БЕСПОЩАДНАЯ БОЙНЯ ВОСТОЧНОГО ФРОНТА

На рассвете мы марширо­вали с ранцами, шлемами й винтовками к вокзалу6. Шел дождь, ранец давил на плечи, на душе было тя­жело. Вокруг царила атмосфера прощания. Женщи­ны на улицах утирали слезы на глазах, девушки подсмеивались над нами.

Мы погрузились и отправились в дальний путь.

Поезд этим бабьим летом мчался навстречу восходящему солнцу. Зной раскалил теплушки. Мы сидели на жестких, скользких скамейках. Тонкая, растоптанная солома покрывала пол. Наш багаж за­полнял углы вагона, а на дощатых полках лежала пыль. Винтовки и ранцы стучали в такт с шумом ва­гонных колес, которые пели свою песню на стыках. Хаос голосов, звуки пения, игры в карты, храпа и смеха не давал мне возможности размышлять. Я чи­тал, не понимая смысла прочитанного.

По временам мы сидели в дверях, опустив ноги наружу, глазели на деревни, пашни, леса и нивы проплывающей мимо родины, кивали девушкам и пели наши песни, пытаясь перекричать шум бивше­го нам в лица ветра.

Только в полночь мы засыпали на полках, качаю­щихся и колеблющихся по ходу поезда, видели сны

и просыпались ранним утром, когда еще едва-едва рассветало.

Я долго смотрел на равнинную страну лугов, фахверковых домов и разбросанных группами де­ревьев. Она иногда напоминала Дарсс. Города, де­ревни и поля оставались позади. Снова и снова попадались березы на железнодорожной насы­пи, среди овечьего помета и коровьего навоза. По­том появлялись небольшая роща, одинокое дерево, пыльная дорога, улица, ручей. Медленно изменя­лось лицо ландшафта.

Я не обращал почти никакого внимания на по­ведение солдат в вагоне, оставался спокойным, в каком-то странном равновесии. Когда я видел простых людей, работающих в своих садах или на полях, то думал о том, что еду в Россию, чтобы вое­вать, уничтожать посевы и урожаи, быть рабом вой­ны. Но при этом чувствовал какую-то свободу, ра­дость жизни. Это состояние возникало у меня под влиянием приближающейся опасности и близкого соседства со смертью. Боль прощания и уединен­ность печалили меня, и будущее снова стало пугать. Ничего знакомого и привычного меня уже не ждало.

Все же я не спорил с судьбой. С нетерпением ожидал я будущего. Я был еще довольно молод, чтобы оценить все новое, испытать привлекатель­ность поездки и предстоящих приключений, что опьяняло бы меня в мечтах и построении воздушных замков. Мало думал об опасности и смерти, меня больше интересовали предстоящие приключения. Разнообразие впечатлений и уход от привычного бытия наполняли меня непонятной радостью. Ме­ланхолические воспоминания чередовались с ре­альностью. Я уже не предавался печалям и заботам и удовольствовался радостью простого существо­вания. Я был одновременно и несчастен и радостен, словно пребывал в состоянии влюбленности.

Итак, я входил в волшебное пространство при­ключений. Это было началом большого путешест­вия.

Без сна прошла и следующая ночь. К утру мы подъехали к границе побежденной и вновь разде­ленной Польши. Равнина и дальние холмы рисовали картину скудного ландшафта. Поля со снопами, лу­гами и просыхающим сеном последнего сенокоса, маленькие деревни и низкие, простые дома. Забро­шенные сады между городами и широкие улицы в Лодзи, Кракове, Катовицах... Босые женщины с ко­ричневыми косынками на черных волосах и в вы­цветших от дождей юбках работали на полях. Бес­призорные дети в оборванных одеждах просили хлеба. Они бежали вдоль поезда, протягивая худые руки, или молча стояли, как символы голода и бед­ности побежденных. Их просьбы звучали на непо­нятном для нас языке. Мы не могли им помочь, так как сами питались скудно. Их бедность была нам чу­ждой, она проявлялась в другой форме, чем на на­шей родине, и мы едва понимали их. В Германии еще не знали голода, цены не повышались, и мы впервые встретили здесь людей с другим языком, других нравов, другого восприятия действитель­ности.

Я не видел здесь ни врагов, ни побежденных. Только иностранцев, и ничего не тянуло меня к ним. Глядя на них из мчащегося поезда, я не понимал их будней, их радостей и горя. Я даже не размышлял о них, чувствовал себя неважно и часто дремал.

В Кракове мы остановились. В полночь я стоял на часах, охраняя железнодорожные пути. Светили бесчисленные бледные звезды. Желтая луна появ­лялась и исчезала между облаками, становилась оранжевой и скрывалась в небе, посылая в послед­ний момент на землю какой-то зловещий свет, кото­рый постепенно исчезал во тьме. Я дрожал от холо­да, глаза слипались.

Вскоре поезд тронулся.

Утром мы прибыли в Ярослав7, новый погранич­ный город на реке Сан. Солдаты вышли из вагонов.

Сентябрьское солнце освещало платформу во­кзала маленького города. На другом берегу реки начиналось русское государство... Я сел на штабель из досок, устало подставляя лицо теплому солнцу, и смотрел на русских военнопленных, которые вели здесь работы. Бородатые лица, неряшливо спутан­ные волосы, пустые глаза и рваная красноармей­ская форма — все это создавало картину тоскливой печали. Пленные двигались лениво, неохотно. Ох­ранники кричали на них, били прикладами своих винтовок. Я не чувствовал ярости, глядя, как истяза­ли этих беззащитных людей, и не испытывал ника­кого сочувствия к ним. Я видел только их лень и уп­рямство, не зная еще тогда, что они голодали. Я ра­довался, что поездка заканчивалась и мы получали некоторую отсрочку. Более всего сейчас меня бес­покоила собственная участь.

