаляясь от этого странного места.

Банов подождал возобновления тишины и, когда она наступила, высморкал и правую ноздрю.

Вернулся после этого в шалаш, лег на спину и задумался о Кларе Ройд и об этом удивительном солнечном сне, только что увиденном.

Глава 12

Рано утром в субботу, когда Добрынин еще крепко спал, в дверь настойчиво постучали.

- Кто там? - не вставая, хрипло крикнул народный контролер.

- Телеграмма! Пришлось подняться.

"Приезжаю, встречайте субботу 17 октября Таня Селиванова".

Добрынин пошел на кухню, поставил чайник на плиту и снова перечитал телеграмму.

До него постепенно дошло, что приезжает Таня сегодня, в эту самую субботу.

"Ладно, - спросонок решил Добрынин, - Выпью чаю и пойду встречать..."

На кухне было прохладно. Настенные часы показывали восемь, но кукушка не вылетала. Эти часы он купил недавно, купил, чтобы напоминали они ему о служебной квартире в Москве, о Марии Игнатьевне. Но что-то было с ними не в порядке, надо было отдать в ремонт, но никак не находил для этого Добрынин времени.

Он сидел на кухне за столом, сидел в одних черных трусах и майке и ждал, когда закипит вода.

Окончательно проснувшись, он еще раз внимательно посмотрел на телеграмму. Посмотрел и понял, что в телеграмме не указано ни места встречи, ни времени приезда.

Пока пил чай, обжигая кипятком губы, решил, что встречать начнет Таню с утра на улице у своего дома. Адрес она знала, иначе б не прислала телеграмму.

Побрившись и одевшись аккуратно, Добрынин вышел на улицу и стал медленно прогуливаться вперед и назад, стараясь не отходить далеко.

На улице было сухо и даже солнечно. Листья уже пожелтели и частично опали.

Добрынин рукой проверил, хорошо ли завязан галстук. Он только недавно научился его завязывать и теперь каждый раз нервничал, проверяя на ощупь аккуратность узла. Если б не Лимонов, директор спиртозавода, не купил бы он ни галстука, ни этого темно-синего костюма. Но Лимонов вызвал его как-то и сказал: "Ты, Павел, так часто выступаешь, ну там перед детьми... и работа у тебя ответственная, а одеваешься, как при военном коммунизме".

Денег у Добрынина к тому времени накопилось много, вот он взял и купил костюм, когда поезд-универмаг снова приехал в город на пару дней.

Провел рукой по щекам, проверяя их выбритость. Кожа на щеках была гладкой, но дрябловатой. Добрынин горестно подумал о своем возрасте, но уже через мгновение шикнул на себя мысленно: "Что я, баба что ли, чтоб о возрасте думать?"

Гулял он под своим домом долго, аж пока около полудня не показался на пустой улице военный "газик".

Что-то екнуло в сердце у народного контролера. Что-то подсказало ему, что это Таня Селиванова едет.

Остановился он, подождал. И действительно, через минуту из "газика" выскочил молоденький офицер и подал руку сидевшей там женщине. Добрынин сразу узнал ее. Она почти не изменилась: те же короткие рыжие волосы, та же сильная спортивная фигура.

Одета Таня была в зеленое пальто. Увидев Добрынина, она сразу подошла, радостно пожала ему руку.

- Здравствуйте, товарищ Добрынин, - сказала она. Молодой офицер тоже подошел к Павлу.

- Ну вот, - сказал он улыбаясь. - Доставил в целости и сохранности, как полковник Соколов приказал. Добрынин посмотрел на юношу.

- Передайте привет полковнику Соколову, привет и большое спасибо за помощь! - сказал Добрынин. - Замечательный он человек, вы на него равняйтесь, товарищ офицер!