Мы разгрузили вагоны и направились к казар­ме. Желтые дома с высокими окнами за пыльными деревьями создавали атмосферу солдатчины, служ­бы и беспорядка. Солдат разместили в пыльных уз­ких комнатах с клопами. Там нас сплотило общее голодное существование с тоской по далекой роди­не. А внутри каждый из нас оставался самим собой. Никакие мосты не соединяли одного человека с другим.

Изо дня в день мы выходили за ворота казармы, нагруженные ранцами, плащ-палатками, касками и винтовками. Следовали с песнями по асфальтиро­ванным улицам Ярослава и далее — к лесам и хол­мам. Пение и юмор позволяли нам забыть о голоде. Мы маршировали здесь, так как тогда не ожидали, что на войне получим совсем другие задания. Ходи­ли и в дождь и в жару. Когда ливни настигали нас, мы набрасывали плащ-палатки на каски. С них капа­ла вода, а с винтовок сочилась ржавчина.

Нередко по вечерам я отправлялся в город. Он не был чужд мне. Города не покинули мир, остав­шись на этом свете, и тогда я еще не видел разли­чия между ними. Это была скудная искаженная кар­тина немецкого маленького городка, без какой-ли­бо привлекательности, похожего на небольшие библиотеки. В трактирах здесь подавали очень хо­роший ликер. Я не хотел себя чувствовать солдатом среди побежденного народа, и это приводило меня к некоторой отчужденности, вызывая чувство стыда. Я часто думал, что несу ответственность за нище­ту здешнего народа, который повсюду встречал меня с оттенком незаслуженной ненависти. Я поку­пал фрукты и пирожки, чтобы разнообразить свою скудную трапезу, иногда музицировал на рояле или читал в солдатском доме, где была в нашем распо­ряжении довольно беспорядочно составленная биб­лиотека, затем я возвращался ночью с моими по­путчиками по затемненному городу. Мы сидели в дымных трактирах и пили красный приторный ли­кер. Смотрели вслед припозднившимся девушкам и женщинам, однако до знакомств дело не доходило. Меня привлекали светловолосые или темные, как цыганки, польки, однако я стыдился какого-либо проявления любви среди чужого народа, а пришед­шие в упадок бордели вызывали у меня только от­вращение. Эрос искал другие пути, проявляясь в наших солдатских шутках и непристойностях. Каж­дый, кто предавался своим воспоминаниям, вооб­ражал себя Казановой или Дон Жуаном. Только уме­ренность и скромная жизнь помогали нам справ­ляться с похотью. Так мы стали аскетами.

В большинстве случаев я оставался один в чи­тальном зале казармы, писал письма, сочинял эссе и стихотворения, заполнял свой дневник и пробовал себя, восстанавливая в памяти старинные легенды. От рассказов и фантазий я все чаще приходил к фи­лософии и мировым проблемам. Мы часто беседо­вали, и иногда эти беседы продолжалась до позд­ней ночи. Мы искали оправдание нашей судьбы. Но с каждым днем мучительная пустота заполняла ме­ня, так же как и тоска по родине, как скорбь заблуж­дающегося ребенка. В то время я одновременно по­глощал хлеб настоящего и рисовал для себя штрихи будущего.

Я был солдатом, как когда-то банковским чи­новником. Я рассматривал свой жребий как нелю­бимую профессию и таким образом выдерживал не­кую психологическую борьбу. Каждая перемена в жизни сначала очень тяжело давалась мне. Однако душа изобрела способ, с помощью которого мне удавалось преодолевать эти трудности. Я внушал себе, что будущее еще докажет мне свое преиму­щество. Я все больше отдалялся от действительно­сти и сознавал себя потерпевшим крушение и по­павшим на необитаемый остров. В свободные от муштры часы я уходил куда-то далеко от реальной жизни.

Очнувшись затем, я целыми днями предавал­ся своей участи и старался не терзать душу. Когда осенний шторм сгибал стволы пожелтевших де­ревьев, когда шумела красная листва и ветер сви­стел над холмами, дождевые тучи охотились за солнцем, сплошной пеленой покрывая небо, я снова чувствовал то опьянение, то светлое жизнеощуще­ние, которое отсылало меня к моим летним воспо­минаниям. Однако тоска о потерянной свободной жизни вновь проникала в мою душу, которая жажда­ла возвращения домой, к знакомой красоте моего личного мира. Я был одинок в этой чужой стране, где окружающий меня ландшафт, деревья и кусты получали более глубокий смысл и новое значение. Я пытался разгадать этот смысл, искал в нем что-то великое и воодушевляющее, убедительное и более осознанное, что позволяло мне легче переносить расставание с далеким домом. Скука, скорбь, необ­ходимость подчиняться неизбежному, которые одо­левали меня, отступали в сторону, когда я пытался уловить некий аромат востока, придать могущест­венные силы ландшафту, воспринять необычную ок­ружавшую меня действительность. Туда, дальше на восток, должны были мы продолжить свой марш. И ничего другого не ожидали.

Наша жизнь изменилась коренным образом, она на войне вступала в противоречие со всем тем, о чем мы думали и размышляли в мирное время. И чтобы преодолеть его, мы утешали себя тем, что просто надели маску, которая соответствовала сло­жившимся обстоятельствам и нашему долгу. Таким образом, каждый искал свой собственный путь и по­этапно справлялся со своими сомнениями.

Еще в древние времена люди поклонялись Богу. Однако, когда я столкнулся со своей печальной уча­стью, моя вера в него ослабела. Я не хотел стать слабым. Я и в нужде и в горе преклонялся перед его вездесущностью и считал, что из рук отца нашего я получил свой жребий, как наказание и как милость, утешаясь таинствами и обещаниями. Я сделал для себя вывод, что не стану признавать никакие при­казы, которые не соответствовали бы моим взгля­дам. Но когда я стал солдатом и мне сказали, что я лично не ответственен за свои действия, то я стал жить, думать и говорить как солдат. Казалось, это соответствовало житейской мудрости, опыту, люб­ви или смерти. Тогда для меня космическое про­странство стало заполняться не только ангелами, но и демонами, и личность Иисуса стала просто провозвестником чистой теории.

Теперь в своем безбожном мире я должен был обрести новые силы, которые определили бы мою точку зрения, мое содержание и составили бы ко­рень моей жизни.

Мурашки поползли по моему телу, когда я при­шел к этому выводу, но ложность своих поступков я воспринимал как героический нигилизм. Так я думал.

Жизнь была наполнена страданиями. Только смерть управляла теперь миром. Рождалась боль, человек изнурял себя тяжким трудом, заботами, скорбью, страхом и нуждой. Только смерть освобо­ждала его, только уничтожение им себе подобных возвращало свободу и мир. И было ужасно жить в этом мире, в обстановке бессмыслицы, жестокости и безбожного существования. Казалось, лучше бы­ло бы никогда не родиться. Всемирный потоп и ко­нец света могли стать единственным утешением. Последние боги должны были быть забыты, идолы разбиты, любовь искоренена, жизнь закончена. Об­ломки, мусор и пепел покрыли бы землю и лежали бы на ней так же открыто, как было и предначертано при ее создании. Однако живущие на земле все рав­но предпочитали бы существовать при этом закате вселенной и искать убежища, пусть в ужасе, на­смешках и пляске смерти, смехе и мучении. Пред­почли бы желать этой дьявольской жизни, пусть в скуке, горечи и собственной испорченности. Назы­вать эту жизнь прекрасной, умирать осознанно и свободно, примирившись со своей участью. При­знавать, что существует железная необходимость, которая непреклонно ведет человека по предназна­ченному ему пути, пусть даже жизнь будет бессмыс­ленно протекать, уходя прочь в песок. Необходи­мость все бросила на чашу весов, она презрела Бо­га и прославила смерть. И все же цветы не увяли в наших душах.

Только война могла вызвать у меня такие мыс­ли, и они стали основой всех перемен, произошед­ших в моей душе, да и во всем пространстве. К ним я возвращался при всех изменениях в моей судьбе. Круги, которыми я ходил вокруг Бога, не стали моим хождением вокруг смерти. Они были вообще Ничем. И не могли быть чем-то другим. Я надеялся на мою счастливую звезду, но она светила иным светом.

Я хотел открыть свою душу и с этим отправиться в свой дальнейший путь. Так или иначе, но я любил жизнь со всей ее красотой и добротой, какой бы жестокой она ни была. Жизнь была хороша во всех ее проявлениях, в нашем существовании с его тра­гедиями, рождением, очищающимся проклятьем и даже смертью. Я стремился к опасности и надеялся оказаться способным не уходить от нее, работать день и ночь, несмотря на все трудности, чтобы очи­стить на войне свое собственное «я». По эту сторону своих снов и мечтаний я надеялся перемениться и искать убежища у Бога, чтобы он оценил мою гор­дость и мое значение. Хотел выйти с честью из это­го карнавала убийств и пожаров, отбросив всякие иллюзии в слепую веру. И тем не менее я не отсту­пал от своего преступного желания оказаться отде­ленным от богов и ангелов и существовать при этом так, как хотелось мне и как я считал нужным. Я меч­тал преодолевать отчаяние, залечивать наносимые мне раны и смело вступать в борьбу с насмешками, не впадая в ярость. Однако, вероятно, это была все же только безумная маска человека, которую он на­дел, пытаясь избежать своей участи. Я добивался всего, что для себя придумывал. Но я не выдержал экзамена. Оказался не готов к тому, что должно бы­ло стать моей участью.

С бабьего лета начиналась осень. Но на реке Сан продолжалось наводнение. Мост у Ярослава был взорван во время отступления и лишь частично подремонтированный стал опасен для перехода. Течение частично разрушило опоры, и доски обру­шились в поток, дамба оказалась размытой и по­степенно обрушивалась.

Мы шли под моросящим дождем пилить строе­вой лес, чтобы потом укреплять им мост и дамбу. Город Ярослав исчезал в стене дождя. Размытые луга, пастбища, группы деревьев и хаты оставались у нас позади. К полудню мы подходили к реке. В темноте среди грозовых облаков на западе появи­лась радуга, а потом и бледное солнце послало свои лучи на поля. Лужайки на берегу отражались в мрачной, желтой и грязно-серой воде. Затопленные кусты поднимались из реки и собирали вокруг себя хлопья пены среди ветвей. Восточный ландшафт создавал у нас мрачное настроение: пустотой, ши­рокий, скрывавшийся в полумраке, дополняемый остатками сломанного моста. Все это создавало тя­желую картину для нас, чуждых этой стране, и поро­ждало ощущение потерянности. Теперь я ясно по­нимал, как далеко лежала от меня родина. Меня принимала чужая страна, где не было жизни, где можно было только умирать или вечно бродить, как Агасфер среди теней, привидений в хоре смерти и ночного ветра холмов, одиноко на краю земли. Только в палатке солдат мог кое-как прийти в себя. Ее ставили на одну ночь, потом разбирали и пере­носили на другое место. И только могила могла прекратить тоску и страдание, страх и одиночество. Здесь все бытие становилось сплошным заблужде­нием и казалось каким-то сном. Ни о какой роман­тике, ни о каких-то там приключениях не приходи­лось и думать. Месяц за месяцем однообразно шли по кругу. Все повторялось снова и снова. Лицо утра­чивало прежние черты, скрыв их под маской.

Итак, я вступал в свою новую жизнь, путаясь в заблуждениях и противоречиях.

Мы начинали нашу работу. С лодок и плотов проложили новые фундаменты, укрепили их сплав­ным лесом, восстановили опоры, натянули тросы и закрепили на дне камнями. Приходилось предпри­нимать отчаянные усилия, работая в бурных потоках воды и пены. Однако к вечеру мост был спасен.

Все это время нас опекали железнодорожники. Благодаря им мы впервые снова сытно поели. Луна освещала землю каким-то нереальным светом. Я с наслаждением вдыхал прохладный воздух, воспри­нимая его как посланца лучшей, более прекрасной жизни.

Я все время размышлял о будущем. Меня одо­левало непреодолимое желание познать все новое, странное и чужое, все то, что вновь вошло в мою жизнь. Тоска по прошлому чередовалась со стран­ным удовольствием ото всего, что противоречило мне и, казалось, насмехалось надо мной. Я ждал че­го-то невероятного, невозможного, что не соответ­ствовало моей натуре, пытаясь перебороть себя. Начал с того, что попытался видеть во всем, что происходило со мной, всего лишь интересное при­ключение, придуманное мною. Меня можно было унижать. Я позволял сталкивать себя в бурный по­ток и ждал, какое проплывающее мимо дерево спа­сет меня или же появится лодка, которая доставит

на берег. Я расценивал все эти мысли, как спаси­тельный авантюризм.

Неизвестное, все то, что предстояло мне, пока еще не проявлялось ни в какой форме. Я только го­товился к этой последней инстанции. Наконец она наступила.

Мы получили приказ двигаться дальше. Я без сожаления попрощался с Ярославом.

Печальная, однообразная страна оставалась по­зади. Бабье лето уходило с полей. Пылала огнем ржаво-красная листва на деревьях, пожухли кустар­ники и трава. Солнце поднималось в бескрайней ти­шине из завесы тумана. Время от времени мимо нас проплывали одинокие хутора. Разрушенные мосты и руины домов говорили о войне. Бесконеч­ные поля и деревни тянулись вдоль холмов, дети пасли скотину на лугах. Вдаль простирались широ­кие дороги. Поздняя осень погружала все это в пе­чальные краски. Деревни словно вымерли. Созда­валось впечатление, что и все их жители погибли.

В Фастове8 мы разгрузились. Я попрощался с поездом, в котором ехал, и всем, что было раньше в моей жизни. Свеча догорала...

РУССКИЕ СТРАСТИ

Россия. Здесь для нас на­чиналась война. Немецкие солдаты словно бы въез­жали в закрытую галерею русской страны и русского народа. Мы встречали только женщин и стариков, взрослые жители либо убежали, либо спрятались от победителей. Но если мы не верили раньше рас­сказам мужиков9, то теперь увидели все своими глазами. Этот многонациональный народ пережил много страданий в своей истории, хотя ему и не по­добало нести венец мученика. Так же, как и мы, он склонял голову перед законом. И не только раздо­ры, отчаяние, жестокость, унижение и многочислен­ные поборы составляли его страдание, о чем рас­сказывали нам наши писатели и поэты. Крестьянин, пребывавший в бедности и нищете, запущенности и лени, вечный раб нес свое безмолвное, животное горе под гнетом царей, кнута помещика, а в даль­нейшем и при советской власти, насильно согнан­ный в колхозы. Он страдал от жестокой зимы, от по­стоянных обманов и сам стал жестоким и хитрым. Находясь на перепутье между Азией и Европой, этот народ на протяжении ста прошедших поколе­ний имел постоянно одно и то же лицо.

Мы видели, в какой нужде и нищете пребывал русский крестьянин, а война, которую мы принес­

ли ему, еще усугубила его страдания. Преступная страсть забросила нас на его территорию. Мы мар­шировали.

Фастов. Перед железнодорожной станцией рас­кинулась большая равнина, от которой мимо не­больших холмов и полей шла прямая дорога. Впе­ред, и только вперед — это стало теперь нашей русской мелодией. Мы шли мимо полей, пашен и лугов. Очень редко попадался кустарник или же вдали виднелся дом. Солнце пылало, из-под наших сапог поднималась пыль. Мы тащили на себе каски, ранцы и винтовки. Шли, не соблюдая строя. Как только прозвучала команда на привал, падали на обочину дороги, на пыльную траву. По приказу с трудом поднимались и тащились дальше по дороге. Я сильно отстал, чувствовал себя плохо, вероятно, получив тепловой удар. В маленькой группе таких же отставших от общей колонны солдат, как и я, мы добрались до деревни, где рота стала на постой, и упали от усталости в каком-то амбаре. Мы были не в состоянии даже поесть, хотя и получили паек, только попили и заснули в свинцовой усталости.

Утром прибыли грузовики и скрасили нам мучи­тельный марш. Мы ехали к Киеву10, войдя в состав 14-й роты 279-й пехотной дивизии, 19-го пехотного дивизиона. Здесь я начал свой путь на войну, в рус­ское сумасбродство.

Ночь мы провели в Киеве. Но уже утром отпра­вились в путь. Еще не рассвело, когда мы, дрожа от холода, остановились надолго у моста через Днепр. Сильный ветер дул с реки. Колонны дивизии начали переправляться через Днепр. Лошади тянули ору­дия, машины с боеприпасами, палатками, ранцами и прочим имуществом сопровождали каждую из не­больших противотанковых пушек. В полдень поход­ная кухня проехала мимо колонны, и на первом же коротком привале повара стали выдавать горячую пищу. Где-то вдали проходил фронт. Нам сказали, что немецкие моторизированные войска преследу­ют русских. Мы не знали, куда идем и с какой це­лью. Вечером мы ставили палатки или ночевали в избах, на соломе, каждый раз падая от усталости.

Медленно, но верно шли мы навстречу гранди­озным сражениям. Солнце палило. Пот и пыль по­крывали лица, но этот марш и эта дорога, казалось, не имели конца. Низкие хаты, обмазанные изве­стью, располагавшиеся между фруктовыми деревь­ями и озерками, уходили в бесконечность. Краси­вые женщины в пестрых косынках частенько стояли босиком вдоль широких улиц. Мужчины попадались очень редко.

Мы все шли и шли. Ноги болели нестерпимо, дыхание было затруднено, и мы с трудом добира­лись до привала. Каждый вечер становился пере­дышкой от этого тяжелого марша. Я чувствовал се­бя чужим в этой стране. Россия.

Наконец нам предоставили день отдыха. Осве­щенная солнцем деревенька, вся в яблонях и то­полях, приняла нас. Мы смогли умыться и залечь спать, наше белье постирали и кое-что приготовили из реквизированных яиц и муки. Некоторые дома выглядели совсем неплохо, утопая в зелени садов. Но в большинстве случаев это были безобразные хижины, где четверо, шестеро или даже десятеро человек жили в одной тесной и низкой комнате. Они были построены из бруса, обмазаны глиной, а сты­ки заткнуты мхом. Внутри было сыро и неуютно. По­крашенные дома почти не встречались. Крыши, как правило, крыты соломой. В избах много места зани­мала выложенная из кирпича и обмазанная глиной большая печь, на которой спали жители. Мыши ше­лестели в соломе и в пыли на земляном полу. В по­мещениях можно было увидеть лишь скамьи вдоль стен и стол. Очень редко кровать или лежанка у пе­чи. В жилых домах содержались кролики и свиньи. Было полно клопов, которые одолевали нас ночью, и блох. Они не давали спать, а вши надолго посели­лись в наших мундирах. Пауки, мухи, мокрицы и та­раканы бегали по столам, по нашим рукам и лицам. Освещались избы керосиновыми лампами. Женщи­ны, когда мы входили в избы, зажигали свечи перед иконами и прятали Библию на маленьком угловом столике между искусственными цветами. На стенах висели литографии с изображениями мадонн и свя­тых. Иконы, обрамленные золотой фольгой, были помещены в деревянные ящики. Некоторые женщи­ны носили на груди маленький крест на цепочке и крестились перед едой. Их время проходило между сном и бездельем. Зимой никакие работы не ве­лись, осенью же ее было совсем мало. Вся их пища состояла из картофеля и кислого хлеба. В хозяйстве обычно имелось несколько куриц, гусей. Иногда ко­рова или свинья. Однако крестьяне были сильны и здоровы. Для этих людей все их существование казалось привычным и составляло каждодневную жизнь. Они едва ли замечали свою убогость, грязь и бедность.

Мы шли дальше.

Начались дожди. Наши сапоги скользили по траве и глине. Дороги размокли. Снег, град и штор­мовой ветер бесчинствовали в полную силу. С пер­вых чисел октября здесь уже начался зимний сезон. Улицы покрылись размокшим снегом, и мы с трудом пробирались далее от деревни к деревне. В Глухове отдыхали один день, затем ночевали в Кутоке и по­нятия не имели, где будем проводить следующую ночь.

Мы были баловнями судьбы и пока знали только ту цель, к которой должны были прийти. Война еще не коснулась нас, наши услуги ей пока не требова­лись, враг был пока далек, но путь, по которому мы шли, оказался довольно тяжелым. Мы шли, букваль­но утопая в грязи. Наши орудия и телеги с бое­припасами застревали в болоте, лошади падали, справляясь лишь с легкими грузами. Продовольст­венное снабжение почти прекратилось. Когда одна за другой начали падать лошади, их пристреливали. Мы заменяли их более выносливыми русскими ло­шадьми, которых отлавливали в поле или же рекви­зировали на крестьянских дворах. Лошади гибли не только от упадка сил, но и умирали с голоду, их кос­ти выпирали из тощих и грязных шкур11.

Наши плащ-палатки и шинели стали влажными, глыбы глины застыли на сырых сапогах. Ноги, по­стоянно мокрые, опухали и гноились. Этому способ­ствовали также укусы вшей. Но мы продолжали ид­ти, спотыкаясь и шатаясь. Вытаскивали телеги из грязи и тупо шагали и в ливень, и в мокрый снег, и во время ночных заморозков.

Нас спасали от отчаяния лишь рощи с соснами, буками, кустарниками ольхи, попадавшиеся среди равнины. Но затем дорога ширилась, и мы вновь утопали в болоте. Ночевали у крестьян, которые помнили немецких военнопленных Первой мировой войны. Они были очень любезны, старались нас уго­стить и жаловались на жизнь у себя на родине. Од­нако мы не имели возможности делать какие-либо сравнения.

Тронутые морозцем покрасневшие клены и вы­сокие березы с последними желтыми листьями осыпал легкий снежок. Но нам было не до красот природы. Мы были голодны. Повара резали круп­ный рогатый скот и свиней и повсюду реквизирова­ли горох, бобы и огурцы. Но этого жалкого продо­вольствия не хватало даже на полуденный суп. По­этому мы отбирали у женщин и детей последний кусок хлеба, курицу или гуся. Это позволяло нам по­полнять те незначительные запасы масла или смальца, которые еще оставались в полку. Мы на­гружали телеги шпиком и мукой, которые отбирали у населения. Пили крестьянское молоко и варили пищу в их же печках. Отбирали мед в ульях, искали и находили яйца. Ни на слезы, ни на мольбы, ни на проклятия никто не обращал внимания. Мы были победителями, война извиняла грабеж, требовала жестокости, и инстинкт самосохранения не отяго­щал совесть. Женщины и дети должны были носить воду, чтобы поить наших лошадей, следить за тем, чтобы в печах не угасал огонь, чистить картошку. Мы снимали с крыш солому для лошадей и для сво­их постелей или же прогоняли хозяев с их кроватей и спали на них сами.

Дорога теперь шла среди холмов. Деревни ста­новились еще более бедными, а грязи становилось все больше. Люди и лошади были на пределе своих сил. Грузовики и танки головных дозоров тонули в болоте. Движение останавливалось. Мы занимали очередную деревню и отдыхали в ней. Но больше всего страдали от голода. В животах было пусто. Приходилось поститься и терпеть невыносимые бо­ли в желудке.

В одной из деревень мы застряли на долгое время. Выгоняли женщин из домов, заставляя их ютиться в трущобах. Не щадили ни беременных, ни слепых. Больных детей выбрасывали из домов в дождь, и для некоторых из них единственным пристанищем оставалась только конюшня или ам­бар, где они валялись вместе с нашими лошадьми. Мы убирали в комнатах, обогревали их и снабжали себя продовольствием из крестьянских запасов. Искали и находили картофель, сало и хлеб. Курили махорку12 или крепкий русский табак. Жили так, не думая о голоде, который эти люди станут испыты­вать после того, как мы уйдем. Космодемьянское — так называлась эта деревня.

Тоска по родине окончательно овладела мной. Моя жизнь и мышление сосредоточились только на том, чтобы заснуть и не думать о голоде и холо­де. Во сне я постоянно проходил свой роковой путь. Русский марш уходил куда-то в потусторонний мир. Вспоминал все, что любил и о чем мечтал. Но все свои благородные порывы, как и самого Бога, готов был променять на кусок хлеба. В этом новом для себя мире я не имел друзей. Здесь каждый за­ботился только о себе, ненавидел того, кому доста­лась богатая добыча, ни с кем не делился, только менял что-то одно на другое, пытаясь обмануть сво­его товарища по несчастью. Никто не вел ни с кем никаких бесед. Более слабый становился беспо­мощным, которого все оставляли в беде. Все это уг­нетало меня, но я уже стал таким же жестоким, как и другие.

Мы замерзали. Снег пока еще тонким слоем ле­жал на дороге, однако мороз крепчал, и дороги на­конец становились проходимыми. Мы снова шли вперед. Время от времени вновь наступала отте­пель, и приходилось идти буквально вброд, прова­ливаясь до колен в топкое болото. Холод пронизы­вал все тело, однако о зимней одежде для нас никто не позаботился. Если кое-кто и носил шерстяные вещи, то они принадлежали лично ему. Платки, ша­ли, пуловеры, теплые рубашки и перчатки при каж­дой возможности отбирали у населения. Когда са­поги разваливались, то мы снимали их с ног стари­ков и женщин прямо на улице. Мучительный марш делал нас бесчувственными к чужому горю. Мы хва­стались тем, что удалось забрать у русских, и дели­лись впечатлением о том, как раздевали под писто­летом беззащитных женщин13.

Мы даже не ценили того, что эти русские делали для нас. А ведь зачастую, когда входили в дом, кре­стьяне одаривали нас махоркой, женщины добро­вольно несли пару-другую яиц, а девушки делили с нами молоко. А мы тем временем продолжали рыть­ся в каждом углу дома, забирая все, что удавалось найти. Мы не хотели этого, но нужда заставляла нас. Во всех приказах нам напоминали, что мы на­ходимся в побежденной стране и что мы господа этого мира. Мы продолжали идти вперед, линия фронта была еще далеко. Никто не интересовался нами. Ноги гноились, носки гнили, вши заедали нас, замерзающих, голодных, страдающих поносом, че­шущихся, больных дизентерией, желтухой и воспа­лением почек. Мы шлепали по грязи и тине, иногда ехали верхом или держали неподвижными пальца­ми вожжи измученных лошаденок. Но этот страш­ный марш продолжался.

Снова вошли в деревню, одну из тех бесчислен­ных, названий которых даже не запоминали. Насту­пила ночь, и мы в темноте завалились в амбар. Там была маленькая печка, она горела, но не давала те­пла. Солома была сырая, шинели и сапоги набухли. Мы лежали, дрожа от холода, истощения и ярости. Утром заняли дом, где только что умер ребенок. Женщины плакали над маленьким белым трупом и пели заунывные песни. Отец ребенка целовал его бледные руки и бескровный рот. И несмотря на это, обитатели дома встретили нас любезно и угощали тем, что бог послал. Никакого врача не было побли­зости, и я выписал свидетельство о смерти. Старый крестьянин поблагодарил меня. Он рассказывал о своей жизни, о долгих годах тюрьмы и ссылки в Си­бири, где он работал в цепях при суровом морозе. Мы не спрашивали, какое преступление он совер­шил. Его голубые глаза выражали покорность и доб­роту.

Плотник заканчивал строгать гроб из сырых досок во дворе. Женщины с песнями двинулись к мальчику, обрядили его в воскресную одежду, уло­жили на сено и вложили крест из двух сбитых доще­чек в сложенные руки. Потом они закопали гроб в саду. Никакого креста не поставили, и только хол­мик возвышался на голой земле. Родители, братья, сестра покойного и их друзья пришли на поминки, где им подали жареного цыпленка. Нас также при­гласили к столу. Хозяева этого дома оказались ис­ключительно гостеприимными, хотя мы и не были дороги им.

Курск14. Мы почти не видели города. Обшарили дома в поисках пищи и шерстяных вещей. У рабо­тающего русского пленного отобрали все его иму­щество и табак. Накурившись, наконец спокойно ус­нули в тепле.

В деревне за Курском мы получили довольст­вие. Немного зимней одежды, плащ-палатки, шапки и перчатки. Деревня носила название Буденовка. Слухи о близких боях уже доходили до нас. Вскоре мы подошли к линии фронта. Мы стояли в карауле в этой заснеженной стране. На морозе кое-кто уже отморозил ноги. Пришла почта, и мысли мои вновь сосредоточились на моей мирной жизни. В свобод­ное от службы время я читал и писал от утренней зари до захода солнца. Ночью мы спали в теплом доме. Снаружи стекла сковал мороз, свистел север­ный ветер. Белый снег мерцал при свете звезд. За­тем снова начиналась метель, заваливая снегом все вокруг дома. В душе моей наступил покой. Я смот­рел на темные ели, что высились у железнодорож­ной насыпи и освещались луной. Она посылала свой яркий свет на землю, которая приобретала какой-то синевато-коричневый оттенок. Падали звезды.

Однако иногда апатия охватывала меня снова. Впереди не было никакой надежды, я уже ни во что не верил, и даже война стала для меня какой-то

пустой. Все простое продолжало существовать, но великое уже уходило от нас. Жестокая необходи­мость говорила о том, что наше лучшее время ушло в прошлое.

Разведка заметила противника. Мы поднялись по тревоге и отправились в путь с целью занять по­селок Стешигри. Теперь для нас началась зимняя война на просторах русской земли15.

ЗИМНЯЯ ВОЙНА

Штурм Стешигри

Началось наше боевое кре­щение. Впервые мы услышали свист снарядов, треск пулеметов, рев минометных установок и раз­рывы гранат. И это уже была не игра. До этих пор, кроме сожженных деревень, подбитой техники, мо­гил и пожаров на нашем пути от Курска, мы не ви­дели настоящей войны. Правда, она уже тогда по­казала нам свое лицо. Однако теперь на наших гла­зах атакующие солдаты, сраженные пулями, падали на сырую землю. Лилась кровь, и брели по дорогам раненые. И если ранее мы не сделали из наших винтовок ни одного выстрела, то сейчас они уже по­шли в дело.

В первый же день, выйдя на линию фронта, мы атаковали одну из деревень. Защищавшие ее рус­ские быстро оставили свои позиции и бежали. Впрочем, и я потерял мою роту. Когда мы выходили из грузовиков, которые оставались в укрытии, я увидел плачущего солдата, который сидел в снегу. Он отморозил ноги и был не в силах идти дальше. Лошадь, которую он вел, упала. Я с трудом поднял ее, вывел на улицу и по следам добрался до дерев­ни. Замерзший, постучался в первый же дом и по­

просил дать мне чего-нибудь поесть. Я не знал, что несколькими домами дальше ночевали русские сол­даты, которых разбудили выстрелы нашей атакую­щей роты.

На следующее утро я присоединился к своим. Вскоре нас обстрелял показавшийся у станции бро­непоезд, и мы зарылись по шеи в снег. Ничего дру­гого не оставалось, как только молиться. Но мы не молились о спасении своей жизни, мы просили у Бога только того, чтобы он придал нам мужества, которое позволило бы нам сохранить гордость муж­чины, а не труса. Трусость была хуже смерти, и да­же я, мирный человек, презирал каждого, который дрожал за жизнь и хотел избежать своей судьбы. Я был готов к любым испытаниям. Таков был смысл нашего существования в то время. И в душе среди всего этого ужаса и хаоса продолжало оставаться чувство какой-то детской бравады.

Наши орудия ничего не могли сделать с этим стальным чудовищем, которое, однако, вечером ушло вслед за отступающими русскими войсками. В полночь мы уже шли по улицам занятой деревни мимо горящих домов и изб, нарушив мирный сон местных жителей. Голодные солдаты входили в уце­левшие дома, и крестьяне выносили им хлеб и моло­ко. Но этого военным было недостаточно. Солдаты хотели меда, — и находили его, разоряя ульи, — му­ки и сала. Крестьяне умоляли оставить им хоть что-нибудь на пропитание, женщины плакали. В страхе перед голодной смертью один из крестьян попытал­ся отнять у солдата награбленное, но тот размоз­жил ему череп прикладом винтовки, застрелил жен­щину и в ярости поджог дом. Шальной пулей он был убит в ту же ночь. Впрочем, мы не искали божьего суда на войне.

На второй день русские упорно оборонялись. Только шаг за шагом наши части продвигались впе­ред. Я оставался в обозе с пулеметом, защищая ма­шины с боеприпасами. Бесконечные часы стояли мы в снегу и ледяной каше на сильном ветру и ели замерзший сотовый мед. Хлеба и воды нам не хва­тало. Я уже не чувствовал ног. Солдаты отморозили пальцы ног, уши и руки, когда носили ящики с бое­припасами. Они порой не замечали, как кровь за­стывала в конечностях. Часами должны были они лежать неподвижно в снегу, в то время как снаряды противника со свистом пролетали над ними. Снача­ла мы были злы и чрезмерно раздражительны, но потом становились безразличными ко всему и тупы­ми. Наконец нашим войскам удалось продвинуться. Был захвачен небольшой хутор, но русские сожгли его перед своим отступлением. Мы нашли солому, расстелили ее в овражке, положили плащ-палатки и заснули, прижавшись друг к другу. Ноги были ледя­ными, но сон оказался сильнее холода. Но те, кто приходил с передовых позиций, не решались ло­житься. Они видели наши побелевшие лбы и спра­ведливо опасались тотального обморожения. В кон­це концов они растолкали нас. Зажгли костры, сгру­дились вокруг и время от времени бегали, не отходя от огня, ожидая наступления дня. Тьму ночи проре­зывали кроваво-красные огни горящих вокруг дере­вень, лишь холмы оставались невидимыми. Над ни­ми звучал беспрерывный гром разрывающихся сна­рядов. Эта обстановка приводила меня к какому-то странному безразличию.

Поступил приказ к дальнейшему продвижению. Мы вышли по направлению к Стешигри и вскоре за­няли первые высоты без какого-либо сопротивле­ния русских. Я, нагруженный пулеметом, отстал вместе с двумя приятелями, так как мы очень ос­лабли во время ночевки в деревне и не могли вы­держать темпа марша. С холмов был виден малень­кий город Стешигри в долине и ряды домов на вы­сотах вокруг него.

Мы лежали в снегу среди группы пехотинцев из другой части. Русские вели беспорядочный стрел­ковый огонь, который в любой момент мог накрыть нас. Мы вынуждены были лежать неподвижно, не предпринимая никаких действий, и были совершен­но беззащитны. Не что иное, как пушечное мясо.

Внезапно один из нас поднялся. Никто не давал такой команды, но мы вскочили вслед за ним, об­легченно вздохнув. Этот поступок был совершенно неосознанным и вовсе не свидетельствовал о на­шей храбрости. Просто мы уже не могли лежать в снегу, измотанными от холода и безделья, в каком-то напрасном ожидании. Нас охватило безумие, ра­дость от возможности двигаться, какое-то вооду­шевление и скорее даже опьянение. Мы не боялись ни смерти, ни опасности, хотя действия наши были бессмысленными.

Некоторые из нас падали, сраженные пулями. Раздавались крики раненых. Но мы ни на что не об­ращали внимания и, как одержимые, бросились в атаку на врага. В конце концов, несмотря на пуле­метный огонь и снаряды, ложившиеся вокруг нас, достигли окраины города и вломились в первые же дома. Безжалостно расстреливали жителей и спеш­но нагружали вещевые мешки легкой добычей: ме­дом, салом, сахаром, свежим хлебом. В это же вре­мя в соседнем доме русские оказали решительное сопротивление нашим солдатам и не оставили ни­кого в живых.

В конце концов русские оставили город. Насту­пила ночь. Наши части, вошедшие в Стешигри, за­нимали горящие фабрики и элеваторы. Мосты взле­тали на воздух, минометы еще продолжали обстре­ливать нас, но мы уже не заботились об этом.

Мы заходили в дома и погружались в сон, даже не выставляя часовых.

На следующий день мы увидели руины горев­ших домов. Улицы были покрыты мусором, битым кирпичом, осколками стекла и обугленными балка­ми. Мы наслаждались днями отдыха.

В первую ночь простые люди отнеслись к нам радушно. Они угощали нас, стирали мундиры, одал­живали свои подушки и одеяла, как в хорошем лаге­ре. Мы относились к этому с пониманием и безгра­нично доверяли им. Эти дни проходили как во сне. Если мы и вспоминали о боях, то чувствовали ка­кую-то смесь ужаса и разочарования. Борьба, опас­ности и близость смерти теперь уже не пугали нас, и мы не думали об ужасах войны. Она не потрясала и, пожалуй, даже увлекала, хотя ужас преследовал нас повсюду. Мы не знали, ожидали ли нас жесто­кие сражения, разочаровала ли быстрая победа. И все же какой-то внутренний голос утверждал, что для нас было бы лучше попасть в плен или получить ранение. Не бои заставляли нас страдать, а морозы и ожидание чего-то неизвестного. Лишь после того, как мы долго пробыли на войне, ужас стал охваты­вать нас при виде множества убитых и умирающих вокруг.

В то время я сумел быстро преодолеть себя. Старался по возможности оставаться в одиночест­ве, пребывал в бескрайней апатии и старался, что­бы меня ничего не задевало...

Мы остановились в доме, где жили две молодые женщины, которых мы называли дочерьми мировой революции. Их гордость, вопреки простоте обраще­ния, производила на нас большое впечатление. Они как будто бы чувствовали союз, который связывал их ровесников, в то время как война разделяла их. У нас с ними было много сходного в их желаниях, настроениях и умении находить с чужими людьми общий язык. Некоторая таинственность не мешала нам жить с ними в мире. Мне даже хотелось бы встретить их в конце войны.

С нашим реквизированным медом, хлебом и картофелем мы готовили с ними совместный празд­ничный обед, весело болтая о чем попало.

Последний вечер в Стешигри мы провели в се­мье землевладельца, которая всю свою жизнь зани­малась жилищным строительством. Хозяин показы­вал нам альбом фотографий дореволюционного времени. Сильный здоровый старик, дворянского происхождения и патриархальных взглядов, пред­ставил своих дочерей, нежных, простых девушек, которых он держал в своих руках, как будто бы они все вместе нашли убежище в этом чуждом для них мире и старательно оберегали свое прошлое, свою ушедшую молодость. Он сначала насмешливо спел Интернационал, а затем сквозь слезы царский гимн, песню о Стеньке Разине16 и духовные песнопения.